Невыносимая. Академия Лун

Катерина Цвик

Невыносимая. Академия Лун

Глава 1. Не надо меня выносить – я сама уйду!

— Я расторгаю нашу помолвку, — произнесла я решительно.

— Изабелла, что на тебя нашло? — явно не поверил моим словам мой уже бывший жених.

— Ничего. Я просто ставлю тебя в известность, что больше не хочу с тобой иметь ничего общего.

— Чего ты добиваешься?! — явно подозревая какую-то игру с моей стороны, вопросил он.

Только я не Джинни и никогда в такие игры не играла, а он явно об этом забыл.

Кривая улыбка сама собой наползла на мое лицо.

— Ты невыносима! — не дождавшись от меня никаких объяснений, выдал Джеремай и от негодования сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Не надо меня выносить. — Я повела бровью и вздернула подбородок. — Я сама уйду! — Развернулась и пошла к двери.

— Стой! Ты куда?! Изабелла, мы еще не договорили! — попытался он меня остановить.

— Извини, Джери, но…

— Меня зовут Джеремай! — почти прокричал он мне в спину.

Я лишь подняла руку и пошевелила пальчиками, показывая ему жест, который однозначно можно было трактовать как «пока-пока». Я знала, что он ненавидел, когда его называли Джери. Так когда-то звали облезлого дворового кота, жившего неподалеку от наших домов, и раздутое эго моего жениха… бывшегожениха не могло пережить подобного сравнения.

Еще совсем недавно я сама была готова размазать по стенке любого, кто исковеркал бы его имя, но сейчас просто старалась держать лицо и не разреветься.

— Ты все равно вернешься! Кому, кроме меня, нужна такая сирота, как ты?! — выкрикнул он.

Я на мгновение застыла у двери, переживая очередной удар от некогда любимого человека. Он знал, куда бить, но не понимал, что после того, что я узнала, его выпады лишь еще больше убеждали меня в мысли, что мне с этим человеком не по пути.

— Может, я никому и не нужна, но… — начала было я, но внезапно дверь передо мной открылась, и я увидела Джинни, мою сводную сестру.

Хотя как сестру? Меня она таковой никогда не считала. Хотя было время, когда я искренне надеялась, что семья Брук станет для меня настоящей.

Не срослось…

— Что ты здесь делаешь? — удивилась она. — Разве ты не должна сейчас работать над курсовой Джеремая?

Я улыбнулась и нарочито удивленно вздернула брови:

— Какой курсовой?

— Иза, ты невыносима! Конечно, я говорю про курсовую для Джеремая! — воскликнула она и посмотрела на меня как на дурочку. Потеребила свой идеальный светлый локон, окинула меня подозрительным взглядом и добавила: — Он расстроится, если ты не сделаешь ее вовремя.

— Действительно… — протянула я, наконец в полной мере осознавая, как эта парочка ездила на мне почти три года нашего обучения в академии. — Какая жалость…

А ведь еще вчера эта ее фраза смутила бы меня и заставила нестись в библиотеку в поисках информации для курсовой Джеремая, а заодно и курсовой Джинни.

«Изабелла, не будь такой бессердечной. Ты же знаешь, что Джинни занята на репетиции песни для бала по случаю окончания учебного года! Ей сейчас так сложно везде успевать! А тебе взять в разработку еще одну тему будет совсем нетрудно. Ты же у меня такая умная. Будь хорошей девочкой, помоги сестре», — вспомнила я одну из фраз Джеремая.

Сознание затопил жгучий стыд. Как я могла быть такой слепой, глухой и… Да дурой! Как я могла быть такой дурой?!

А еще душу раскаленным железом жгли слова, которые я случайно услышала вчера вечером и которые в одночасье перевернули мою жизнь, но вспоминать которые сейчас было для меня равносильно смерти.

Слишком больно. А расплакаться сейчас я не могла себе позволить. Ни за что!

— Ты чего? — удивилась Джинни, ощущая, что что-то идет не так.

— Изабелла, — Джеремай преодолел разделявшее нас расстояние и ухватил меня за руку, — мы еще не закончили! Что за бред ты несла насчет расторжения помолвки?

