Травы забвения

Ирэна Торская

Травы забвения

Глеб ненавидел вибрацию. Не скорость, не плохую дорогу, а именно эту мелкую, въедливую дрожь, которая поднималась от гравийки через днище «Рейндж Ровера» прямо в его челюсть. Он сжал руль так, что побелели костяшки. Костюм от Zegna прилипал к лопаткам — кондиционер не справлялся с августовской духотой, пахнущей пылью и прелой хвоей.

На заднем сиденье, в идеальном порядке, лежали папки. Землеустроительное дело. Оценка рыночной стоимости. Проект межевания. Триста гектаров векового леса, которые он собирался превратить в «Резиденцию "Северная Венеция"» — элитный поселок из сорока срубов с панорамным остеклением для таких же, как он. Инвесторы уже перевели аванс. Глебу нужно было просто поставить подпись на договоре купли-продажи с местными пьянчужками, которые даже не понимали, чем владеют.

Деревня Залесье выплыла из-за поворота внезапно. Десяток домов, вросших в землю по самые окна. Покосившиеся заборы, на которых сушились какие-то серые тряпки. Спутниковые тарелки, прикрученные ржавой проволокой к гнилым бревнам. Цивилизация здесь выглядела как насмешка.

Глеб припарковался у единственного дома, где на крыше не рос мох. Глава администрации, дядя Коля, вышел на крыльцо, вытирая руки о засаленные треники. От него несло сивухой и дешевым табаком. — Участок смотреть? — сипло спросил он, щурясь на солнце. — Только это… ты бы, мил человек, за ручей-то не ходил. Там роща старая. Наши туда не суются. Место плохое. — Николай, — Глеб даже не открыл дверь машины, говорил через приспущенное стекло. Голос у него был ровный, обкатанный на советах директоров. — Я покупаю гектары. Мне плевать на ваши краеведческие страшилки. Там болото и бурелом. Я выведу это под ИЖС, подведу газ, и через год вы свои дома продадите по цене московских однушек. Все просто. Открывайте бутылку. — Не про то я, — дядя Коля переступил с ноги на ногу. — Там деревья старые. Очень старые. Батя говорил, их трогать нельзя. Замок там. — На замок я вызову МЧС и выпишу штраф за незаконную порубку, если кто-то решит мне помешать, — отрезал Глеб. — До связи.

Он заблокировал двери. Ненависть к этому месту была чистой, почти физической. Ненависть к грязи под ногтями дяди Коли, к запаху, к тому, как медленно здесь тянулось время. В Москве Глеб принимал решения на миллионы долларов за время, пока закипал чайник. Здесь он терял минуты, слушая бредни алкоголика.

Чтобы проветрить голову и доказать себе, кто здесь хозяин, он достал из багажника профессиональный квадрокоптер. Дорогая игрушка, ледяной пластик пульта управления. Он отошел от деревни метров на триста, туда, где начинался густой ельник.

Лес встретил его стеной. Воздух здесь был другим — плотным, сладковатым от гнили. Глеб включил пульт. Дрон с тихим жужжанием взмыл в серое небо. На экране планшета замелькали изумрудные кроны. Идеально. Просто нужно вырубить просеку под главный въезд, снести этот гнилой подлесок.

Он пошел вглубь, выбирая ракурс. Под ногами чавкало. И тут он увидел её. Липу. Невероятных размеров, в три обхвата, стоявшую на пересечении едва заметных звериных троп. Ее кора была черной от времени, а в дупле у корней кто-то накидал старых монет и тряпичных кукол.

Глеб остановился. С собой он взял бензопилу «Штиль» — на всякий случай, если придется доказывать лесникам свою правоту силой документов. «Просто дерево», — сказал он себе. — «Биомасса. Дрова».

Он поднял пилу. Рывок стартера. Двигатель взревел, разрывая лесную тишину с непристойной агрессией. Глеб вогнал зубья в податливую, на удивление влажную кору.

