Пепельный берег. Не то, чем кажется

Последний вопрос задала, впрочем, тоже она. Уже в сумерках, когда Румпель увязывал свой короб, она спросила — в спину, без подготовки, тем ровным голосом, каким задают вопрос, ради которого весь разговор и затевался:

— Откуда сила? Я видела магов. Богатых, учёных, при башнях. Мёртвое в живое не умеет никто из них. Откуда — у тебя?

Румпель обернулся. Поглядел на неё — на рога-огарки, на янтарные глаза, на всю её насторожённую, готовую не поверить фигуру — и улыбнулся широко и тепло, как дедушка на ярмарке.

— Из Кузни, голуба, — сказал он. — Вся сила — из Кузни. Оттуда всё берётся и туда всё возвращается, а мы, мастера, так — у мехов постоять.

И засмеялся дробным стариковским смешком — мол, экую присказку загнул старый.

Посмеялись все. Гардар — от души, Данце — снисходительно, Паэлиас — из вежливости. Не смеялись двое: Эмбер, которой ответ показался слишком лёгким, чтобы быть враньём, и Крек, у которого за веками при слове «Кузня» сделалось так тихо, что орк на всякий случай посмотрел, на месте ли костёр.

Простонародье на Карангарском берегу верит, что правду говорят спьяну, со зла и на смертном одре. Простонародье ошибается: чаще всего правду говорят в шутку. Так у неё больше всего шансов остаться неузнанной.

Ушёл Румпель, как уходят коробейники: буднично, боком, не прощаясь толком, — «свидимся, детушки, дорога у нас теперь, почитай, общая». Одного из спасителей он, впрочем, поблагодарить не сумел: тот проспал в повозке и нападение, и спасение, и всю сделку целиком. Проходя мимо, маг поглядел на спящего оборванца в пончо — чуть дольше, чем глядят на спящих, так задерживаются у прилавка со всяким хламом, углядев в нём вещь без цены, — но будить не стал и ничего не сказал. И был таков за валунами прежде, чем кто-то сообразил спросить, куда именно он идёт и как его искать, если что. Свиток с двумя подписями ушёл с ним, в коробе. Копий не осталось. У таких бумаг вообще не бывает копий — только должники.

Лагерь в тот вечер разбили тут же, у камней, потому что кобылы выдохлись, а команда — тем более. Был костёр, была похлёбка, был ром из мальчишеской бутылки — по глотку на брата, Крек отмерял. Был живой капитан, который ел за троих, пил за пятерых и произнёс тост «за команду» с такой отчаянной гордостью, что даже Эмбер не стала уточнять, с каких пор она в команде. Гардар до полуночи выспрашивал у Данце подробности гибели его корабля и получил три версии, одна другой героичнее. Туророн, проспавший мастера, убийц, воскрешение и половину ужина, к ночи наконец бодрствовал: сидел у самого огня, доскрёбывал третью миску и время от времени переводил взгляд с живого капитана на то место, где днём рассыпался золой рубин, — с видом зрителя, который пропустил представление и теперь честно пытается восстановить его по декорациям.

А когда похлёбка кончилась и разговор просел, своего часа дождался Ил-люха.

— Паладин, — сказал он, и по тому, как он это сказал, стало ясно: слово лежало у него наготове не первый день. — В Яшгаре ты сказал «не здесь». Ил-люха согласился и ждал. Так вот, взгляни вокруг: стен нет, лишних ушей нет, капитан жив, а кто у этого костра чужой — уже не разобрать. Лучшего «здесь» не будет. Бумагу.

И Паэлиас — который за эти дни сам не раз ловил себя на том, что трогает пергамент за пазухой, как трогают языком больной зуб, — достал. Развернул на колене, разгладил и пустил по кругу.

На пергаменте была та самая карта, с Кориновой лежанки: холмы, речка, деревенька без названия, одинокий дуб — и крестик. При свете костра к ней прибавилось то, чего было не разглядеть серым яшгарским утром.

— Я знаю это место, — сказала Эмбер, придержав пергамент. — Дуб, речка, холмы. В дне пути отсюда, к северо-востоку.

Корин, выходило, оставил им не загадку. Он оставил им адрес — и адрес этот ждал их почти по курсу.

Ил-люха принял пергамент последним, держал дольше всех и изучал так, как меняла изучает монету: на зуб, на свет и на совесть.

— Клеймо, — сказал он наконец, постучав когтем по углу, где вместо подписи стояли маленькие кузнечные щипцы. — Такие же биты на ножах нашего общего знакомого. Ил-люха разглядел их ещё в Триволе: чужие ножи надо знать раньше чужих имён. Работа его — не срисовано, не куплено, чертил сам и не в один вечер. — Он поднял голову. — А теперь пусть кто-нибудь объяснит Ил-люхе вот что. Человек уходит ночью, тихо, собрав всё до последнего ремешка. Нож не забыт. Трубка не забыта. Даже дрянная бутыль, про которую вы рассказывали, не забыта. А карта собственного клада — забыта? — Он поднял на Паэлиаса зелёные глаза. — Скажи-ка, паладин: как она лежала?

