Читать книгу Ближневосточный конфликт: детонатор кризиса мирового рынка (Турсунали Хусанов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Ближневосточный конфликт: детонатор кризиса мирового рынка
Ближневосточный конфликт: детонатор кризиса мирового рынка
Оценить:

3

Полная версия:

Ближневосточный конфликт: детонатор кризиса мирового рынка

Второй канал — опционный рынок, зеркало ожиданий. Стоимость опционов колл на нефть (страховка от роста цен) в периоды эскалации подскакивает с 3–5 до 15–20 долларов за баррель: рынок платит за страховку от катастрофы, и эта плата сама становится фактором цены. В 2026 году спрос на «хвостовую» защиту от $150+ был устойчивым даже в июне, на дне цен — трейдеры, пережившие март, больше не верили в мир.

Третий канал — физическое хранение. Когда рынок ожидает роста цен, кривая фьючерсов переходит в контанго (будущие цены выше текущих), и трейдерам становится выгодно покупать нефть сейчас и хранить её — в том числе в танкерах на рейде. В периоды пиковых страхов объём плавучих хранилищ вырастал на 300 %, достигая 150 млн баррелей. Эта нефть изымается из рынка, сокращая текущее предложение и дополнительно подогревая спотовую цену.

От нефтяной спекуляции к инфляции издержек: цепочка распространения

Остался главный вопрос для экономики: как рост биржевых цен превращается в общую инфляцию? Цепочка включает пять звеньев, и 2026 год позволил пронаблюдать каждое с цифрами.

Первое звено — топливо и транспорт. Бензин и дизель дорожают на заправках в течение двух-четырёх недель после роста биржевых котировок, а транспортная составляющая присутствует в себестоимости любого товара. В 2026 году средний бензин в США превысил 4 доллара за галлон уже в марте и, после июньского провала, вернулся к этой отметке в июле — скорость прохождения шока сократилась до дней, поскольку заправочные сети научились переоценивать топливо внутри дня.

Второе звено — промышленные товары. По оценкам ОЭСР, эластичность промышленных цен к нефти составляет 0,2–0,25: рост нефти на 10 % добавляет 2–2,5 % к ценам производителей в течение полугода. В 2026 году сверх нефти добавились прямые удары: повреждение нефтехимии залива вывела из баланса часть полимеров и удобрений, и промышленная инфляция получила два независимых импульса.

Третье звено — продовольствие. Сельское хозяйство зависит от дизеля, удобрений (производимых из газа) и логистики; по оценкам МВФ, до 30 % всплеска мировых продовольственных цен 2022–2023 годов объяснялось именно энергетической составляющей. Весной 2026 года механизм сработал в полный рост: прервались поставки удобрений из региона (включая Иран), подорожали дизель и фрахт, а в апрельских моделях пшеница оценивалась в +180 % к февралю. Эксперты ООН предупреждали о риске голода для до 400 млн человек в 25 странах к концу года; в Египте начались хлебные бунты, в Бангладеш — голод в лагерях беженцев, в Нигерии фермеры блокировали дороги.

Четвёртое звено — услуги, только кажущиеся неэнергоёмкими: авиабилеты, доставка, отдых реагируют на топливо напрямую (авиакеросин следует за нефтью с лагом в недели), а дальше инфляция расползается по экономике через зарплаты и аренду.

Пятое, самое сильное и опасное звено — инфляционные ожидания. Когда потребители и компании видят дорожающее топливо, они начинают закладывать инфляцию в свои решения, и шок из одноразового превращается в самоподдерживающийся. Индексы G20 в 2026 году достигали ~4 % при прогнозе роста мировой экономики, срезанного с 3,4 % до 2,5–2,8 %. Монетарный финал цепочки предсказуем и жёсток: ФРС в условиях повторной инфляции откладывала смягчение, поднимая стоимость кредита; аналитики оценивали риск рецессии в 30 % и рост безработицы до 4,6 %. Локальная война в заливе достигла процентной ставки в Вашингтоне.

