Мертвые души

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и недостоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот всё, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их изнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших окон. Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляски с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали, – словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Всё было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски, где вразбитную, где густыми кучами. Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.

Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских: имели так же весьма чисто, обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват; волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «чёрт меня побери», как говорят французы; волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе.

Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь, и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских всё отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», – человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался, несколько набок, впрочем не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения».

Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во всё время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!» или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!», или «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже просто: «пичук!» – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Описание этого случая содержится в воспоминаниях С. Т. Аксакова «История моего знакомства с Гоголем» (Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 137–138), откуда и позаимствовано большинство подробностей. Формула «смирный и незаносчивый» восходит к Гоголю, охарактеризовавшему себя таким образом во время поисков попутчика весной 1840 г., когда писатель отправлялся за границу дописывать первый том. Упомянутый же мешок был подмечен у Гоголя также С. Т. Аксаковым во время их совместной поездки двумя годами ранее из Москвы в Петербург: «В этом огромном мешке находились принадлежности туалета: какое-то масло, которым он мазал свои волосы, усы и эспаньолку, несколько головных щеток, из которых одна была очень большая и кривая: ею Гоголь расчесывал свои длинные волосы. Тут же были ножницы, щипчики и щеточки для ногтей и, наконец, несколько книг» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 116). Впрочем, возможно, что несколькими годами позже, когда склонность к щегольству оставила Гоголя, содержимое мешка изменилось. Не в нем ли была привезена в Москву рукопись «Мертвых душ»?

2

Гоголь вернулся из Европы в Петербург 7 (19) октября и пробыл в столице пять дней, а затем отправился в Москву, где жил до конца мая 1842 г. В июне того же года писатель снова отправился за границу – продолжить работу над вторым томом поэмы.

3

Манн Ю. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 606.

4

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) – прозаик, мемуарист; глава семейства Аксаковых.

5

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 138.

6

О «науке жизни» как главном итоге воспитания человека Гоголь размышляет в сохранившихся редакциях второго тома «Мертвых душ».

7

По словам В. Э. Вацуро, «в эстетическом сознании человека пушкинского времени умение понимать и сопереживать великому художнику – это есть первый признак настоящего поэта, настоящего художника» (Вацуро В. О Моцарте и Сальери // Русский язык. 2001. № 5. С. 5).

8

Цитаты из сочинений Гоголя приводятся по изданию: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М.; Л., 1952, с указанием тома римскими цифрами, страницы – арабскими.

9

Ср. в одном из писем: «Жребий мой кинут. Бросивши отечество, я бросил вместе с ним все современные желания. Неперескочимая стена стала между им и мною» (XI, 77).

10

Так, в октябре 1839 г. Гоголь присутствовал на постановке «Ревизора» в московском Большом театре. Когда по окончании второго акта публика стала вызывать автора на сцену, Гоголь скрылся. О психологической подоплеке этого поступка, вызвавшего всеобщее недоумение, см.: Манн Ю. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. С. 553.

11

Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860) – поэт, публицист, литературный критик.

12

Переписка Н. В. Гоголя: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 34.

13

Там же. Т. 1. С. 109.

14

Северная пчела. 1842. № 119. 30 мая.

15

Северная пчела. 1842. № 137. 22 июня.

16

Аксаков К. С. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души» // Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981. С. 146.

17

Полевой Н. А. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Гоголя // Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика. Л., 1990. С. 340, 358.

18

Там же. С. 338. (В словаре В. И. Даля слово «жарт» определяется как «шутка; это слово есть в украинском, белорусском, польском языках, а во времена Гоголя встречалось и в ряде российских губерний – южных, а также в Псковской и Тверской».) Полевой подразумевает здесь «Вечера на хуторе близ Диканьки» и некоторые повести «Миргорода»; с его точки зрения, значение этих произведений совершенно исчерпывалось простонародной комикой. Для романтической эстетики, принципы которой утверждал критик, это был самый низший род литературы. Предвидя такую реакцию, Гоголь шутил в письме к Пушкину накануне выхода первой части «Вечеров…»: «Я писатель совершенно во вкусе черни» (X, 203).

19

Северная пчела. 1842. № 137. 22 июня.

20

Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. (Без подписи) // Сын отечества. 1842. Часть 3. № 6 (июнь). Отдел VI (Критика). С. 30.

21

Северная пчела. 1842. № 137. 22 июня.

22

Вяземский П. А. Сочинения: В 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 171.

