
Полная версия:
Ближневосточный конфликт: детонатор кризиса мирового рынка
Ключевое отличие 2024 года от прошлых кризисов — устойчивость угрозы — стало мостом к войне 2026 года. Раньше инциденты были разовыми; к 2024-му атаки носили систематический характер, и рынок закладывал «геополитическую премию» не на недели, а на месяцы вперёд. Если в 2022 году премия за риск составляла 3–5 долларов к баррелю, то в 2024–2025 годах она держалась в диапазоне 5–10 долларов, а к концу 2025 года почти исчезла (Brent — 62–68 долларов при «справедливых» ~65 по фундаментальным факторам): рынок приучился к перманентному риску.
Когда 28 февраля 2026 года премия превратилась в реальный дефицит, рынок не испытал когнитивного шока — он был к этому приучен двумя годами накопления. Скорость взлёта цены (удвоение за три недели) отчасти объясняется именно этой готовностью алгоритмов и трейдеров к худшему сценарию.
Таблица 1.2 — Хронология войны 2026 года и реакция рынков
Дата
Событие
Реакция рынка
28.02.2026
Совместные удары США и Израиля по Ирану (операция «Эпическая ярость»): ядерные объекты, ракетные базы, лидерство страны. Иран отвечает ударами по Израилю, американским базам и союзникам в заливе; заявляет о контроле над Ормузом
Brent: ~72 → 85–90 $ за неделю; начало панических закупок; индексы Европы и Азии −2–4 %
Март 2026
Фактическая блокада пролива с 15.03: мины, катера, ракеты, дроны. Удары по нефтяной инфраструктуре Саудовской Аравии и ОАЭ. Распространение: «Хезболла» в Ливане, хуситы
Brent: пик 120–126 $, в отдельные дни — до 139 $. Азиатский СПГ +140 %. Золото +35 % с февраля на пике
Апрель 2026
Временное прекращение огня. Публикация пессимистичных моделей полной блокады
Коррекция до 90–100 $; сценарии: Brent 210–248 $, мировой ВВП −5–7 %
17.06.2026
Меморандум США–Иран: прекращение огня, разблокировка пролива, рамки ядерной программы. Переговоры в Дохе
Brent: 70–73 $ — почти довоенный уровень; «геополитическая премия» испарилась за недели
Конец июня – июль 2026
Срыв перемирия: нападения на торговые суда, взаимные обвинения. С 7–8.07 удары CENTCOM по командным центрам, ПВО, складам и прибрежной инфраструктуре; угрозы ударов по мостам и электростанциям. Иран бьёт по базам в Бахрейне, Кувейте, Иордании, Ираке; взрывы в Тебризе, Чабахаре, Бушере
Brent: 90–95 $ и выше; средний бензин в США снова >4 $/галлон (+13 центов за неделю)
Составлено по материалам аналитических обзоров 2026 года. Оценки пиковых цен по источникам расходятся: мониторинговые данные фиксируют 110–139 $, сценарные модели апреля — 210–248 $.
Вывод по разделу 1.1. Подведём итог. Ормузский пролив — это не абстрактная «уязвимость», а конкретный физический узел, пережатие которого в 2026 году сократило транзит на 60–80 %, глобальное предложение — на 12–15 % и удвоило цену за три недели. Страховой и логистический паралич при этом разрушил не только судоходство, но и инвестиции в добычу, а главными заложниками оказались азиатские экономики. Но Ормуз — не единственный узел, в котором сходятся энергетика и война. В двух тысячах километров к юго-западу есть второй, и именно там в 2023–2026 годах теория впервые в полной мере превратилась в практику.
1.2. Красное море и Баб-эль-Мандеб: когда логистика становится оружием
Баб-эль-Мандеб как надводная мина
Если Ормуз — нефтяная артерия, то Баб-эль-Мандеб («Ворота слёз») — логистический капкан. Пролив шириной всего 26 км между Йеменом и Джибути соединяет Красное море с Индийским океаном, открывая доступ к Суэцкому каналу. Через него проходит около 12 % мирового морского трафика: практически все контейнерные перевозки между Азией и Европой (около 20 млн TEU в год), танкеры с нефтью из Персидского залива в Европу и Северную Америку (около 3,5 млн б/с), суда с российским СПГ и нефтью, идущие в Азию в обход Ормуза, а также балкеры с зерном, удобрениями, рудой и прочими сыпучими грузами.