Пила вошла легко, слишком легко. На зубья брызнуло что-то темное, густое, пахнущее не древесным соком, а железом. Глеб надавил сильнее, делая обратный ход.

В ту секунду, когда ствол липы начал крениться, лес умер.

Смолкло жужжание пилы — Глеб отпустил газ, но звук словно обрезало ножом. Не стало пения птиц. Не стало стрекота кузнечиков. Не стало даже шелеста листвы, хотя ветер явно тянул верхушками елей. Наступила абсолютная, ватная тишина. Давление в ушах сменилось звоном, а затем — глухим, серая пустота заполнила легкие.

Радость от удачного кадра испарилась. Удовлетворение от того, что он поставил на место аборигенов, исчезло. Глеб стоял над поверженным деревом и чувствовал только бесконечную, всепоглощающую усталость. Такую, какая бывает в четыре утра после суток без сна, когда ты понимаешь, что вся твоя жизнь — это бег по кругу в пустом офисе.

«Серый морок» опустился на него, как тяжелое, мокрое сукно.

Он попытался сделать шаг обратно к машине. Ноги были ватными. Он повернулся в сторону деревни. Дома стояли на месте, но казались нарисованными на сером картоне. Ни дымка из труб, ни движения.

Глеб достал телефон. Полная сеть, четыре палки LTE. Он набрал номер водителя. — Серега, заезжай за мной. Я у ручья. В трубке раздался голос. Но он был плоским, лишенным интонаций. Как у робота, который зачитывает инструкцию к пылесосу. — Принято. Выезжаю. Конец связи.

Глеб уронил руки. Он был заперт. Не в лесу. В собственной голове, из которой кто-то только что высосал все цвета, оставив только оттенки пепла. И в центре этой серой пустоты, на поваленном стволе священной липы, лежала его тень — черная, рваная, абсолютно чужая.

Дорога до деревни заняла у него двадцать минут, хотя идти было метров триста. Каждый шаг давался так, словно он брел по дну бассейна. Воздух стал густым, в нем не хватало кислорода, хотя легкие работали исправно. Просто телу не за что было зацепиться — ни страха, ни надежды, ни даже злости на собственную глупость.

Залесье встретило его открытыми калитками. Собаки не лаяли. Куры не кудахтали. На единственной детской качели, приваренной к березе, сидел мужик в тельняшке. Он медленно, с механической точностью, отталкивался ногой от земли. Раз. Два. Раз. Глеб подошел ближе. Лицо мужика было абсолютно гладким. Ни морщинки удивления, ни следа скуки. Пустота. Он просто качался, пока ржавые петли скрипели в такт.

— Эй, — хрипло позвал Глеб. — Николай где? Мужик не повернул головы. Он продолжал смотреть прямо перед собой, на ржавый забор. Глеб схватил его за плечо. Пальцы утонули в мышцах, но мужик даже не вздрогнул. Он просто перестал качать ногой, замер, а потом медленно, как сломанный механизм, повернул голову. Его зрачки были сужены в точку. Он открыл рот, но издал только тихий, свистящий выдох. Глеб отшатнулся, вытирая руку о брюки. На ткани остался запах земли и застоявшейся воды.

Его паника была первой настоящей эмоцией за этот час. Острой, ледяной, пробившей серую вату. Это не массовое отравление. Это не газ. Это что-то, что он притащил на подошвах своих итальянских ботинок из леса.

Глеб побежал. Он дергал ручки машин, стоявших у домов — заперто. Он бросился к своему «Рейндж Роверу». Ключ не поворачивался. Электроника внедорожника, набитая чипами, мигала всеми лампочками, но стартер молчал. Лес не отпускал. Дорога, по которой он приехал, теперь просто упиралась в стену непроходимого бурелома, которого там не было пять минут назад.

Он остался один среди живых мертвецов.

Дом Аглаи стоял на самом отшибе, там, где трава была по пояс, а забор давно упал внутрь двора. Крыша из дранки поросла зеленым мхом. Глеб вломился в калитку, даже не заметив, что она была не заперта.