— У изголовья. Углом под одеяло, — сказал Паэлиас. — Чтобы не сдуло сквозняком. И не углядела хозяйка. — Он помолчал. — Он её оставил. Это мы поняли и сами. Мы не поняли — зачем.

— Затем, что он профессионал, — сказал Ил-люха, и в голосе его прозвучало нечто похожее на уважение; у туганов оно звучит так, как у прочих — зависть. — Ты видел, как он платит. Монета в монету, ровно по счёту. Такие не бегут с кассой, паладин. Такие берут ссуду — и оставляют залог. Золото было ему нужно, чтобы уйти живым, вот он его и взял; а крестик оставил, потому что уговор — штука обоюдная, а без уговора наш знакомый не дышит. Это не карта, господа. Это расписка. — Туган бережно, двумя пальцами, разгладил пергамент на колене. — И заметь ещё одно. Карту клада не оставляют людям, которых не рассчитывают увидеть снова: прощальные подарки в его ремесле не приняты — накладно. Стало быть, это не прощание. Это уговор о встрече, писанный единственным языком, которому он верит. А Ил-люха верит в чужие крестики. Особенно в те, которые оставляют вместо прощания.

— КАЗНА, — сказал Данце голосом, от которого качнулось пламя. Живая грудь выдавала теперь такие низы, каких мёртвой не снилось. — Стало быть, бумажка настоящая. Стало быть, у моего казначея был клад — всё это время! Клад! А моя казна теперь при нём — при кладе, при крестике! — Капитан, ещё в Яшгаре объявивший бумажку фальшивой монетой, произвёл этот поворот с лёгкостью корабля, у которого за штурвалом стоит человек, никогда не признающий, что менял курс. Он обвёл костёр взглядом полководца. — Господа. Курс меняется. Идём к крестику. Если клад цел — он арестован в пользу Фонда... в пользу будущего Фонда. Если там окажется сам казначей — арестован и он. Разжалование, трибунал, восстановление в должности — по обстановке.

Возражений не последовало. Эмбер промолчала, и причину молчания оставила при себе: со вчерашнего вечера у неё имелся не вопрос, а совладелец — дворф, чей срок сделался её сроком, а голова у дворфа не подчинялась даже дворфу. За такими не идут следом. За такими едут рядом и не спускают глаз. Гардар поглядел на неё через костёр — как глядит наёмный человек, ожидающий знака сворачивать, — и знака не дождался. Ил-люха вслух объявил, что идёт из любопытства, и был, по обыкновению, честен ровно наполовину: слово, которого он ждал в Яшгаре, так и не пришло, и туган шёл теперь туда же, куда все, — своей дорогой, которая до странного часто совпадала с чужой. Туророн голосовал третьей миской: у похода было начало, теперь намечалось продолжение, а человек, не помнящий собственных начал, такими вещами не бросается.

Крек в совете не участвовал: Крек сидел у лошадей, чесал им гривы и рассказывал, что капитан живой, тёплый и пахнет как положено. По второму разу. Кобылы слушали. Лошади вообще единственные, кто дослушивает хорошие новости до конца: людям на хорошее вечно не хватает терпения.

А Паэлиас в ту ночь дольше всех сидел у догорающего костра с блокнотом на коленях. День выдался — из тех, что просятся в хронику: чудовище повержено... нет, это вчера; разбойник пощажён и приведён к клятве; невинный спасён от дюжины убийц; мёртвый воскрешён и посрамлена смерть. «Светоч» мог бы получить наконец свою первую строчку — праздничную, звонкую, без единой тени.

Паладин обмакнул перо и вывел «Сего дня» — и на этом остановился.

Потому что тени были. Мёртвого воскресили — по договору, где неустойка прописана в душах. Невинный спасённый за четверть часа обернулся стряпчим, и бумага его «сама помнит». А посрамлённая смерть на поверку рассыпалась серой золой, и Паэлиас видел, какими глазами на эту золу смотрела рогатая. Всё это не ложилось в хронику, а ложилось куда-то ещё — туда, где у паладина копилось уже порядочно.

Он закрыл блокнот и пошёл спать. Завтра — дорога, клад, казначей; кризисы следовало брать по одному.

Год, между прочим, начался в тот же вечер — тихо, без колокола. Просто где-то в дорожном коробе, между склянок и свёртков, лежал теперь свиток, на котором значились два имени и один срок, и срок этот с заката пошёл убывать. Данце об этом не думал вовсе. Эмбер об этом подумала — один раз, коротко, засыпая: год — это три сотни дней и ещё с полсотни, вычесть сегодняшний.

Считать она умела. Просто ещё не знала, что считает.