Количественная иллюстрация: эпизоды 2024–2026 годов

Чтобы увидеть, насколько спекулятивный канал способен доминировать над физическим, достаточно сравнить эпизоды трёх лет. Сентябрь 2024 года: хуситы ударили по саудовскому терминалу Рас-Тантура. Физический ущерб сократил поставки на 0,2 % мирового объёма — а цена Brent за неделю выросла на 7 %. Соотношение «спекулятивный эффект / физический» — минимум десять к одному. Ноябрь 2024 года: Иран провёл военно-морские учения с захватом условного танкера. Ни одного барреля не было потеряно — но цены прибавили 9 % за две недели: чистая спекулятивная реакция на демонстрацию возможностей. Январь 2025 года: из-за атак в Красном море европейский импорт дизеля из Азии и Ближнего Востока сократился на 15 % за месяц; дефицит был реальным, цена дизеля в Роттердаме выросла на 40 % — но примерно половину роста внёс спекулятивный компонент: трейдеры закладывали ожидание дальнейшего ухудшения, которое в полной мере не реализовалось.

2026 год дал этой пропорции прямое измерение. Июньский меморандум снял угрозу блокады — и Brent за недели вернулся с 90+ к 70–73 долларам. Разница между «войной» и «миром» в 20–25 долларов за баррель — это рентген геополитической премии, которую в 2024 году оценивали косвенно. Июльское возобновление ударов добавило бензину 13 центов за неделю — за неделю, в которой физический баланс почти не изменился. Соотношение «финансовая реакция / физический ущерб», оценивавшееся в 2024 году как «не менее десяти к одному», в 2026-м стало измеримым в реальном времени — и, что важнее, управляемым: стороны конфликта осознанно использовали премию как рычаг (Иран — угрозами пролива, США — демонстрацией силы), а дипломатия всё чаще включалась тогда, когда премия становилась неподъёмной для собственных избирателей.

Обратная связь: как дорогой дизель убивает промышленность

Дизель — рабочая лошадка мировой экономики: грузовики, сельхозтехника, генераторы, морской транспорт. Когда дизель дорожает на 40 %, маржа автоперевозок исчезает, фермеры сокращают посевы, а европейская химия (BASF, Bayer) переносит производство туда, где энергия дешевле, — в США и Китай. Весной 2026 года этот механизм сработал без остатка: остановка 70 % химических мощностей Германии — это не временная пауза, а начало перманентной деиндустриализации, поскольку возвращение производства после такого шока экономически нецелесообразно даже при нормализации цен. Таким образом, спекулятивный канал — не биржевая «накрутка», а механизм, превращающий геополитический страх в закрытые заводы и потерянные рабочие места: начинается деиндустриализация.

Вывод по разделу 1.4. Спекулятивный канал множит геополитический страх: биржевая реакция в десять и более раз превышает физический ущерб, а через пятизвенную цепочку (топливо → промышленность → продовольствие → услуги → ожидания) нефтяной шок превращается в общую инфляцию издержек. Год 2026 сделал видимым главное: геополитическая премия перестала быть «компонентом цены» и стала отдельной строкой в бюджете каждой семьи и каждого центрального банка. Именно поэтому цены 2024–2026 годов росли даже там, куда физически не дошёл ни один беспилотник.

1.5. Исторические уроки: как проливы меняли мир раньше — и чем война 2026 года отличается от всей истории

Суэцкий кризис 1956: рождение супертанкеров

26 июля 1956 года египетский президент Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал. Британия, Франция и Израиль ответили военной интервенцией, но под давлением США и СССР были вынуждены отступить. Канал оставался заблокированным до апреля 1957 года, а затем — снова в 1967–1975 годах после Шестидневной войны. Экономический эффект был двойственным. С одной стороны, обход мыса Доброй Надежды увеличивал расстояние от Саудовской Аравии до Нью-Йорка с 8 288 до 11 755 морских миль, взвинчивая фрахт. С другой — кризис породил эру супертанкеров (VLCC): судоходные компании начали строить гигантские танкеры вместимостью 200 000–300 000 тонн, которые и без того не проходили через Суэц. Таким образом, попытка сохранить контроль над каналом ускорила создание технологии, сделавшей канал менее критичным для нефтяных перевозок.

Нефтяное эмбарго 1973: ОПЕК как политическое оружие

17 октября 1973 года страны ОПЕК объявили эмбарго на поставки нефти в страны, поддерживающие Израиль. Цена выросла с $2,90 до $12,00 за баррель — более чем в четыре раза. В США возникли очереди на заправках, промышленность перешла на трёхдневную рабочую неделю. В Японии, импортировавшей 99 % нефти, начался валютный кризис. Институциональный ответ оказался долгосрочным: в 1974 году создано Международное агентство по энергетике (IEA), введены стратегические нефтяные резервы (SPR), механизмы совместного реагирования. Именно эта инфраструктура, полвека спустя, сгладила пик войны 2026 года: без координированных высвобождений резервов март 2026-го мог повторить масштаб 1973-го.