Дверь сеней открылась до того, как он успел постучать.

На пороге стояла женщина. Высокая, худая, в грубом домотканом платье. В руках она держала топор. Не угрожающе, а просто — как держат лопату или сковородку. Ее лицо было бледным, а вокруг глаз залегли тени, но взгляд был острым, как стекло. Она смотрела не на его дорогой костюм. Она смотрела сквозь него.

— Ты, — голос у нее был хриплым, прокуренным, но звучным. — Зачем липу тронул? — Вы не понимаете, — Глеб выставил перед собой руки, пытаясь казаться больше, значимее. — Я Глеб Орлов, представитель инвестгруппы. У меня документы. Произошла какая-то химическая утечка, или вирус… Вы должны вызвать скорую. Ваши люди… они пустые. — Они спят, — отрезала она. — А скоро уснут совсем. Ты замок сломал, чужак. Теперь Морок жрет. — Мне плевать на ваши сказки, — его голос сорвался на визг, и Глеб возненавидел себя за эту истерику. — Мне нужна машина. Или телефон с выходом на спутник. Я вызову сюда Росгвардию, если вы меня не выпустите. Вы ответите за препятствование деятельности.

Аглая шагнула вперед. Она двигалась плавно, перетекая с пятки на носок, и Глеб вдруг понял, что топор в ее руках — не для дров. Он попятился, споткнулся о порог и упал спиной в сени, на старые грабли. Деревянный зуб со звоном ударил его по затылку.

Аглая перешагнула через него. Она не занесла топор. Она захлопнула тяжелую дубовую дверь сеней и задвинула засов.

Темнота. Пахло сушеными травами, пылью и чем-то сладковато-горьким — полынью. Глеб нащупал в кармане телефон, посветил фонариком. Аглая стояла в двух шагах, прислонив топор к стене.

— Выпусти, — прохрипел он, чувствуя, как кровь течет по шее. — Я тебя засужу. Я тебя… — Замолчи, выходи— сказала она. — Твой крик жрет Морок быстрее, чем тишина.

Аглая завела его в дом, подошла к русской печи, открыла заслонку. В лицо Глебу пахнуло сухим жаром. Аглая достала чугунок, налила в старую алюминиевую кружку густую черную жижу. — Пей, — она сунула кружку ему под нос. Глеб ударил ее по руке. Кружка отлетела в угол, черная жижа разлилась по некрашеным доскам. — Я не буду пить твою мочу, ведьма!

Аглая не ударила его в ответ. Она смотрела на него сверху вниз, и в ее глазах впервые мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты не боишься смерти, — тихо сказала она. — Я это чую. Ты боишься беспомощности.

Она сказала это так точно, что у Глеба перехватило дыхание. Беспомощность. Ледяная вода, руки отца, которые соскальзывают с его детского капюшона, темнота над головой. Ему было пять лет, когда он провалился под лед на Оке. Он выжил, но паника осталась жить в его диафрагме, просыпаясь каждый раз, когда он терял контроль.

— У меня паническая атака, — вдруг тихо, почти беззвучно признался он. Слова дались труднее, чем признание в миллиардных убытках. — Я не могу дышать.

Аглая посмотрела на его посеревшее лицо, на пальцы, скрюченные у горла. Ненависть в ее глазах не исчезла, но к ней добавилось что-то тяжелое, как камень. Раздражение.

— Дыши, как я, — скомандовала она. Она села перед ним на корточки, бесцеремонно, по-мужски расставив колени. Взяла его за запястье. Ее пальцы были ледяными. — Слушай мой пульс. Вдох на четыре счета. Раз. Два. Три. Четыре.

Она дышала глубоко, с присвистом — прокуренные легкие работали как кузнечные мехи. Глеб пытался повторить, но горло сдавило спазмом. Он задыхался. Перед глазами поплыли черные точки.