23

<Белинский В. Г.> Похождения Чичикова, или Мертвые души // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 49.

24

Справедливости ради надо отметить, что над этим задумался не только Белинский; этот вопрос рассматривали и другие критики – П. А. Плетнев (Современник. 1842. Т. 27. С. 19–61), С. П. Шевырев (Москвитянин. 1842. Ч. IV. № 7. С. 207–228; № 8. С. 346–376).

25

<Белинский В. Г.> Похождения Чичикова, или Мертвые души. С. 51.

26

В особенности статья «О русской повести и повестях г. Гоголя („Арабески“ и „Миргород“)» (1835).

27

Ср. с гоголевской характеристикой художественной задачи «Мертвых душ», данной в <Авторской исповеди>: «Мне хотелось… чтобы по прочтенье моего сочиненья предстал как бы невольно весь русский человек, со всем разнообразьем богатств и даров, доставшихся на его долю преимущественно перед другими народами, и со всем множеством тех недостатков, которые находятся в нем, – также преимущественно пред всеми другими народами. Я думал, что лирическая сила, которой у меня был запас, поможет мне изобразить так эти достоинства, что к ним возгорится любовью русский человек, а сила смеха, которого у меня также был запас, поможет мне так ярко изобразить недостатки, что их возненавидит читатель, если бы даже нашел их в себе самом» (VIII, 442).

28

Об этом, хотя несколько в ином смысле, писал В. Набоков: «До появления его <Гоголя. – С. Ш.> и Пушкина русская литература была подслеповатой» (Набоков В. Николай Гоголь // Новый мир. 1987. № 4. С. 204). Пушкинское зрение не менее объемно, чем гоголевское, но сами «фильтры» (то есть ракурсы зрения) у него другие.

29

Александра Осиповна Смирнова (1809–1882) – светская дама, близкая знакомая и постоянная корреспондентка Гоголя.

30

В <Авторской исповеди> Гоголь объяснял состояния комического одушевления, свойственные ему в молодые годы, терапевтически – желанием подавить припадки необъяснимой тоски (VIII, 439).

31

«…Человек требует всякой помощи от других, и только после указаний, которые нам сделают другие, мы видим яснее собственные грехи, – размышлял Гоголь в письме к С. П. Шевыреву. – Ты пишешь в твоем письме, чтобы я, не глядя ни на какие критики, шел смело вперед. Но я могу идти смело вперед только тогда, когда взгляну на те критики. Критика придает мне крылья. После критик, всеобщего шума и разноголосья, мне всегда ясней предстает мое творенье» (XII, 117).

32

Стихи импровизатора из повести «Египетские ночи» (1835). Импровизатор, разумеется, не alter ego автора; в его стихах воплощена романтическая концепция творчества, не разделявшаяся в 1830-е гг. в полной мере Пушкиным; однако тезис о свободном характере поэтического вдохновения, стремление к независимости творческого «я» от давления реальности (в самых разных смыслах) поэту был близок, о чем свидетельствуют и другие стихотворения конца 1820—1830-х гг.

33

Слово воображение Гоголь воспринимал как связанное с романтической эстетикой, поэтому, говоря о творящей способности писателя, отказывался воспользоваться им: «Почти у всех писателей, которые не лишены творчества, есть способность, которую я не назову воображеньем, способность представлять предметы отсутствующие так живо, как бы они были перед нашими глазами» (VIII, 449). Обратим внимание: Гоголь говорит о мысленном представлении предметов отсутствующих, то есть реальных.

34

Анненский И. Ф. «Портрет» // Анненский И. Ф. Книги отражений. М., 1979. С. 17–18.

35

Степан Петрович Шевырев (1806–1864) – поэт, филолог, близкий приятель Гоголя.

36

Шевырев С. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. Статья вторая // Москвитянин. 1842. Ч. IV. № 8. С. 374.

37

Аксаков К. С. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души». С. 144.

38

Аксаков К. С. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души». С. 148.

39

Там же. С. 141.

40

Литературное наследство. Т. 58. С. 606.

41

Переписка Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 34.

42

Набоков В. Николай Гоголь. С. 212.

43

О характере обобщения в национальном масштабе говорит странный с логической точки зрения эпитет «русские» в применении к мужикам небольшого русского города, поскольку других мужиков там просто не может быть. (См.: Манн Ю. Поэтика Гоголя. Изд. 2-е. М., 1988. С. 267–276).

44

Набоков В. Николай Гоголь. С. 200–201.