«Улыбайся, Изабелла! Это ведь так раздражает недоброжелателей!» — пронеслась в голове шальная мысль, и я улыбнулась этим двоим так ослепительно, как только могла. А потом активировала собственноручно сделанный артефакт защиты вот от таких вот хватателей — отличная вещь в толпе и не только, — и в руку Джеремая вонзилась огненная искра, заставив его взвыть и отскочить от меня подальше.

— Ай! Иза?! — На его лице читалось такое изумление, что это было бы даже смешно, если бы не было так грустно.

Я ничего ему не ответила. Развернулась и, чуть задев плечом так и продолжавшую стоять в дверном проеме Джинни, вышла в коридор.

— Ах ты дрянь! — заверещала она, немного отойдя от шока.

— Изабелла! Ты еще об этом пожалеешь! Тебе придется очень сильно постараться, чтобы я тебя простил! — выбежал следом за мной в коридор Джеремай.

— Угу, бегу и падаю. Коленки стерла, — буркнула я, пока мне в спину продолжало нестись не пойми что.

Предложить, что ли, им выпить универсальное противоядие? А то такими темпами захлебнутся собственным ядом.

Я покачала головой и наконец вышла из мужского общежития. Оказавшись на улице, вдохнула свежий весенний воздух и вдруг поняла, что больше не могу и дальше держать лицо и сдерживать слезы. Крутанулась на пятках и побежала по тропинке в самую глухую часть академии, чтобы наконец выплакаться и принять произошедшее.

Ноги несли меня так быстро, как могли, хотя дороги из-за слез я уже почти не разбирала.

— Ой! — Я вскрикнула от боли и неожиданности, когда, завернув за угол, на полной скорости в кого-то врезалась.

Покачнулась и шлепнулась бы на землю, но меня придержали сильные руки моей невольной жертвы.

— Прости… — Я наконец подняла глаза, проморгалась, в ужасе икнула и добавила: — …те.

----------

Дорогие читатели! Вот я и начинаю новую историю! По задумке, она не будет большой, зато очень интересной, веселой и полной любви и приключений!)

"Невыносимая" находится в процессе написания. Кто не знает, это формат, когда книга не глотается залпом, а читается по главам, так сказать, под кофеек по мере того, как автор ее пишет. Может даже и вместе с вами, читателями.) Поверьте, своими комментариями вы иногда наталкивают на очень интересные мысли!)

История пишется в рамках литмоба "В сердце академии". Все истории литмоба можно найти здесь:https://www.litres.ru/series/v-serdce-akademii-924576/

Глава 2. Чтобы закрыть горькую главу своей жизни,нужно выплакать ее итоги. Желательно на груди мужчины

А как не икнуть, если тебя держит за талию и хмуро разглядывает страшный и неприступный ректор всея нашей Академии Лун?!

Адепты говорят, он такой страшный, что боевики, у которых он ведет некоторые лекции, боятся даже вздохнуть в его присутствии! А девушки, которые имели неосторожность строить ему глазки, отказались от этой затеи после первых же попыток.

И нет, рогов и копыт, как у рунков[1], Конрад Страйк не имел, зато все компенсировал его отвратительный характер. Ректор был язвителен, неуступчив, злопамятен и никогда не улыбался.

А сейчас, со сведенными к переносице бровями, он и вовсе выглядел устрашающе.

— Адептка Терн, что случилось? — внезапно спросил он, а я чуть снова не упала, но уже от осознания того, что ректор знает мою фамилию.

— Я ик… — Я постаралась ладонями стереть с лица слезы, но это получалось плохо.

В этот момент у меня перед носом появился платок. Я подняла недоверчивый взгляд на ректора и снова икнула.

— Берите, адептка, — раздраженно поторопил он.

Ну, я и взяла, уткнулась носом в приятно пахнущую мужским парфюмом ткань и… разрыдалась еще горше.

А все потому, что внезапно осознала: ко мне впервые за долгое время проявили заботу. Причем совершенно чужой человек. Да что там, страшный и ужасный ректор, который, как мне казалось раньше, в принципе не способен на сострадание. Мои же собственные родственники, которые приютили меня после смерти родителей, и жених уже давно забыли, что мне нужны обычное внимание, человеческое тепло, а иногда и помощь.

Они всегда мне твердили, что я сильная и что я что-то должна, но, как оказалось, и у меня есть предел, а мне никто ничего не должен. В голове снова возникли вчерашние события, и блокировать эти воспоминания и дальше у меня просто не получилось.

