
Полная версия:
А скафандр рядом валяется
ПМ терпеть не мог криков и суеты на совещаниях, поэтому разговор сразу пошел на языке сухих цифр. Он вывел на огромный экран тепловую модель корабля:
— Коллеги, давайте без лирики. Наша активная зона выдаст мегаватт мощности. Вакуум — идеальный термос. Если мы не решим проблему сброса тепла, буксир расплавит сам себя на разгонном этапе. Традиционные трубчатые радиаторы сожрут весь полезный вес. Решение одно - капельный холодильник-излучатель.
Профессор-ядерщик внимательно изучал графики на экране.
— Концептуально верно. Но Роскосмос на «Зевсе» застрял именно на переходе от лабораторных пипеток к промышленному масштабу. На стенде в полтора метра у них всё красиво. А как завернуть эту гидродинамику в реальный контур под непрерывное термоциклирование, сам черт ногу сломит. Они побоялись, что жидкий литий забьет капилляры генератора при остывании.
Теплофизик стоял у доски, крутя в руках маркер. Его голос был тихим, но в нем сквозило колоссальное внутреннее напряжение:
— Проблема глубже. На стендах Келдыша капельки летели в идеальном статичном вакууме. В реальности, стоит нам запустить маршевые ионные двигатели, начнется боковое ускорение. Буксир чуть вильнет во время маневра и всю вашу капельную пелену снесет мимо ловушки-гидросборника прямо в открытый космос. Весь литий выплюнет наружу, контур опустеет, и реактор прогорит за сто двадцать секунд. Что вы будете делать в дежурном режиме, когда буксир ждет команды, а капельный душ отключен? Заморозите литиевый контур намертво? Панельная схема, с принудительной конвекцией это тупик. Слишком много подвижных частей. В вакууме любая механика - риск. Я предлагаю сделать капельное охлаждение единственным контуром.
— А тепловые трубки ты пробовал? — спросил ПМ.
— Пробовал. Нестабильны при перегрузках.
— А если с двойным контуром?
Теплофизик почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он потратил на эти расчёты полгода. Он знал эти материалы как никто. И тут приходит менеджер и начинает предлагать варианты.
— Look, — перешёл он на английский, сам того не заметив, — double loop is a nightmare for maintenance. You can't just...
— I'm not talking maintenance, — тут же ответил ПМ, тоже переходя на английский, — I'm talking redundancy. If one loop fails...
— Then you lose pressure in the second one anyway! The coupling is...
Они спорили минуту, забыв о присутствующих. Последний Академик переглянулся с Профессором-ядерщиком. Тот пожал плечами, пусть разбираются. ПМ внезапно замолчал, посмотрел на схему, потом на Теплофизика и сказал уже по-русски:
— Не будем полагаться на одну схему. Контур охлаждения «Нуклона» будет комбинированным. Для дежурного режима, маневрирования и малых нагрузок мы закладываем классическую, дублированную систему с трубчатыми радиаторами. Они тяжелые, но надежные как лом, удерживают сброс базового минимума тепла и не дают литию замерзнуть. А вот когда реактор выходит на полную мегаваттную мощность для межорбитального прыжка, мы подключаем основную, капельную схему. Она сбросит пиковый тепловой удар. Нам нужно увязать их в единый автомат. Делаем обе.
Пауза.
— Обе? — Теплофизик опустил маркер. — Это же удвоение бюджета. Вы серьёзно?
— Тестируем обе схемы. Какая покажет лучший результат, та и летит. Надеюсь, обе будут рабочими. Роскосмос согласился запустить тестовые образцы на МКС.
Теплофизик медленно опустил маркер. Он смотрел на ПМ так, словно увидел инопланетянина. Внутри что-то сместилось. Дело было не в деньгах. Дело было в том, как этот странный менеджер по кличке ПМ это сказал. Без паузы. Без согласования. Без «я должен посоветоваться с руководством». Он просто взял и принял решение. Взял и принял. Как будто это нормально в российской действительности, в российской науке, в российской бюрократической яме, просто взять и сказать: «Делаем обе». И никто не закричал. Не схватился за голову.