В отличие от Ормуза, где угроза исходит от государства (Ирана), Баб-эль-Мандеб фактически контролирует негосударственный актор — йеменское движение «Ансар Аллах» (хуситы), поддерживаемое Ираном. С 2015 года хуситы удерживают побережье пролива и располагают арсеналом, включающим противокорабельные ракеты малой дальности («Аль-Мандеб-1», дальность 200 км), баллистические противокорабельные ракеты («Бадр-1», «Фатех», «Зольфагар»), барражирующие боеприпасы и дроны-камикадзе («Самад-3», «Ваид»), а также морские мины — от устаревших советских и иранских до кустарных.
С ноября 2023 года, после начала войны Израиля с ХАМАС в секторе Газа, хуситы объявили блокаду «израильских судов» и удары по любым целям, связанным с Израилем или США. К февралю 2024 года под атаки попали более 50 судов различной национальной принадлежности — и локальная угроза начала превращаться в глобальную по знакомой уже трёхзвенной схеме. Война 2026 года интегрировала этот арсенал в общую стратегию Тегерана: с февраля хуситы присоединились к войне на стороне Ирана, а «Хезболла» открыла фронт в Ливане. Узкие места перестали бить поодиночке — и это качественно новая конфигурация, которую ни одна из сторон планирования 2024 года не моделировала в полном объёме.
Механизм: ракетная атака → страховой шок → перенаправление маршрутов
Первое звено этой цепочки — прямой физический ущерб. За первые месяцы эскалации 2023–2024 годов были потоплены два судна (сухогруз Rubymar и танкер Tutor), серьёзно повреждены 12, лёгкие повреждения получили более 40. В глобальном масштабе это ничтожно — менее 0,01 % мирового тоннажа. Однако масштаб кризиса определяет не физический ущерб, а реакция рынка. В 2026 году физический ущерб вырос (включая удары по инфраструктуре Саудовской Аравии и ОАЭ), но принцип остался: рынок страха реагирует на вероятность, а не на факт.
Второе звено — страховой шок. Уже в первые месяцы эскалации Lloyd's Market Association расширила зону военных рисков на всё Красное море, а премии взлетели на порядок (таблица 1.3).
Таблица 1.3 — Рост страховых премий по военным рискам: от Красного моря к Ормузу
Тип судна / зона
Премия до ноября 2023 г.
Премия на пике 2024–2025 гг.
Премия в войну 2026 г. (пик)
Контейнеровоз (Красное море)
0,05 % стоимости
0,65–0,70 %
—
Танкер VLCC (Красное море)
0,04 %
0,50–0,60 %
—
Газовоз СПГ (Красное море)
0,07 %
0,80–1,00 %
—
Танкер VLCC (Ормуз)
0,1–0,2 %
0,5–1,0 %
1–2 % (СПГ-газовозы: 2–3 млн $ за проход)
Источник: Marsh, Allianz Global Corporate & Specialty, Lloyd's Market Association; оценки для 2026 г. — по аналитическим обзорам. В Персидском заливе в 2026 г. действовал мораторий на новые договоры с доплатами 200–500 % к существующим полисам.
Переведём это в деньги в довоенных ценах: для контейнеровоза стоимостью 150 млн долларов один проход пролива стал обходиться в 1 млн долларов страховых платежей против 75 тыс. ранее. Для судоходной компании с десятью судами, совершающими шесть круговых рейсов в год, это дополнительные 9 млн долларов ежегодно, которые закладываются в конечную цену каждого контейнера. В 2026 году масштаб вырос на порядок: доплаты 200–500 % к премиям и моратории означали, что страховка перестала быть статьёй издержек и стала решением о существовании маршрута.
Третье звено — перенаправление маршрутов, или эффект мыса Доброй Надежды. Главная реакция судовладельцев — просто перестать ходить через Красное море. Альтернатива — маршрут из Аравийского моря вокруг мыса Доброй Надежды — означает рост расстояния на 31 % (маршрут Шанхай — Роттердам: 10 500 морских миль через Суэц против 13 800 в обход Африки), увеличение времени в пути с 26 до 40 суток, дополнительные 450 тонн мазута на рейс (около 300 тыс. долларов при цене 650 долларов за тонну) и порядка тысячи тонн дополнительной эмиссии CO₂. К февралю 2025 года 70 % контейнерного флота и 60 % танкерного избегали Красного моря, что привело к коллапсу загрузки Суэцкого канала: доходы Египта от него упали на 40–50 %. В 2026 году «обход Африки» стал фоновой нормой, а не экстренной мерой, — и именно поэтому блокада Ормуза не смогла быть компенсирована перенаправлением: обходные мощности мира уже были исчерпаны чужой войной.