Я уже почти закончила курсовые Джеремая и Джинни и спешила к жениху, чтобы хоть немного побыть с ним наедине. В последнее время я была так занята, что уже и не помнила, когда он меня целовал или даже просто обнимал. Дальше поцелуев и обнимашек до свадьбы мы заходить, разумеется, не собирались, но в редкие минуты таких объятий я отдыхала душой и снова начинала верить, что не зря еще в детстве влюбилась в Джеремая.

— Как же мне надоело, что Изабелла постоянно трется рядом с тобой! — услышала я возмущенный возглас еще на подходе к комнате жениха и притормозила.

Дверь в его комнату оказалась слегка приоткрыта, и разговор на повышенных тонах можно было услышать без труда.

— Джинни, ты же знаешь, что я провожу все свободное время с тобой, а не с ней. — Такой родной и знакомый голос Джеремая в этот момент показался чужим, но спутать его с чьим-либо еще было невозможно. — Так почему ты злишься? — И он поцеловал ее.

Спутать эти звуки с чем-то иным было сложно.

А у меня от потрясения закружилась голова, и, чтобы не упасть, я оперлась на стену у самой двери, продолжая слушать беседу сводной сестры и Джеремая.

— Да потому, что твоя невеста она, а не я! — прервав поцелуй, капризно произнесла Джинни.

— Да какая разница? Все равно все считают моей невестой тебя, а не ее. А подруг у Изы нет, и некому ей сказать, что все думают, будто она за мной бегает, потому и выполняет все мои поручения.

— Да, я об этом позаботилась. Отвадила даже тех, кто еще как-то пытался общаться с этой заучкой! Но это не значит, что я тебя не ревную! — делано обиженным тоном произнесла она.

— Джинни, солнышко, ну не надо так говорить! Хочешь, пойдем на выходных в город и я куплю серебряное колечко, которое приглянулось тебе в прошлый раз?

— Это которое Изабелла рассматривала битый час, прежде чем отойти от витрины?

Я вспомнила то колечко: милое, нежное, с небольшим бирюзовым камешком, который так подходил к моим глазам. Фразу про глаза тогда сказал Джеремай, и я была уверена, что он подарит мне это кольцо на мой скорый день рождения.

— Наверное, — как-то неопределенно произнес он. — Но по-моему, тебе понравилось другое.

— Нет, я хочу то! — тут же отозвалась Джинни. — Ты ведь подаришь мне его, правда? — тоном искусительницы спросила она, и я снова услышала звуки поцелуев.

— Конечно, Джинни. — Дыхание Джеремая сбилось, послышались шорохи снимаемой одежды. — Для тебя — что угодно!

— И в город на гуляния ты пойдешь со мной, а не с ней. Ведь правда? — хихикнула она, а потом простонала что-то нечленораздельное.

— Конечно, Джинни. Только придумай причину, которая задержит ее в академии, — сдавленно ответил он, явно находясь в процессе, так сказать, спаривания.

— Да без проблем! Мне за пропуски всегда кучу рефератов нужно делать. Скажем, что это нужно тебе. Эта дура все сделает.

— Не называй ее так, — все же решил возразить Джеремай. — Изабелла ведь для нас старается.

— Вот пусть и дальше старается, сидя в пыльной библиотеке, и на тебя даже не смотрит! — ревниво произнесла Джинни и застонала от удовольствия.

Мой жених рассмеялся и явно ускорился.

Я же и дальше стоять у приоткрытой двери уже не могла. Казалось, меня царапало изнутри нечто невыносимо колючее и ядовитое.

В детстве Джеремай был не таким. Он делился со мной булочками, защищал от местной пацанвы, которую науськивала Джинни, и, казалось, был единственным, кому я была небезразлична после гибели родителей.

Но люди меняются, а иногда, видимо, очень сильно.

Весь вечер и ночь я провела в какой-то непонятной прострации. Казалось, внутри меня что-то ломалось и сращивалось заново. Я переосмысливала все события, которые произошли в моей жизни, и осознание собственной близорукости словно замораживало внутренности.

Пережить это было нелегко, но этой ночью я решила: Изабелла, которую все знали, умерла. Я больше никогда не поставлю чьи-либо интересы выше своих. Теперь у меня есть только я, и чужой любви и одобрения мне не нужно! О чем и заявила Джеремаю, отказавшись от помолвки.