Аглая зарычала от бессилия. Она отпустила его руку, схватила Глеба за волосы на затылке, запрокинула его голову назад и с силой, без предупреждения, влила ему в рот остатки отвара прямо из кувшина.

Горечь. Обдирающая горло, скипидарная горечь полыни, чабреца и еще чего-то металлического. Глеб подавился, закашлялся, инстинктивно попытался вдохнуть, и вдруг спазм в груди лопнул. Воздух ворвался в легкие с болью, как нож. Он жадно хватал ртом пыльный воздух сеней.

Когда он смог сфокусировать взгляд, Аглая уже стояла у двери. Она смотрела на него без всякой жалости. — Вставай, — бросила она. — Твой городской костюм здесь сдохнет. Надевай. И пила твоя сдохла. Бери топор.

Она швырнула ему на колени свои старые резиновые сапоги и ватник, пахнущий псиной и дымом. Глеб смотрел на эту груду тряпок, потом на свои порванные на колене брюки Zegna.

Ненависть вернулась. Но теперь она была другой. Раньше он ненавидел ее за то, что она сумасшедшая. Теперь он ненавидел ее за то, что она единственная здесь осталась живой. И за то, что она только что спасла ему жизнь, унизив его до состояния мокрого котенка.

Он начал стаскивать с себя дорогой кашемировый свитер. Шерсть цеплялась за занозы. Каждое движение было признанием поражения. Но пальцы, только что скрюченные от удушья, слушались. Он выжил. А значит, придется слушать эту ведьму. Сорок дней. Одна фляга на двоих. Глеб закрыл глаза. Лес за стеной дома молчал, и в этой тишине он впервые услышал, как громко стучит его собственное сердце.

Ватник впивался в подмышки грубой, сырой шерстью. Резиновые сапоги, рассчитанные на ногу Аглаи, оказались малы — Глеб чувствовал, как ногти на больших пальцах упираются в черную резину. Он выглядел как пугало, которое выгнали из огорода за профнепригодность. Аглая, уже одетая в брезентовый плащ, окинула его взглядом и криво усмехнулась. В этой усмешке не было веселья, только констатация факта: враг выглядел жалко.

— Морок забирает тех, кто держится за свое барахло, — бросила она, закидывая на плечо холщовый мешок. — Твоя кожа слезет вместе с этим свитером к вечеру. Идем.

Она шагнула за порог, не оглядываясь. Глебу пришлось бежать, чтобы догнать ее. Ватник мгновенно взмок под утренним солнцем. Они вышли за калитку, и Аглая, не сбавляя шага, свернула не к деревне, а в противоположную сторону — в самую чащу, туда, где поваленная Глебом липа оставила за собой просеку из переломанных веток.

— Нам нужно к роще, — бросила она через плечо. — Собирать слезы. — Какие слезы? — просипел Глеб, перепрыгивая через гниющий пень. — Аглая, мои люди начнут меня искать. У меня GPS-трекер в часах. Спутники… — Спутники видят бетон, — отрезала она. — А здесь земля. Морок глушит твою технику. Твои часы сейчас показывают время, которое было до того, как ты срубил дерево. Ты для них умер.

Она остановилась так резко, что Глеб налетел на нее. Они вышли на поляну. В центре, на поваленном стволе его липы, сидела ворона. Она чистила перья, не обращая на людей внимания. Аглая медленно опустилась на колени прямо в мох.

— Смотри, — она ткнула пальцем в свежий срез пня. Глеб подошел ближе. На желтоватой древесине выступила влага. Но это была не смола. Капли были густыми, темно-алыми, и пахли от них не хвоей, а старым мясом и озоном перед грозой. — Сердцевина плачет, — сказала Аглая. — Мы должны собрать ее до заката. Если кровь дерева застынет, мы не снимем печать.