Вторичные эффекты: глобальная контейнерная лихорадка
Перенаправление маршрутов породило каскад вторичных эффектов, ударивших по всей глобальной логистике ещё в 2024–2025 годах. Первый — дефицит контейнеров: каждый рейс в обход Африки занимает на 14 суток больше, поэтому для обслуживания той же торговли требуется на 30 % больше судов и контейнеров; фактическое сокращение грузоёмкости мирового контейнерного флота составило 12–15 % при неизменном физическом количестве судов. Второй — взлёт ставок фрахта: индекс FBX (маршрут Шанхай — Роттердам) вырос с 1 200 долларов за сорокафутовый контейнер в октябре 2024 года до 7 800 долларов в феврале 2025-го, а пострадали даже транстихоокеанские маршруты, не связанные с Красным морем. Третий — задержки и непредсказуемость расписаний: если раньше судно приходило в порт с точностью до шести часов, то теперь — до трёх-пяти суток, что разрушает принцип Just-in-Time и вынуждает компании наращивать складские запасы (подробнее — в главе 2).
Война 2026 года насладилась этой предварительной разминкой в полной мере: к моменту блокады Ормуза мировая логистика уже работала на пределе, порты Роттердама, Гамбурга и Антверпена были перегружены, а ставки фрахта — на плато в 3–6 раз выше нормы. Синхронный удар по двум проливам не дал рынку ни резервов тоннажа, ни резервов времени.
Энергетический аспект: СПГ и нефть Красного моря
Отдельного внимания заслуживает энергетическая составляющая кризиса, в первую очередь — катарский СПГ. Катар поставляет около 15 % европейского импорта сжиженного газа, и весь этот газ идёт по морю — через Баб-эль-Мандеб и Суэцкий канал, а в зоне прямой видимости — и через Ормуз. Альтернативного маршрута, не связанного с водой, для сжиженного газа просто не существует. Ситуацию усугубляет физика СПГ: при перевозке ежесуточно испаряется около 0,1 % груза (boil-off), поэтому лишние 14 суток вокруг Африки означают потерю ещё 1,5 % объёма.
В 2024–2025 годах европейские цены на газ (TTF) выросли на 45 % к среднему уровню 2024 года — хотя зима была мягкой, а хранилища заполнены. Весной 2026 года европейский газ в пиковых оценках достигал 3500 евро за тысячу кубометров — в десять раз выше довоенного уровня: на одной чаше весов лежала блокада Ормуза, через которую шёл весь катарский экспорт, на другой — перегруженный маршрут вокруг Африки с его физическим потолком. Вся логика европейской диверсификации 2022–2024 годов («от труб из России к СПГ с юга») была обращена против самой Европы: её новый энергетический канал проходил через оба фронта войны одновременно. Перебои вынуждали ЕС обсуждать возврат к углю и веерные отключения — об этом подробнее в разделе 1.3.
Кейс хуситов 2023–2026 годов даёт важнейший урок: негосударственные акторы способны создавать системные шоки, не уничтожая инфраструктуру, а воздействуя на рыночные механизмы — страховые премии, длину маршрутов, оборачиваемость контейнеров. В 2026 году этот урок был усвоен государствами: Иран применил против Ормуза ровно ту же математику, только с государственным арсеналом. Урон от перенаправления судов оказывается сопоставим с уроном от прямого уничтожения танкеров, а порой превышает его.
Вывод по разделу 1.2. Баб-эль-Мандеб превращает логистику в оружие благодаря низкому порогу эскалации (атака дроном за 50 тыс. долларов) и высоким издержкам обхода: эффект «вокруг Африки» — 31 % добавочного расстояния и 14 лишних суток — обходится мировой экономике в десятки миллиардов долларов, а катарский СПГ становится самым уязвимым энергетическим звеном Европы. Война 2026 года добавила главное: синхронизация двух проливов не суммирует, а перемножает ущерб, потому что обходных мощностей у мира нет. Возникает закономерный вопрос: если узкие места столь очевидны, почему мир не застраховался от них заранее? Самый популярный ответ последнего десятилетия — сланцевая революция и «энергонезависимость» Запада. Проверим, чего стоит этот ответ — теперь уже не на моделях, а на войне.
