Травы забвения

Сон накрыл его резко, без переходов, как удар по затылку.

Глеб проснулся от того, что его трясли за плечо. Не били, не толкали — именно трясли, настойчиво и мелко, как будильник.

В схроне было темно. Масляная лампа давно погасла, фитиль тихо шипел, умирая. Воздух стал густым, тяжелым, пахнущим мокрой шерстью и железом.

— Тише, — выдохнула Аглая ему в самое ухо. — Не шевелись.

Глеб замер. Он лежал на спине, и Аглая нависала над ним, опираясь на одну руку. Он чувствовал ее колено, упирающееся ему в бедро, и горячую ладонь на своей груди, прямо над сердцем. Она буквально легла на него сверху, чтобы пригвоздить к земле.

— Что случилось? — прошептал он. Горло пересохло. — Снаружи, — она кивнула в сторону заваленного дерном входа. — Не дыши громко.

Глеб задержал дыхание. Сначала он слышал только оглушительный стук собственной крови в висках. А потом сквозь землю донеслось царапанье.

Это не был звук когтей. Это был звук мокрого дерева, которое волокут по камням. Скр-р-р-рип. Долгая пауза. Скр-р-р-рип. Звук обходил их убежище по кругу. Медленно. Проверяя.

Глеб почувствовал, как Аглая напряглась. Ее ладонь на его груди стала каменной, пальцы впились в кожу сквозь ватник. Он понял, что она не просто прижимает его — она слушает ритм его сердца. Если оно сорвется в панику, выдаст их стук.

— Не смотри на вход, — прошептала она. — Оно чует взгляд.

Глеб уставился в земляной потолок. Скр-р-р-рип. Теперь звук был прямо над их головами. На корни над схроном что-то давило. Огромное, тяжелое, влажное. Глебу показалось, что он чувствует запах стоячей воды и тухлых яиц.

— Оно знает, что мы здесь, — голос Аглаи был ровным, но в нем звенела сталь. — Оно чует кровь липы на твоих ботинках.

Глеб скосил глаза вниз. Он забыл снять испачканные в «слезах» земли резиновые сапоги. Они стояли у самого входа, источая слабый, но в этой звенящей тишине — оглушительный запах убитого дерева.

Скр-р-р-рип. Звук замер прямо над лазом.

Сверху посыпалась земля. Мелкая труха упала Глебу на лицо. Он инстинктивно дернулся, зажмурился. Аглая всем весом надавила ему на диафрагму, перекрывая воздух. «Спи», — беззвучно, одними губами приказала она.

Глеб не понял, приказ это или попытка загипнотизировать зверя, но тело послушалось. От нехватки кислорода и запаха сырой земли комната поплыла. Он перестал быть урбанистом в чужом ватнике. Он стал камнем. Корнем. Гнилой колодой. Он перестал быть едой.

Существо снаружи фыркнуло. Звук был похож на лопнувший болотный пузырь. Воздух вырвался из огромных легких под огромным давлением. Ветер ударил в заваленный вход, и пласт дерна, закрывающий лаз, дрогнул.

Скр-р-р-рип. Звук начал удаляться. Обходил поляну по широкой дуге. Шагов не было слышно — только этот невыносимый скрежет чего-то неживого по живому.

Аглая не двигалась еще минуту после того, как звук полностью исчез. Она продолжала лежать на Глебе, вдавливая его в землю, ее ухо было прижато к его груди. Наконец она выдохнула. Теплый воздух коснулся его шеи.

— Ушло, — сказала она и скатилась с него в сторону.

В схроне снова стало просторно и холодно. Аглая села, подтянув колени к груди. Ее била мелкая дрожь. В темноте Глеб не видел ее лица, но слышал, как клацают ее зубы.

— Что это было? — Глеб сел, растирая грудь. На коже под рубашкой наверняка остались синяки от ее пальцев. — Корневик, — Аглая достала коробок спичек. Руки ее плохо слушались, сера ломалась. — Душа болота. Он не ест мясо. Он ест память. Если бы он затащил тебя в трясину, ты бы забыл, как тебя зовут, еще до того как пошел ко дну. Стал бы просто еще одной кочкой.

Она наконец зажгла спичку. Огонек осветил ее бледные скулы. На щеке блестела полоска — слеза. Аглая зло смахнула ее тыльной стороной ладони.

— Ты чуть не убил нас, — тихо сказала она. — Своими сапогами. Своим страхом. Корневик ушел, потому что решил, что мы уже мертвы. Что мы — просто гниль. Твое сердце почти согласилось с этим.

Глеб посмотрел на свои ноги. Сапоги были по щиколотку измазаны темной, уже подсохшей кровью липы. Он поджал их под себя. — Прости, — слово далось тяжело. Оно было чужим для его языка.