Она достала из мешка стеклянную банку с притертой крышкой. Глеб смотрел, как она аккуратно, кончиком ножа, поддевает кровавую каплю и переносит ее в стекло. Движения были точными, почти хирургическими. Никакой суеты, никакого безумия, которое он ожидал увидеть. Только тяжелая, выверенная работа.

— Почему ты не пустая? — спросил Глеб, глядя, как банка наполняется темной жидкостью. — Почему морок не взял тебя? Аглая не подняла головы. — Я уже пустая, — ровно ответила она. — Десять лет назад. Когда мой Илья сел на крыльцо и перестал моргать. Он просто смотрел на лес. А потом его не стало, хотя тело осталось. Я живу на остатках. Мне нечем платить Мороку, он не видит во мне еды.

Она закрутила крышку. Встала, отряхивая колени. — Теперь слушай правила, урбанист. Первое: молчи. Твой голос звучит как скрежет железа по стеклу. Он привлекает тварей. Второе: идешь за мной шаг в шаг. Свернешь — останешься кормить корни. Третье: воду делим поровну.

Она достала старую армейскую флягу в брезентовом чехле. Отвинтила крышку. Внутри плескалось от силы сто граммов. — Это на сорок дней, — она протянула флягу Глебу. — Твоя паника сушит горло быстрее, чем мой дым. Пей.

Глеб взял флягу. Металл обжигал пальцы. Внутри него всё кричало от абсурдности происходящего. Руководитель департамента развития территорий, человек, который ел устриц на террасе в Монако, должен пить грязную воду из рук сумасшедшей вдовы в лесу, который его убивает.

Он поднес флягу к губам. Вода была теплой, металлической, с привкусом тины. Он сделал крошечный глоток, надеясь оставить больше ей.

Аглая выхватила флягу у него из рук. — Ты что сделал? — ее глаза опасно сузились. — Оставил… тебе, — Глеб почувствовал, как снова начинает гореть лицо от унижения. — Я не пью из полупустой посуды, — прошипела она. — Если мы делим воду, мы делим ее до дна. Каждый раз. До последней капли. Иначе доверие гниет быстрее, чем эти пни. До дна, я сказала.

Она запрокинула голову и влила в себя остатки воды. Дернула кадыком. Закрутила крышку. — Пошли.

Они шли до самого полудня. Лес вокруг них менялся. Деревья становились толще, их кроны смыкались так плотно, что солнце больше не пробивалось вниз. Здесь царил вечный сумрак. Воздух стал тяжелым, пахнущим грибницей и разложением. Глеб стер ноги в кровь в чужих сапогах. Плечи горели от грубой шерсти. Но паника, накрывшая его у машины, не возвращалась. Ее место занял глухой, сосущий голод и раздражение.

Когда тени начали удлиняться, Аглая резко вскинула руку. — Стой.

Впереди, между стволами, что-то двигалось. Это была не звериная тень. Существо напоминало человека, сплетенного из сухих веток и мха. Оно не шло — оно перетекало по земле, огибая деревья. У него не было лица, только сплетение корней, но Глеб чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд.

— Не дыши, — одними губами приказала Аглая.

Глеб замер. Сердце, только что бухавшее в горле, пропустило удар. Существо остановилось. Повернуло свою корявую голову в их сторону. Глеб вцепился в рукоять топора, который Аглая заставила его нести. Пальцы скользили по влажному дереву.

Тварь сделала шаг к ним. Сучья на ее теле заскрипели.

Аглая медленно, не поворачивая головы, протянула руку назад. Ее пальцы нашли руку Глеба. Она не взяла его за ладонь — она впилась острыми ногтями в тыльную сторону его кисти, прямо между костяшек. Боль была резкой, настоящей.

Сожми, — прошипела она, не разжимая губ. — Держи меня. Если дернешься — оно прыгнет.

Глеб сжал ее руку в ответ. Его ладонь была горячей и влажной, ее — ледяной и твердой, как коряга. Он чувствовал каждую трещинку на ее коже. Страх за себя вдруг отошел на второй план, уступив место первобытному ужасу за то, что это существо сейчас оторвет их друг от друга.