Однако всему есть предел, внутренности таки окончательно разморозились, и теперь я рыдала на груди страшного и ужасного ректора и просто физически не могла остановиться.

— Адептка, вы невыносимы, — пробормотал он раздраженно, явно не зная, что со мной делать.

Но этой фразой лишь вызвал еще больший слезоразлив. Даже Чудовище, как называли ректора за глаза адепты, охарактеризовало меня этим словом.

— Н-н-не, ик, н-н-не надо меня, ик, выносить, — судорожно пыталась я выдать фразу, которая в скором времени, видимо, станет моей коронной. — Я, ик, с-сама, ик, уйду. — И попыталась высвободиться из его объятий.

— Куда? — рявкнул он, заставив меня снова икнуть.

А потом подхватил меня на руки и куда-то понес.

Куда именно? Да какая разница?

Я обхватила Чудовище за шею и продолжила орошать его рубашку слезами, ощущая, как с этими слезами душу покидает то самое колючее и ядовитое, что терзало меня изнутри со вчерашнего вечера.

А еще внезапно в голове возникла совершенно неуместная мысль о том, что рубашка, галстук и, пожалуй, жилет ректора впервые познакомились с женскими слезами. Какая у них сегодня, оказывается, незабываемая встреча произошла!

От этих мыслей меня вдруг пробило на хи-хи, и шаги ректора почему-то значительно ускорились. [1] Рунки – твари разломов.

Глава 3. Воспоминания и планы набудущее

Честно говоря, я думала, что ректор несет меня в лекарское крыло. Туда, правда, идти далековато, можно сказать, на другой конец академии, но куда еще мог меня тащить Конрад Страйк?

Оказалось, что у него были варианты. Причем совсем рядом. Потому что уже через несколько минут я оказалась на кушетке в какой-то небольшой, уютно обставленной гостиной.

Вернее, меня попытались на нее положить, но я вцепилась в ректора, как утопающий за соломинку, и не желала отпускать того, кто в столь тяжелую минуту моей жизни дарил мне свое тепло. Причем и в обычном, физическом смысле — он был теплым, живым, настоящим, а я даже не осознавала, как важно мне сейчас было не остаться одной. И в общечеловеческом смысле тоже — не бросил же он меня там, на дороге, не обругал и не начал менторским тоном вещать, что вести себя так не подобает. А похожих обвинений в моей жизни было предостаточно. Дорогие родственнички и так называемые близкие люди умело взращивали во мне чувство вины и перекладывали ответственность за свои действия на мои хрупкие плечи.

Это я сейчас осознавала особенно ярко, как некое озарение.

Вот так я и привыкла справляться со всем одна. И пожалуй, можно было сказать всем моим «учителям» спасибо за этот навык, но прямо сейчас я была не в силах разжать пальцы и лишиться тепла, которое исходило от этого мужчины.

— Ну хорошо, — вздохнул ректор, снова подхватил меня на руки, и скоро я поняла, что меня усадили на стол. Раздался звук льющейся жидкости. — Адептка Терн, выпейте. Это успокоительное. Вам станет легче. Ну же. — И погладил меня по спине.

Я всхлипнула, повернула голову и увидела перед своим носом бокал с успокоительным. Ректор прав, нужно приходить в себя. Но как?! Казалось, сил на это у меня просто не осталось.

Все же сделав над собой усилие, я разжала руки, которыми все еще обхватывала шею Конрада Страйка, взяла стакан и поднесла к губам. Благо ректор помог мне его придержать, а то руки ходили ходуном.

Зубы несколько раз ударились о стенку стакана, но я таки смогла сделать глоток. Успокоительное обожгло горло, глаза мои расширились, но Чудовище, которого по недоразумению я считала ректором академии, наклонил стакан так, что мне пришлось в несколько глотков допить его содержимое.

Я закашлялась, ощущая, как жжет горло, и пытаясь протолкнуть в легкие воздух. Неужели ректор решил меня убить, таким незамысловатым образом отомстив за назойливость?

Однако эта мысль не успела закрепиться в моем сознании. Неприятные ощущения быстро сошли на нет, и я поняла, что истерика меня отпустила, а в груди разлилось тепло.

— Ч-что это было? — спросила я, когда смогла наконец нормально говорить.

— Успокоительное, — повторил ректор. — Между прочим, травы для него я подбирал лично.

— Угу.