Иранская революция 1979: религиозный шок

Исламская революция свергла шаха Пехлеви — второго по величине экспортёра нефти в ОПЕК. Производство в Иране рухнуло с 6 млн баррелей в день до 1,47 млн. Цены выросли с $13 до $39 за баррель. В США инфляция превысила 13 %, ФРС подняла ставки до 20 %, вызвав рецессию 1980–1982 годов. В Великобритании «зима недовольства» 1978–1979 привела к падению правительства и приходу к власти Маргарет Тэтчер. Урок 1979 года — урок скорости вторичных эффектов: энергетический шок стал монетарным кризисом за кварталы.

Война 1991: коалиция и контроль над проливами

Вторжение Ирака в Кувейт 2 августа 1990 года впервые сделало контроль над проливами явно заявленной стратегической целью. Коалиция под командованием генерала Шварцкопфа провела воздушную кампанию и 100-часовую наземную операцию. Потери поставок в пике составили 4,3 млн баррелей в день, цены выросли с $17 до $36 за баррель.

Важнейшим последствием стало закрепление роли США как «гаранта безопасности проливов» — базы в Катаре, Бахрейне, Кувейте и ОАЭ стали постоянными. Год 2026 года поставил под вопрос саму эту роль: гарант, наносящий двенадцать ночей ударов подряд по берегам пролива, которым он гарантирует безопасность, — это новая, не разобранная в учебниках конфигурация.

COVID-19 и «Ever Given» 2021: стресс-тест цепочек

23 марта 2021 года контейнеровоз «Ever Given» (400 м, 20 000 TEU) сел на мель в Суэцком канале, перекрыв его на шесть дней. Более 400 судов оказались в очереди, общий груз оценивался в $9 млрд в день. По данным Allianz Research, шестидневная блокада сократила глобальную торговлю на 0,2–0,4 % годовых.

Инцидент обнажил уязвимость системы Just-in-Time: компании, хранившие минимальные запасы, оказались неспособны компенсировать даже недельную задержку. Война 2026 года превратила этот стресс-тест в норму: задержки в 14+ дней стали фоном, а не инцидентом.

Украина и Красное море 2022–2025: новая эра

Блокада Чёрного моря российским флотом в 2022 году и атаки хуситов в Красном море с ноября 2023 года продемонстрировали новый тип конфликта: использование военно-морской силы для экономического принуждения. Кумулятивный эффект блокады Красного моря к середине 2025 года оценивался в $50–70 млрд дополнительных логистических издержек. Это не повторение 1973 года, а качественно новый феномен: гибридная война, где логистика становится оружием.

Война 2026 года: прецедент, которому нет номера

Война США–Израиль–Иран 2026 года — крупнейший шок предложения с 1970-х годов, но сравнение по одной цене неполно. Каждый исторический шок оставлял след в институциональной архитектуре: Суэц породил супертанкеры, эмбарго 1973-го — IEA и стратегические резервы, война 1991-го — американский военно-морской гегемон, пандемия 2020-х — осознание рисков цепочек.

Кризис 2023–2026 годов, вероятно, станет точкой бифуркации для страховых механизмов, модели Just-in-Time и самой роли гаранта проливов.


Таблица 1.6 — Шоки предложения в сравнении: 1973–2026


Шок

Потеря предложения

Цена до / после

Время разгона цены

Отличительный признак


Эмбарго 1973

~5 %

$2,9 → 12

Месяцы

Рождение МАЭ и SPR


Революция 1979

~5–7 %

$13 → 39

Кварталы

Монетарный кризис, ставки 20 %


Кувейт 1991

4,3 млн б/с

$17 → 36

Недели

Конвои и гегемония США


Абкайк 2019

5,7 млн б/с (восстановлено за недели)

+19 % за день

Дни

Быстрое восстановление


Украина + Красное море 2022–2025

Эпизодические

$70 → 95 с премией

Недели

Негосударственные акторы


Война 2026 (Ормуз)

12–15 % в пике (транзит −60–80 %)

$70 → 126–139

Три недели

Синхронность фронтов, ядерный фактор, скорость дипломатии


Обобщение по EIA, IEA, аналитическим обзорам; оценки для 2026 г. — по событиям года.