1.3. Сланцевая революция и иллюзия энергонезависимости
Американский миф: три уровня самообмана — трижды проверенные войной
Сланцевая революция 2010-х годов действительно изменила мир. США нарастили добычу с 5,5 млн б/с в 2010 году до 13,2 млн в 2023-м, став крупнейшим производителем нефти в истории, и превратились в нетто-экспортёра (экспорт около 4 млн б/с). Политики и эксперты заговорили об «энергонезависимости» и даже об «энергетическом превосходстве».
События 2024–2025 годов показали: это опасная иллюзия. Война 2026 года проверила её в самых чистых полевых условиях в истории — и каждый из трёх уровней самообмана получил количественное подтверждение.
Первый уровень: американский рынок не изолирован от глобального. WTI и Brent коррелируют с коэффициентом 0,94, поэтому шок на Ближнем Востоке мгновенно передаётся на американские цены. Факт 2026 года: средняя цена бензина по США превысила 4 доллара за галлон уже в марте-апреле (в Калифорнии — 5 долларов), на пике достигая 5,50 доллара; к июлю, после возобновления ударов, бензин снова ушёл выше 4 долларов, прибавив 13 центов за неделю.
Более того, сланцевая нефть (лёгкая, малосернистая) плохо подходит многим американским НПЗ, заточенным под тяжёлую сернистую нефть из Венесуэлы, Мексики и Ближнего Востока. Парадокс нетто-экспортёра воспроизвёлся в полный рост: США экспортировали свою лёгкую нефть в Азию с огромной выгодой, нефтяные компании показывали рекордные прибыли — и одновременно американские водители платили войсковую премию, а политикам было, по выражению наблюдателей, «сложно объяснить общественности, почему американцы платят 6 долларов за галлон, в то время как нефтяные компании получают рекордные прибыли». США остались заложниками глобального баланса — при положительном торговом балансе и отрицательном политическом.
Второй уровень самообмана — природа самой сланцевой добычи: это дорогая нефть и быстро умирающие скважины. Дебет сланцевой скважины падает на 40–60 % уже в первый год, поэтому для удержания добычи нужно бурить непрерывно, а безубыточность новых проектов лежит в диапазоне 35–60 долларов за баррель.
Война 2026 года показала эластичность сланца в действии — и её лаг: дорогая нефть действительно стимулировала бурение, но между решением о скважине и новым потоком 6–9 месяцев. Кризис, удваивающий цену за три недели, не ждёт буровых. А дешёвые дни июньского перемирия, напротив, мгновенно остановили волну — наглядная демонстрация того, что сланцы — не независимость, а опцион на цену с отложенным исполнением.
Наконец, третий уровень — инфраструктурные узкие места. Нефть Пермского бассейна нужно доставить к побережью и переработать; трубопроводы и экспортные терминалы Мексиканского залива загружены на пределе, а штормы и ураганы регулярно останавливают экспорт. Даже «независимая» Америка физически не смогла оперативно заместить ближневосточные объёмы для союзников в Азии.
Итог американского эксперимента 2026 года зафиксируем отдельной таблицей — она станет эталоном для оценки любых будущих «энергонезависимостей».
Таблица 1.4 — «Счёт за войну» для американской экономики (2026)
Статья
Значение
Прямые расходы Пентагона (к июлю)
$37,5 млрд (против $29 млрд в мае); запрос на десятки млрд дополнительно
Общие издержки с косвенными потерями
до $100 млрд и более (топливо, ремонт баз, потери техники)
Человеческие потери
17–18 погибших, около 100 раненых с 7 июля
Средняя цена бензина
> $4/галлон; пик в марте-апреле — $5,50; Калифорния — $5
Дополнительные расходы типичной семьи
$750–1000 в год (оценка главного экономиста Moody's Analytics Марка Занди): бензин, дизель, продукты, авиабилеты, ставки
Реакция потребителей
59 % сократили другие расходы; 51 % винят администрацию
Инфляционный эффект нефтяного шока
+0,6–1,7 п.п. к общей инфляции 2026 г. (модели ФРБ Далласа); инфляция в США ~4,2 % (ОЭСР)
Макроэффект
риск рецессии 30 % (Goldman Sachs), безработица до 4,6 %; ФРС откладывает смягчение
По материалам аналитических обзоров 2026 года.