Слезы все еще капали из моих глаз, но надрыв ушел, и стало легче дышать.

— Хороший у вас сбор, — прокомментировала я и высморкалась, стараясь сделать это как можно более деликатно, но вышло у меня плохо.

Н-да, теперь возвращать платок ректору будет слишком стыдно даже после стирки. Я посмотрела на зажатый в ладони кусочек ткани, подняла голову на так и продолжавшего стоять совсем рядом ректора и пообещала:

— Простите, я куплю вам новый.

— Не берите в голову, адептка, — отмахнулся он, хмуро меня разглядывая. Налил мне в стакан еще немного своего лекарства и придержал за локоть, помогая слезть со стола.

Какой ужас! Я сидела на ректорском столе, и ректор меня не убил! А может, все еще впереди?

Глава 3.2

От подобных мыслей я невольно вздрогнула и поспешила сделать из бокала большой глоток. Каким бы страшным ни был Чудовище, он на меня еще даже не нарычал, можно сказать, все было наоборот. А значит, есть надежда, что все как-нибудь обойдется.

— Садитесь, адептка. — Так и придерживая меня за локоть, ректор довел меня до кушетки.

— А может, я лучше пойду? — Я наконец в полной мере осознала, чьим все это время, так сказать, пользовалась гостеприимством, и решила это заканчивать.

Однако у самого уна[1] Страйка были другие мысли.

— Адептка Терн, садитесь, — властно произнес он, и я сама не заметила, как оказалась на кушетке. — Вот так, — кивнул ректор, подтянул поближе кресло и уселся напротив меня. — А теперь рассказывайте, что случилось.

Я открыла рот, закрыла его, снова открыла и поняла, что не знаю, с чего начать. Признаваться в том, что столько лет доверяла не тем людям и пыталась добиться их любви или хотя бы симпатии, было стыдно. Как же глупо я себя вела! Любовь ведь нельзя заслужить. Либо она есть, либо ее нет. Но когда тебе из года в год внушают, что ты кому-то что-то должна, в это волей-неволей начинаешь верить.

— Начните с самого начала, — словно прочитал мои мысли ун Страйк, и я… отпила еще немного успокоительного и неожиданно для себя начала настолько с начала, что даже сама удивилась:

— Когда мне было десять лет, мои родители погибли в пожаре. — Я запнулась и отвернулась. — Простите, ун Страйк, я…

— Нет-нет, рассказывайте, — прервал он мои метания. — Как они погибли?

— Мама была артефактором, и что-то случилось в ее лаборатории. Произошло резкое возгорание. Отец пытался ее спасти, но так вышло, что погиб вместе с ней.

Я замолчала, вспоминая время, когда пыталась смириться с утратой самых близких людей. Как раз тогда я попала в дом Берков, и жизнь стала почти невыносимой. Джинни невзлюбила меня сразу, а остальные члены семьи поражали своим безразличием. Иногда Джинни тоже переставала меня замечать, и тогда жизнь становилась терпимой. Длилось это обычно недолго, заканчивалось в самый неожиданный момент, а наказания от приемных родителей сыпались как зерно в молотильню[2].

Тогда же я начала сбегать из дома. Когда меня находили, тоже сильно наказывали, но у меня были эти дни свободы! И они стоили любых наказаний. Наверное, именно благодаря этим дням я поняла, что нужно просто пережить время в доме Берков и обязательно, как и мама, поступить в Академию Лун.

Но пожалуй, я бы все равно не выдержала и все же сбежала с какими-нибудь бродячими комедиантами — были такие мысли, — если бы однажды в соседнем доме не появились новые жильцы.

Джеремай… он многое изменил в моей жизни. Когда он был рядом, Джинни начинала вести себя более прилично и соседские мальчишки переставали ко мне цепляться. А перед самым поступлением в академию Джеремай внезапно сделал мне предложение, и я искренне радовалась этому и думала, что все плохое осталось позади.

Как же я ошибалась… Мотивы Джеремая были совсем иными. Он никогда меня не любил и не хотел сделать счастливой. Он лишь хотел иметь при себе послушную девочку, которая будет учиться за него и его обожаемую Джинни, корпеть над учебниками, пока он будет развлекаться на полную катушку, и молча терпеть унижения.

Я подняла глаза на ректора и поняла, что молчание затянулось.