Три отличия делают войну 2026 года новым типом события, а не эпизодом старой серии. Первое — скорость: то, что в 1973 году занимало кварталы (вчетверо дороже), в 2026-м произошло за три недели (удвоение), потому что финансовый и страховой каналы стали быстрее физической логистики. Второе — синхронность: никогда прежде государственная война (США–Иран), партизанская война на море (хуситы), региональный фронт («Хезболла») и континентальная война (Украина) не сжимали энергетические и логистические узлы одновременно; обходных мощностей не хватило именно поэтому. Третье — политическая экономия: в 1973 году цены бензина били по потребителям, но не по легитимности президента в режиме реального времени; в 2026 году каждый цент на заправке мгновенно становился пунктом рейтинга, а раскол элит — предметом расследований и угрозы импичмента. Энергетический шок перестал быть экономическим событием с политическими последствиями и стал политическим событием с экономическими измерениями.

Институциональный след войны уже просматривается: пересмотр роли военных конвоев (премия не падает от конвоя), ускоренное строительство трубопроводных обходов (Саудовская Аравия расширяет восточный маршрут до 7 млн б/с, Катар ведёт переговоры о трубе к Красному морю — проект, ещё недавно экономически немыслимый), расширение Северного морского пути, реформа механизмов war risk и дискуссия о гарантиях свободы судоходства под эгидой ООН. Глава 1 завершает географический и исторический фундамент исследования. Глава 2 покажет, как эти шоки трансформировались в экономические издержки через механизмы страхования и логистики — и как страховая премия стала отдельным участником войны.

1.6. Малаккский пролив: артерия Азии и китайская дилемма

География и масштаб

Малаккский пролив, расположенный между Малайзией, Индонезией и Сингапуром, — самый загруженный пролив в мире. Через него проходит около 24 млн баррелей нефти в день (больше, чем через любой другой пролив) и около четверти всего мирового контейнерного трафика. Ширина в самом узком месте — 2,8 км, глубоководный фарватер — ещё уже. Сингапур, Малайзия и Индонезия координируют патрулирование, но масштаб трафика делает полный контроль невозможным.

Китайская дилемма: из метафоры — в текущую экономику

Для Китая Малакка представляет стратегическую уязвимость экзистенциального масштаба: около 80 % китайского импорта нефти проходит через этот пролив. Китайские стратеги называют это «Малаккской дилеммой» (Malacca Dilemma): в случае блокады китайская экономика оказалась бы парализована в течение нескольких месяцев. В ответ Китай развивает альтернативные маршруты: Бирманский трубопровод, Пакистанский коридор (CPEC), Северный морской путь. Однако ни один из них не способен полностью заместить Малакку в обозримом будущем.

Война 2026 года перевела дилемму из разряда военных планов в разряд текущей экономики. Пекин понял, что его стратегические резервы (400–500 млн баррелей, 30–40 дней потребления) и альтернативные маршруты в совокупности покрывают лишь часть импорта на горизонте полноценного кризиса: закупки российской и иранской нефти по суше (через Казахстан) шли полным ходом, но объёмов недостаточно. Цена независимости оказалась ценой зависимости от двух санкционных поставщиков — новая форма той же уязвимости.

Риски: от пиратства до стратегической блокады

В 2000-е годы пиратство в проливе достигало 200+ инцидентов в год. К 2024 году, благодаря координированному патрулированию, число инцидентов снизилось до 20–30. Однако стратегический риск остаётся: в случае конфликта в Тайваньском проливе Малакка может стать зоной блокады. Страховые премии в проливе остаются низкими (0,01–0,03 %), и JWC не включает его в Listed Areas — риск считается управляемым, пока не случится эскалация. Но теперь это читается иначе: сам факт, что США обсуждали вторичные санкции против китайско-иранской торговли, а китайские специалисты работали на иранских объектах, — делает Малакку потенциальным чекпоинтом прямого противостояния сверхдержав. Урок 2026 года для Пекина сформулирован жёстко: пролив, который не закрыт сегодня, — это резервная артерия, которая станет главной завтра.

Вывод по разделу 1.6. Малакка — не просто логистический узел, а геополитический чекпоинт для всей Азии. Война 2026 года не закрыла его, но раскрыла роль: его блокада ударит по Китаю сильнее, чем по любой другой стране, и именно поэтому Пекин инвестирует десятки миллиардов в альтернативные маршруты — признавая уязвимость, но не решая её полностью. Если Ормуз 2026 года — кризис уже случившийся, то Малакка — кризис отложенный.