Почему Европа не защищена
Если американская «независимость» — миф, то Европа вошла в войну 2026 года в положении полной противоположности США по степени уязвимости. До 2022 года ЕС импортировал 60 % потребляемой энергии, при этом 40 % газа и 25 % нефти поступало из России.
После начала конфликта на Украине российские поставки сократились на 80–90 %, и Европа переключилась на новые каналы: СПГ из США, Катара, Алжира и Нигерии, трубопроводный газ из Норвегии, возобновляемую энергетику (доля ветра и солнца выросла с 19 % в 2020 году до 27 % в 2024-м) и — временно — экономию и замещение углём.
Однако переключение с российской на американо-ближневосточную энергию не сняло уязвимость — оно лишь переместило её. Раньше Европа зависела от одного канала — труб из России; к 2026 году она зависела от нескольких, и каждый проходил через геополитически чувствительные узлы (таблица 1.5).
Таблица 1.5 — Энергетические каналы Европы и их узкие места: проверка войной
Канал поставок
Доля в импорте ЕС
Ключевой риск
Что произошло в 2026 году
СПГ из США
около 20 % газа
Ураганы в Мексиканском заливе, очереди в Панамском канале
Сохранился, но цена выросла вслед за мировой; прибыль американских поставщиков, счёт — европейских потребителей
СПГ из Катара
около 15 % газа
Ормузский пролив и Баб-эль-Мандеб
Удар по обоим проливам одновременно: экспорт пережил двойную блокаду; TTF в пике ×10 к довоенному
Трубопроводы из Норвегии
около 30 % газа
Предел мощностей, износ инфраструктуры
Загружен на предел; не смог компенсировать выпадение катарского объёма
Нефть из США и Западной Африки
около 35 % нефти
Танкерная логистика, страховые премии
Премии и фрахт выросли; перегрузка маршрутов вокруг Африки
Источник: Eurostat, Bruegel, 2024 г.; последний столбец — по событиям 2026 года.
Итог неутешителен: европейская энергобезопасность к 2026 году оказалась не выше, чем в 2021-м, — риски просто перераспределились с российско-украинского фронта на ближневосточный, а затем пришли оба сразу. В пиковых апрельских оценках европейский газ достигал 3500 евро за тысячу кубометров; в Германии останавливалось до 70 % химических мощностей (BASF, Lanxess), в Италии и Испании обсуждались веерные отключения электроэнергии по 8 часов в сутки, Франция возвращала угольные станции, Польша и Чехия жгли низкосортное топливо. Немецкая промышленность, и без того ослабленная дорогим газом с 2022 года, получила удар, способный сделать деиндустриализацию необратимой: закрывшиеся весной заводы не возобновляют работу даже при нормализации цен — производство уходит в Китай, США и Турцию.
Отдельный удар — трансатлантический раскол. Вашингтон требовал от ЕС присоединения к военной коалиции, ужесточения санкций (включая вторичные против Китая и Турции) и заморозки иранских активов. Германия и Франция поставляли разведывательную информацию и боеприпасы через Израиль, но от прямого участия отказались; Венгрия, Словакия, Австрия и Турция фактически обходили санкции, закупая иранскую нефть через посредников. Брюссель, требующий единогласия 27 стран, оказался парализован. Энергетическая уязвимость 2021 года превратилась в 2026-м в раскол единой внешней политики — та самая «Европа с разными интересами», о которой предупреждали сценарии.
Глобальная взаимосвязь: почему «безопасной нефти» не существует
Из американского и европейского опыта следует итоговый тезис этого раздела: глобальный рынок нефти и нефтепродуктов един, и ни одна страна не может изолироваться от шока в любой его точке. Причин тому три, и война 2026 года подтвердила каждую.
Первая — арбитраж. Как только в одном регионе возникает дефицит, трейдеры перенаправляют туда танкеры со всего мира, выравнивая цены: локальный дефицит превращается в глобальный рост котировок. В марте 2026 года это происходило вживую: азиатские покупатели вытесняли европейцев из американского и западноафриканского рынков, а европейцы, в свою очередь, конкурировали с Азией за атлантические поставки — спреды выравнивались за дни.