Аглая не ответила. Она подкрутила фитиль лампы. Желтый свет выхватил из мрака ее профиль. Она больше не выглядела как всемогущая ведьма. Она выглядела как женщина, которая только что удержала на плечах рухнувший дом и у нее больше нет сил выпрямиться.

— Спи, — бросила она, отворачиваясь. — Вторая вахта твоя. Разбуди меня, когда луна поднимется над елями. Если увидишь синие огни в чаще — ори. Мне плевать, разбудишь ты Лихо или нет. Просто ори.

Она легла на бок, спиной к нему, и мгновенно затихла. Дыхание стало глубоким, ровным — она провалилась в сон за секунду, как падает в обморок.

Глеб остался сидеть. Сон слетел окончательно. Внутри него не было паники. Там было что-то другое.

Он посмотрел на Аглаю. На то, как под грубой тканью плаща поднимается ее плечо в такт дыханию. Она спасла его. Снова. Сначала от удушья, теперь от того, чтобы стать болотным газом.

Он ненавидел этот лес. Ненавидел липкую кровь на сапогах. Но, глядя на хрупкий силуэт женщины, которая плакала во сне от пережитого ужаса, он впервые почувствовал не раздражение, а острую, почти болезненную потребность.

Он должен был выжить. Не ради инвесторов. Не ради «Северной Венеции».

Просто для того, чтобы завтра утром он мог развести костер и согреть ей руки.

Глеб осторожно, стараясь не шуметь, подполз к выходу. Отодвинул краешек дерна ровно на два пальца. В щель пахнуло ночной сыростью. Над лесом висела огромная, болезненно-желтая луна. Он сел, прислонившись спиной к земляной стене, положил топор на колени и стал смотреть на луну, охраняя чужой сон.

Луна поднялась высоко, залив поляну мертвенным, ртутным светом. Глеб сидел у лаза, не сводя глаз с пляшущих теней. Топор в руках казался нелепым — кусок железа против существа, которое само было лесом. Но вес металла в ладонях давал иллюзию контроля.

Тишина больше не давила. Она стала прозрачной. Глеб слышал, как в корнях старого дуба, под которыми они прятались, медленно ползет жук. Слышал, как далеко на западе, за десятки километров, воет собака — звук, казавшийся здесь весточкой с другой планеты. Его паника, его вечная городская тревога растворились. На смену им пришел холодный, кристальный фокус. Он был радистом в тылу врага, и его задачей было не пропустить сигнал.

Сигнал пришел на рассвете.

Сначала изменился запах. Из сырого и грибного воздух стал сладковатым, приторным — так пахнет перезрелая слива, начавшая гнить прямо на ветке. Глеб напрягся. Он тронул плечо Аглаи. Она проснулась мгновенно, без стонов и потягиваний, словно ее просто включили. — Синий туман, — шепнула она, втягивая носом воздух. — Морок спускается.

Они выползли из схрона. Лес изменился за ночь. Между стволами елей, над самой землей, стелились языки густого, светящегося синего дыма. Он не поднимался вверх, а именно стлался, обтекая кочки, словно живая ртуть.

— Не вдыхай, — Аглая достала из кармана плаща тряпичный узелок. Развернула. Внутри была серая, похожая на пепел соль. — Зажми нос. Дыши ртом. И не давай ему коснуться кожи.

Она взяла Глеба за руку. На этот раз не для того, чтобы успокоить или удержать. Это был жест проводника. Она повела его сквозь синюю мглу.

Туман был холодным. Он просачивался сквозь ткань ватника, и там, где касался кожи, Глеб чувствовал не озноб, а странную, вязкую эйфорию. Ему захотелось сесть прямо на мох, снять тяжелые сапоги и смотреть, как встает солнце. Зачем куда-то идти? Роща мертва. Машина не заведется. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

— Глеб, — голос Аглаи доносился как сквозь вату. — Смотри на мои сапоги. Не поднимай глаз.

Он заставил себя опустить взгляд. Серые резиновые сапоги Аглаи казались единственно реальным предметом в этом светящемся мареве. Он видел каждую трещинку на резине, комочек грязи у подошвы. Это якорь.

— Мы почти пришли, — сказала она. — Там поляна. «Слезы» нужно лить в центр. В мертвую землю.

Они вышли из полосы тумана так же резко, как и вошли. Синий морок остался за спиной, отрезанный невидимой стеной. Впереди была небольшая круглая поляна. Трава на ней не росла. Земля была черной, спекшейся, покрытой сеткой глубоких трещин, из которых все еще сочился слабый синий свет. Посреди поляны торчал обугленный пень.