— Я поступила в академию вместе со своим женихом и сводной сестрой, — наконец произнесла я, опуская никому не нужные подробности. — А вчера узнала, что все три года нашей учебы они за моей спиной встречались. Я же в это время, как самая настоящая дура, сидела в библиотеке и писала за них курсовые, рефераты и домашние работы. Все. — Я посмотрела на свои сомкнутые в замок руки. — Мир не рухнул на голову, жизнь не закончилась, просто одна глупая девушка поняла, что многие годы жила иллюзиями. — Сказав это, я осознала, как глупо сейчас выгляжу, и мне снова стало стыдно. Я залпом допила остатки успокоительного и, пряча глаза, поднялась, чуть покачнувшись при этом. — Простите, что потратила ваше время. Я, пожалуй, пойду.

— Сядьте, адептка Терн, — мрачно произнес ректор, и от его тона коленки у меня подкосились сами собой.

Я бухнулась обратно на кушетку и уставилась на Чудовище широко раскрытыми глазами, не зная, чего ожидать от него дальше.

— Вы правы, мир никому на голову не рухнул, — тем временем продолжал он сверлить меня взглядом. — Но это не отменяет того факта, что вы пережили предательство. Вы доверились не тому человеку. К сожалению, такое случается. — А потом ректор задал вопрос, который напрочь выбил меня из колеи: — Но что вы собираетесь делать дальше?

[1] Ун – обращение к мужчине; уна – обращение к женщине; унса – обращение к незамужней девушке.[2] Сыпаться как зерно в молотильню – фразеологизм, который означает появляться, доставаться или происходить в очень большом, неисчерпаемом количестве.

Глава 3.3

Не знаю, какой ответ хотел услышать ректор, но я вдруг осознала, что мне придется вернуться в комнату, которую я делила с Джинни, и мне стало плохо. Сегодня ночью я так глубоко была погружена в себя, что даже не заметила, ночевала ли она в женском общежитии вообще, но сегодня… Она ведь мне жизни теперь не даст!

К тому же мы с Джинни учимся в одной группе, и теперь ее скверный характер ничто не будет сдерживать. Всего же на нашем курсе две группы артефакторов, и во второй учится Джеремай. Переводиться — не вариант. И это только то, что касается моего, так сказать, душевного здравия. А сколько еще подводных камней меня ждет… В общем, куда ни посмотри — всюду топкое болото.

— Ун Страйк, а вы можете перевести меня в другую академию? — с надеждой посмотрела я ему в глаза.

— Нет, — сказал, будто пригвоздил, он. От его тона я даже вздрогнула. Отчего-то не ожидала, что ответ будет таким враждебным. Но следующие его слова заставили меня устыдиться: — Унса Терн, вы столько времени тратили на людей, которые этого не застуживали, столько усилий прилагали, чтобы не видеть насмешливых взглядов ваших однокурсников. И теперь, когда прозрели, хотите сбежать, как поджавшая хвост собачонка?

— Я вовсе не это имела в виду! — возразила я, не желая выглядеть в глазах ректора именно так, а потом… Потом я с горечью осознала, что и он начал меня осуждать и перешел к упрекам. Вздернула подбородок и спросила: — Что вы вообще знаете? Как можете говорить, что я трусиха, если не пережили того же? — Я сжала руки в кулаки, ощущая, как, несмотря на изрядное количество выпитого успокоительного, меня снова начинает потряхивать.

— А кто вам сказал, что не пережил? — ответил он, сверля меня мрачным взглядом. На мгновение я опешила от такого откровения, но ректор продолжил свою обличительную речь: — Что, адептка Терн, испугались вдруг насмешливых и осуждающих взглядов и шепотков? Может, из-за этих подлецов еще и из академии уйти вздумаете?

— А если и так. Вам какое до этого дело?! Как вы смеете меня осуждать?!

От переизбытка эмоций я подскочила с кушетки, выпрямившись, как перетянутая струна. Вот-вот и со звоном порвусь.

Ректор тоже сидеть не стал и встал, нависая надо мной грозовой тучей. Но меня уже несло. Наверное, в других условиях и при других обстоятельствах я бы, как обычно, промолчала и просто ушла. Но сейчас противоречивый клубок чувств и эмоций рвал меня изнутри, заставляя изливать на это Чудовище правду, которая никогда раньше никому не была нужна. Сейчас тоже вряд ли что-то изменилось, но остановиться я уже не могла.