Вторая — нефтепродукты. Мир торгует не только сырой нефтью, но и бензином, дизелем, керосином; перерабатывающие мощности сосредоточены в немногих хабах (Роттердам, Сингапур, побережье Мексиканского залива), и сбой в одном звене переработки бьёт по потребителям на всех континентах. Удары по инфраструктуре Саудовской Аравии и ОАЭ весной 2026 года ударили прежде всего по продуктам — и именно поэтому бензин в США и дизель в Европе дорожали быстрее сырой нефти.
И третья причина — спекулятивный канал, которому посвящён следующий раздел: биржевые трейдеры не различают «нашу» и «чужую» нефть. Они видят глобальный дефицит — реальный или ожидаемый — и поднимают котировки всех фьючерсов сразу.
Вывод по разделу 1.3. Сланцевая революция создала иллюзию, но не реальность энергонезависимости: рынок един, цены коррелируют, инфраструктура уязвима. Год 2026 года дал самый чистый эксперимент в истории энергетической геополитики: сверхдержава-нетто-экспортёр и её союзники проверили, спасает ли энергонезависимость от чужой войны. Ответ — нет. Сланец спас торговый баланс и прибыли корпораций, но не цену бензина, не инфляцию и не политическую поддержку. Европа лишь заменила зависимость от России зависимостью от ближневосточных узких мест — и получила оба фронта разом. Но остался без ответа ещё один вопрос: почему биржевые цены реагируют на события в проливах несоразмерно сильнее, чем того требует физический баланс спроса и предложения? Здесь в игру вступает последнее и самое мощное звено цепочки — финансовый рынок.
1.4. Спекулятивный канал: от геополитического страха к инфляции издержек
Архитектура современных нефтяных рынков
Чтобы понять, как геополитический шок превращается в устойчивую инфляцию издержек, заглянем «под капот» нефтяного ценообразования. Физическая нефть (спот) и производные инструменты торгуются на трёх ключевых площадках: лондонской ICE (фьючерс на Brent — эталон для 60 % мировой нефти), нью-йоркской NYMEX в составе CME Group (фьючерс на WTI — эталон для Америки) и дубайской DME (фьючерс на Oman — эталон азиатских поставок из Персидского залива).
Масштаб этого рынка трудно переоценить: совокупный открытый интерес по нефтяным фьючерсам составляет около 12–15 млрд баррелей в эквиваленте — втрое-вчетверо больше годового мирового потребления, а ежедневный объём торгов превышает мировую добычу в 10–15 раз. Финансовый рынок нефти в разы больше физического.
Игроков здесь четыре категории. Коммерческие участники — нефтяные компании, авиаперевозчики, судоходные линии — хеджируют будущие поставки. Банки и хедж-фонды зарабатывают на разнице цен. Пассивные инвесторы — ETF вроде USO, пенсионные фонды, страховые компании — покупают нефть как «альтернативный класс активов». Наконец, алгоритмические трейдеры — высокочастотные роботы — реагируют на новости за миллисекунды.
Именно три последние категории отвечают за эластичность цен к новостям. Когда приходит сообщение об атаке на танкер, алгоритмы мгновенно считывают ключевые слова — attack, oil tanker, Red Sea, Houthis, а с 2026 года и CENTCOM, strikes, Ormuz — и начинают массовую скупку фьючерсов: за первые пять минут цена может вырасти на 2–3 %, ещё до того, как хоть один человек успеет оценить реальное влияние события на предложение. Война 2026 года добавила к этому сетевой эффект: новостной поток стал непрерывным (двенадцать ночей ударов подряд в июле), и алгоритмы перешли из режима «реакции на события» в режим «непрерывного хеджирования катастрофы».
Механизм геополитической премии
Результатом этой реакции становится геополитическая премия — компонент цены, отражающий не текущий баланс спроса и предложения, а оценку будущих рисков перебоев. Она встраивается в цену по трём каналам.
Первый канал — модели Value at Risk. Риск-менеджеры банков и фондов используют историческую волатильность для расчёта допустимых позиций: как только волатильность растёт, алгоритмы автоматически сокращают короткие позиции и наращивают длинные, самостоятельно разгоняя рост цен. В феврале–марте 2026 года волатильность Brent достигала уровней, при которых VaR-модели вынуждали маркет-мейкеров держать чисто длинную позицию — то есть рынок был запрограммирован на рост независимо от фундаментальных оценок.