1.7. Суэцкий канал и Босфор: мосты, врата и посредники

Суэц: экономика в цифрах

Суэцкий канал сокращает морской путь из Европы в Азию на 8 000–9 000 км. В первой половине 2025 года через канал проходило в среднем 4,9 млн баррелей нефти в день, а также значительный объём контейнерных грузов и СПГ. Доходы Египта — $8–10 млрд в год, что делает канал критически важным для египетской экономики. Однако канал физически не способен пропускать самые крупные супертанкеры (VLCC), ограничивая его роль в нефтяной торговле.

Инцидент «Ever Given» 2021 года и блокада Красного моря 2023–2025 показали, что Суэц уязвим не только для военных конфликтов, но и для аварий и гибридных угроз. Когда 70 % флота уходит в обход Африки, доходы Египта падают на 40–50 %, что создаёт политическую нестабильность и, в свою очередь, новые риски для канала. Война 2026 года добила то, что начали хуситы: Египет, импортирующий продовольствие и топливо, вошёл в зону финансовой нестабильности — и именно Египет стал одной из первых точек продовольственных бунтов. Канал, создававшийся как сокращатель пути, превратился в индикатор: его загрузка теперь измеряет глубину любого ближневосточного кризиса быстрее, чем правительственные заявления.

Босфор: суверенитет и Конвенция Монтрё

Босфорский пролив (вместе с Дарданеллами) соединяет Чёрное море со Средиземным. По Конвенции Монтрё 1936 года проливы находятся под суверенитетом Турции, которая контролирует проход военных и торговых судов. Конвенция ограничивает тоннаж военных судов нечерноморских держав и запрещает их пребывание в Чёрном море более 21 дня.

В контексте украинского конфликта 2022–2025 годов Босфор приобрёл стратегическое значение. Турция, член НАТО, закрыла проливы для военных судов, направляющихся в Чёрное море, что не позволило НАТО направить флот для защиты украинских портов. Однако торговые суда, включая зерновозы, продолжали проходить. Война 2026 года добавила Босфору роль посредника: Турция стала одним из каналов переговоров (наряду с Оманом, Катаром и Ираком) и одновременно — одним из «нарушителей» санкционного контура, закупая иранскую нефть через посредников. Босфор показал свою двойную природу: врата, которые могут закрыться для флотов, остаются открытыми для торговли и дипломатии — и именно это делает Турцию ключевым swing-игроком эпохи.

Вывод по разделу 1.7. Суэц и Босфор — два полюса проливной геополитики. Суэц — это коммерческий мост и барометр: он измеряет давление кризиса и сам становится его жертвой второго порядка. Босфор — это военно-политические врата и клапан: он регулирует давление, пропуская торговлю и дипломатию даже тогда, когда закрыт для флотов. Проливная геополитика 2026 года — это уже не география пяти точек, а система, в которой каждый узел научился компенсировать (или усиливать) шок соседа.

1.8. Заключение: проливы как барометр глобальной стабильности

Пять ключевых проливов — Ормуз, Баб-эль-Мандеб, Малакка, Суэц и Босфор — образуют систему, в которой уязвимость одного звена немедленно влияет на остальные. Блокада Баб-эль-Мандеб перенаправляет трафик вокруг Африки, увеличивая нагрузку на Малакку и сокращая доходы Суэца. Угроза Ормуза усиливает значение Северного морского пути. Контроль Турции над Босфором определяет военно-морскую стратегию в Чёрном море.

Эта взаимосвязанность делает проливы не просто географическими объектами, а индикаторами глобальной геополитической стабильности: их судьба отражает судьбу международного порядка в целом. Кризис 2023–2026 годов показал, что даже негосударственные акторы, вооружённые дронами стоимостью $50 000, способны создавать системные шоки, сопоставимые с действиями сверхдержав — а государство, вооружённое минами и баллистикой, способно создавать шоки, сопоставимые с эмбарго 1973 года, за считаные недели. Глава 1 завершает географический и исторический фундамент исследования. Глава 2 покажет, как эти шоки трансформировались в экономические издержки через механизмы страхования и логистики — и как страховая премия стала отдельным участником войны.