Двадцать лет Теплофизик работал в системе, где любое решение проходит семь кругов согласования. Где такой шаг не инженерный выбор, а политический скандал, потому что у каждой схемы есть лоббисты. Выбрать одну схему значит дать денег одним и обделить других. Если ты выбираешь обе, ты нарушаешь правила игры, лишая начальников возможности торговаться. А этот ПМ просто сказал: «Делаем обе». И у него получилось.
Теплофизик вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на ПМ как на человека с абсолютно иным, чуждым менталитетом. Такие люди водились где-то в других широтах, в Кремниевой долине, в Мюнхене, в Шэньчжэне, но никогда, ни разу за всю его карьеру не попадались на родине. Они мыслили категориями созидания, а не запретов, и умудрялись гнуть свою линию вопреки любому давлению. Когда Теплофизик стажировался в Мюнхене, его научный руководитель, старый немец с трубкой, говорил: «Инженер отличается от чиновника тем, что чиновник ищет причину отказать, а инженер — способ сделать». Тогда он подумал, красивая фраза. Теперь он увидел это вживую.
Он вспомнил Китай. Вспомнил недавнее письмо от коллеги из Шанхая: «У нас всё готово, приезжай, должность ждёт». Он почти решился. Почти купил билет. Почти.
Теперь он стоял в этом зале и понимал, он не уедет. Не потому, что патриотизм. Не потому, что деньги. А потому что он впервые за двадцать лет встретил в своей стране человека, который говорит на его языке, на языке решений, а не ограничений. И этот человек построит «Нуклон». Без него или с ним. Лучше с ним.
— Я подготовлю тестовые решения к следующей неделе, — сказал Теплофизик. — Обе схемы.
ПМ поднял глаза и кивнул. Как будто это было само собой разумеющимся. И в этот момент ученый окончательно понял, он встретил другой биологический вид. И этот вид только что взял его в команду.
В зале повисла тяжелая тишина. Все повернулись к Последнему Академику. Старик долго смотрел через стекло на строящийся экспериментальный цех, затем медленно положил ладони на стол.
— Я в деле, — весомо произнес он. — Масштаб завода меня убедил. Государство на такое уже не способно. Общее научное руководство я беру на себя, с ПМ мы общий язык найдем, у него глаза инженера, а не эффективного менеджера.
Академик пододвинул к Теплофизику планшет с инженерной схемой ловушки.
— Твоя задача, Вертер несчастный, — довести капельную схему до ума и увязать ее с трубчатой. Нам нужна ультразвуковая модуляция сопел генератора. Подадим на капилляры строго выверенную частоту, чтобы струя из-за вынужденного капиллярного распада разлеталась на абсолютно одинаковые, калиброванные микрокапли. Мелкие не должны улетать в космос, крупные должны успевать остывать. А геометрию ловушки-гидросборника пересчитай с тройным запасом на угловые перегрузки при маневрах. Считай гидродинамику возврата жидкого лития в контур, придется держать температуру капель строго на нижней границе, иначе литий в вакууме закипит и испарится быстрее, чем долетят до гидросборника. Если капли улетят мимо уловителя, лично тебя на орбиту отправлю дыру закрывать. Время пошло.
Теплофизик замер, глядя на экран. Внутренне он ликовал. Масштаб технологического ада, в который его только что швырнули, полностью перекрывал всю его прошлую обиду. Это был тот самый абсолютный вызов, ради которого стоило жить и работать.
Академик перевел тяжелый, не мигающий взгляд с притихшего Теплофизика на Профессора-ядерщика. Совещание плавно перетекло к теме реактора. В этом взгляде появилось что-то жесткое, почти криминальное, так смотрят авторитеты старой закалки, распределяющие роли перед налетом.
— Теперь с тобой. Прекращай писать отчеты для министерских трутней. Мы заходим на территорию, где правил нет. Наземные реакторы мы строим с расчетом на то, что каждые два года туда приедет бригада трезвых техников, поменяет тепловыделяющие элементы, смажет приводы. На «Нуклоне» этот номер не пройдет. Путь до Цереры и обратно, это годы полной, глухой автономности в жестком космосе. Там ремонтников не будет. Сделаешь ошибку, похоронишь миллиарды Корпорации и ценное оборудование на борту. - Понял меня?