Тварь втянула воздух — звук был похож на шелест опавших листьев. А потом, потеряв интерес, она плавно развернулась и ушла в чащу, растворившись в сумерках так же беззвучно, как и появилась.

Аглая не отпускала его руку еще минуту. Она тяжело дышала, прижавшись лбом к его плечу. — Это был Лешак, — выдохнула она. — Он чует страх. А ты воняешь им за версту. Но когда ты сжал мою руку, твой страх пах иначе. Ты боялся не за себя.

Она разжала пальцы. На тыльной стороне ладони Глеба остались четыре красные полумесяца от ее ногтей. Он смотрел на них, потом на Аглаю.

В полумраке леса ее лицо не казалось злым. Оно было смертельно уставшим.

— До темноты час, — сказала она, убирая банку со «слезами» в мешок. — Нам нужно найти сухое место. Ночью Морок спускается на землю. Если уснешь на голой почве — не проснешься.

Глеб кивнул. Язык присох к небу. Он хотел спросить, где они будут спать, что будут есть и как сорок дней выживать в месте, где деревья плачут кровью. Но он вспомнил правило.

Молчи.

Он просто перехватил топор поудобнее и шагнул за ней в сгущающуюся темноту. Ватник больше не казался ему просто грубой тряпкой. Он казался броней. Тяжелой, вонючей, но единственной броней, которая у него была.

Темнота упала на лес мгновенно, словно кто-то наверху задернул гигантский бархатный занавес. Сумерки здесь не переходили в ночь — они просто обрывались. Глеб остановился, ослепнув после долгого полумрака. Аглая замерла впереди, слившись со стволом старой ели.

— Пришли, — тихо сказала она.

Глеб моргнул, сфокусировал зрение и увидел перед собой провал в земле. Старый охотничий схрон, вырытый под вывороченными корнями. Узкая нора, уходящая вглубь холма. Пахнуло сыростью, прелой листвой и зверем. — Я туда не полезу, — инстинктивно отшатнулся Глеб. — Там змеи. Или медведь. — В Медведя не верю, он ушел западнее, когда ты лес рубить начал, — ровно ответила Аглая. — А змей нет, они спят. Это берлога. Старая. Пустая. Лезь.

Она подтолкнула его в спину. Глебу пришлось встать на четвереньки. Узкий земляной ход царапал колени сквозь ткань ватника. Он прополз метра три, пока ход не расширился в небольшую пещеру. Аглая вползла следом, волоча мешок. Задвинула вход вывороченным пластом дерна, оставив лишь узкую щель для воздуха. Внутри стало абсолютно темно.

— Сиди тихо, — скомандовала она. — Не чиркай зажигалкой. Огонь в лесу сейчас — как крик о помощи. Придут те, кто на крик отзывается.

Глеб нащупал в кармане ватника свой «Ролекс». Стрелки светились в темноте, но цифр он не видел. Время здесь умерло. Он вытянул ноги, пытаясь размять затекшие мышцы. Земляной пол был ледяным.

— Есть хочешь? — спросила Аглая из темноты. Голос звучал гулко, со всех сторон сразу. — Нет, — соврал Глеб. Желудок скрутило спазмом.

Она зашуршала мешком. Послышался стук дерева о дерево, потом тихое металлическое звяканье. Вспыхнула спичка, на секунду ослепив Глеба. Аглая зажгла крошечную масляную лампу — плошку с фитилем. Желтый, трепещущий огонек выхватил из мрака ее лицо, банку с кровавыми «слезами» и старый котелок.

— Держи, — она протянула ему что-то твердое, завернутое в лопух. Глеб развернул. Это был кусок вяленого мяса, темный, почти черный, пахнущий солью и дымом. Он вцепился в него зубами. Мясо было жестким, как подошва, и отдавало сладковатой гнильцой. Глеб с трудом проглотил первый кусок, но когда желудок понял, что еда настоящая, голод проснулся с такой силой, что стало больно. Он съел всё, не чувствуя вкуса, только жуя и глотая.