1.9. Сценарии будущего: фактическая калибровка и горизонт 2026–2027 годов

Сценарный блок этой книги (контролируемая деэскалация / хроническая нестабильность / тотальная блокада / технологический прорыв) получил уникальную проверку: за полгода 2026 года мир побывал в трёх из четырёх сценариев. Февраль–март — элементы тотальной блокады: транзит −60–80 %, Brent 120–139 и выше на панике, моратории страховщиков, пессимистичные модели 210–248 долларов и минус 5–7 % мирового ВВП. Апрель–июнь — хроническая нестабильность с дипломатическим окном. Июньское перемирие — заход в сценарий контролируемой деэскалации, который не удержался: уже в первые дни июля нападения на суда и новые удары вернули премию. Только технологический прорыв остался делом будущего.

Чему научила проверка

Прежде всего — параметрам потерь. Сценарий хронической нестабильности прогнозировал −0,3–0,5 % ВВП ежегодно; фактическое сокращение глобального роста с 3,4 % до 2,5–2,8 % (то есть −0,6–0,9 п.п.) показало, что синхронность фронтов удваивает сценарные цифры. Сценарий тотальной блокады (Brent 150–200, рецессия −2–3 % ВВП) частично материализовался по цене на спотовых всплесках, но не по длительности — благодаря меморандуму и встроенным буферам (SPR, IEA). Главный вывод калибровки: лаг между дипломатическим событием и ценой сократился до дней, что делает прогнозирование менее важным, чем готовность к развороту. Второй вывод: стороны договариваются не когда побеждают, а когда премия риска становится неподъёмной для собственных избирателей — геополитическая премия стала инструментом принуждения к переговорам.

Сценарий 1: контролируемая деэскалация (вероятность повышена июньским прецедентом)

Локализация военных действий и минимальная безопасность маршрутов под международным контролем. Страховые премии частично снижаются, но не возвращаются к допандемийным уровням: «гистерезис» сохраняет war risk premium для Баб-эль-Мандеба на уровне 0,2–0,3 % (против 0,05 % до 2023 года), для Ормуза — 0,3–0,4 %. Фрахтовые ставки снижаются с пиковых уровней, но остаются вдвое выше «нормальных». Brent стабилизируется в диапазоне 75–85 долларов с премией 5–8 долларов. Мировой ВВП теряет 0,2–0,3 % ежегодно на протяжении 2026–2027 годов. Июнь 2026 года показал, что этот сценарий технически достижим — но июль показал, что он неустойчив без выхода на режим ядерной программы, который был бы принят обеими сторонами.

Сценарий 2: хроническая нестабильность (базовый)

Конфликт переходит в фазу «низкоинтенсивной, но постоянной» угрозы: периодические удары и ответы, атаки на суда, угрозы пролива. Премии остаются на плато: 0,4–0,6 % для Красного моря, 0,5–1,0 % для Ормуза в периоды эскалации. Теневой флот вырастает, западные страховщики уступают место дубайским, сингапурским и китайским игрокам. Фрахт остаётся в 2–3 раза выше нормы. Brent колеблется в коридоре 85–110 долларов с премией 10–15 долларов. Инфляция издержек становится перманентной (вклад в инфляцию G20 0,3–0,5 п.п.), ФРС и ЕЦБ удерживают жёсткие ставки дольше, чем ожидает рынок. Мировой ВВП теряет 0,3–0,6 % ежегодно. Это сценарий, в котором мир фактически живёт с лета 2026 года: «ни мира, ни войны» — по корейскому образцу 1953 года, с нефтяной премией вместо демилитаризованной зоны.

Сценарий 3: тотальная блокада (снят частично в марте–апреле 2026-го)

Катастрофический сценарий: полная и затяжная блокада Ормуза или масштабная война в заливе. Страховое покрытие прекращается (total moratorium), коммерческое судоходство останавливается. Глобальное предложение нефти сокращается на 15–20 %. Цена Brent взлетает до $150–200+ за баррель (апрельские модели 2026 года оценивали худший вариант в 210–248 долларов). Азиатские экономики исчерпывают стратегические резервы за 60–90 дней и сокращают потребление на 20–30 %. Европа переходит к аварийному режиму. Глобальная рецессия с падением мирового ВВП на 2–3 % (в пессимистичных моделях — 5–7 %), инфляция двузначная в развитых странах, гиперинфляция в импортирующих энергию развивающихся странах. Вероятность сценария снизилась после июня, но не исчезла: он привязан не к намерениям сторон, а к ошибкам — удару по объектам с иностранными специалистами, случайному потоплению танкера с человеческими жертвами, ответной цепочке, которую никто не закладывал.

bannerbanner