Профессор-ядерщик, обычно суховатый и отстраненный, подобрался, словно почуяв запах пороха. Он согласно кивнул, резко, по-военному выведя на планшет внутреннюю структуру активной зоны.
— Основная беда, деградация конструкционных материалов под нейтронным облучением и выгорание поглотителей. Любые механические приводы регулирующих стержней в вакууме и при тысяче градусов это смертный приговор. Смазка испарится, металл приварится к металлу. Их заклинит в первый же месяц. Чтобы реактор жил долго и без обслуживания, нам нужно полностью убрать механику изнутри. Активная зона должна стать «вечной». Она должна саморегулироваться за счет отрицательного температурного коэффициента реактивности. Нагрелась выше нормы и физика сама приглушает цепную реакцию. Остыла и мощность растет. Она должна «дышать» сама.
Академик одобрительно хмыкнул, стукнув тяжелым кулаком по дубовому столу.
— Вот! Физика должна работать, а не шестеренки. Но чтобы заложить такую стабильность на пять-шесть лет непрерывного хода, тебе не хватит стандартного урана-235 из закромов Росатома. Плотность потока нейтронов сожрет зону раньше, чем корабль пролетит главный пояс астероидов.
Ядерщик хищно прищурился, его голос упал до заговорщицкого шепота. В этот момент он меньше всего походил на кабинетного профессора.
— Я знаю. Нам нужен высокообогащенный уран-233 вперемешку с ториевой матрицей. А для выгорающих поглотителей нового типа, изотопы гадолиния-157 и самария-147. Причем в таких концентрациях, которые на обычных комбинатах не делают. Это спецзаказ. Штучная, ювелирная работа. Оружейники за такие изотопы удавятся. Чиновники Росатома, если увидят мою заявку, сразу накатают донос в Контору. Скажут, что я оружейные изотопы на сторону налево увожу. За Уран-233 меня без суда к стенке поставят.
ПМ, до этого молча слушавший ученых, криво усмехнулся. В его глазах блеснул тот же опасный прагматизм.
— Это забота Магната. Наша задача, выкатить рабочее железо, а не собирать подписи на гербовой бумаге. Считаем свою зону. Завтра утром спецификация по изотопам должна быть у меня. Магнат достанет вам хоть лунный грунт, если это нужно для дела. Мы этот реактор соберем, даже если придется переписать половину уголовного кодекса.
Академик медленно поднялся, оперся на трость и водрузил на лысину свою старую фетровую шляпу. Триада ученых была сформирована. Мост между великим советским атомом и циничным частным капиталом закрепили первыми подписями на секретных чертежах.
— Ну что, инженеры, — пробасил старик, направляясь к выходу. — Александров говорил, что мы должны уметь делать то, чего нет в учебниках. Посмотрим, не растеряли ли мы порох. Марш работать.
Когда они вышли, Теплофизик догнал Последнего Академика и Профессора-ядерщика в коридоре. Те неспешно шли к выходу, о чём-то переговариваясь вполголоса.
— Вы видели? — спросил он, всё ещё возбуждённый. — Он просто взял и сказал: «Делаем обе». Без согласований. Без экспертизы. Просто делаем.
Последний Академик остановился, поправил очки и посмотрел на него с лёгким недоумением.
— И что?
— Как что? Это же... так не бывает. У нас не бывает.
Ядерщик хмыкнул.
— Бывает, — сказал он. — Ещё как бывает. Просто ты молодой, не застал.
— Чего не застал?
— Королёва, — сказал Последний Академик. — Челомея. Янгеля. Ты думаешь, они согласовывали каждую схему с ЦК? Они приходили и говорили: «Делаем так». И им давали деньги. Потому что они знали, что делают.
— Но это же другое, — возразил Теплофизик. — Там была гонка вооружений. Партия требовала результат. А здесь...
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