Аглая тем временем налила в котелок воды из второй, маленькой фляги — Глеб только сейчас заметил ее на поясе ведьмы — и добавила туда несколько капель из банки со «слезами». Жидкость в котелке зашипела и на секунду стала неестественно, фосфоресцирующе-зеленой.

— Что это? — хрипло спросил Глеб. — Память воды, — ответила Аглая, помешивая варево веточкой. — Кровь дерева. Она помнит, как стоять прямо. Мы выпьем это перед сном, чтобы Морок не забрал наши сны. Без снов человек становится травой.

Она сняла котелок с маленького примуса, который Глеб даже не заметил при свете спички. Разлила дымящуюся жидкость по двум алюминиевым кружкам. Одну сунула ему.

— До дна.

Глеб подчинился. Отвар обжег язык вкусом йода, прелых листьев и озона. По телу мгновенно разлилось тепло, но оно шло не от желудка. Тепло поднималось от позвоночника к затылку, вымывая усталость. Глеб вдруг понял, что может дышать полной грудью, а вата в ушах исчезла. Он слышал, как где-то глубоко под землей капает вода. Как дышит Аглая. Как скребется мышь за стеной их убежища.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил он. Язык ворочался легко. — Я же убил твою рощу. Я пришел забрать твой дом. Аглая сидела, обхватив кружку ладонями. В желтом свете лампы тени на ее лице казались глубокими впадинами. — Потому что ты сломал замок, — сказала она, не глядя на него. — А я — ключ. Старая кровь. Если мы не починим, лес заберет и деревню, и мой дом, и мои кости. Мне некуда идти. А ты… ты просто дурак с бензопилой. За дураков всегда платят другие. — Я могу заплатить тебе, — Глеб полез во внутренний карман. — У меня в сейфе лежат наличные. Евро. Я переведу тебе на счет, купишь дом в Сочи. Только выведи меня отсюда.

Аглая тихо, сухо рассмеялась. Звук был похож на треск ломающейся сухой ветки. — Твои евро — это бумага, урбанист. Здесь за них даже костер не разожжешь. Ты уже платишь. Ты платишь своим унижением. Ты, который привык покупать людей, сейчас пьешь мою воду и ешь мое мясо. Это честная цена.

Она допила отвар, ополоснула кружку остатками воды из котелка и убрала его. — Спать будем по очереди, — сказала она, укладываясь на бок прямо на голую землю, подложив мешок под голову. — Первую вахту держу я. Твоя психика слишком хрупкая, ты во сне начнешь кричать. Разбудишь Лихо. — Я не буду кричать, — возмутился Глеб. — Будешь, — отрезала она, и в ее голосе не было сомнения. — Я слышу, как в тебе кричит тот мальчик подо льдом. Спи. Если проснешься от того, что корни лезут в нос — не дергайся. Это сон. Просто скажи мне.

Она закрыла глаза.

Глеб остался сидеть в тусклом свете масляной лампы. Сон наваливался тяжелым одеялом, но мозг отказывался отключаться. Он смотрел на профиль Аглаи. На тонкий шрам, пересекающий ее левую бровь. На то, как ровно, почти не вздымается ее грудь.

Он ненавидел ее. Ненавидел за этот схрон, за вяленое мясо, за то, что она знает про лед и мальчика. Ненавидел за то, что впервые за пятнадцать лет он чувствовал себя не в безопасности, а в покое.

Он лег на спину, подложив руки под голову. Земля тянула тепло. Глеб смотрел на земляной потолок, где плясали тени от фитиля, и впервые за этот день позволил себе не думать о контрактах, процентах и упущенной выгоде. Он думал только о том, что если Аглая уснет, этот лес проглотит его без остатка. И мысль об этом почему-то не вызывала паники. Только глухую, тяжелую благодарность.