Человек и Таракан: Духи Поднебесной

Сергей Томас

Человек и Таракан: Духи Поднебесной

Человек и Таракан: Духи Поднебесной

Глава 1. Дорога в никуда и билет в один конец

Мотор урчал ровно, будто и не знал, что несколько часов назад в этой машине сидели люди, которым теперь не суждено было сесть в неё снова. Серж от боли гибели друзей так сильно сжимал руль, пытаясь удержать эмоции внутри, а таракан, вопреки своим недавним мечтам про кофе и облака, молчал. Впервые за долгое время он не сыпал шутками, не комментировал каждый поворот, не предлагал свернуть к ларьку с едой.

Тишина в салоне была почти осязаемой — густая, как мёд, и такая же липкая. Дорога стелилась под колёса, фонари мелькали с монотонностью метронома, и каждый прожектор выхватывал из темноты кусок мира, который тут же снова проваливался в чёрную воду ночи. Серж поймал себя на том, что ведёт машину автоматически — руки на руле, нога на педали, глаза на дороге, а мысли где-то далеко, в том месте, откуда уже нет дороги назад.

— Знаешь, — наконец тихо сказал Серж, глядя на мелькающие за окном фонари, — я всё ещё слышу голос Вероники. Как она кричала моё имя. И этот звук… он не затихает.

— Потому что ты не хочешь, чтобы он затихал, — отозвался таракан после паузы. — Если затихнет — значит, всё по-настоящему. А пока кричит — можно делать вид, что это просто дурной сон.

— Спасибо, философ, — хмыкнул Серж. — Очень помогает.

— Стараюсь, — ответил таракан без тени иронии. И именно это отсутствие иронии было страшнее любого шёпота в темноте.

Серж прибавил газу. Не потому, что торопился — просто хотелось, чтобы звук мотора заглушил хоть что-нибудь. Спидометр полз вверх, ветер свистел в открытых окнах салона, и на секунду показалось, что если ехать достаточно быстро, можно обогнать собственные мысли. Нельзя. Но показалось.

Гараж встретил их привычной смесью запахов: озон, бетон, старое масло и чуть-чуть палёной проводки. Серж не стал включать верхний свет — хватило тусклой лампы над его рабочим столом, которая мерцала с ленивой периодичностью уставшего маяка. Он быстро, почти механически, собрал самое нужное и, самое главное, осколок метеорита, завёрнутый в свинцовую фольгу и упрятанный в специальный контейнер с фиксаторами. Контейнер был тяжёлым — свинец есть свинец, — и Серж перехватил его двумя руками, как что-то живое и опасное. Что, в сущности, было правдой.

Таракан наблюдал за сборами внутри черепной коробки, где устроился, будто на трибуне.

— Ты уверен, что Китай — это не просто слово, которое первым пришло в голову? — спросил он. — Может, лучше в тайгу? Там тихо, медведи не задают лишних вопросов. И мед — бесплатный. Если, конечно, ты готов отбирать его у тысячи разозлённых пчёл.

— Китай хранит свои тайны, а я люблю тайны, да и тут меня теперь ничего не держит, — ответил Серж, застёгивая сумку. — Я читал ссылки, статьи, их фольклор… Там есть те, кто сталкивался с чем-то «не из этого мира». Если у нас теперь есть эти… способности… может, там сможем раскрыть себя полностью, открыть новые тайны, найти покой. Или хотя бы не сойти с ума.

— Или скажут: «О, привет, это у тебя в голове таракан? У нас тут целая секция таких. Второй этаж, направо, после отдела по изучению чжаньши».

— Именно, — серьёзно кивнул Серж.

— Ты вообще хоть по-китайски говоришь? — спросил таракан, наклоняя голову — насколько это возможно для существа, у которого голова и тело — примерно одно и то же.

— Ни слова, — признал Серж.

— Отлично. Просто великолепно. Мы летим в страну с населением в полтора миллиарда, не зная ни одного иероглифа. Ты хоть понимаешь, что меню в ресторане для нас будет как древний манускрипт? Мы закажем суп, а нам принесут жареного скорпиона.

— Может, скорпион нам понравится.

— Может, и так. Но я бы предпочёл знать заранее, что я ем. У меня принципиальное отношение к составу блюд.

Подделка документов заняла у Сержа меньше времени, чем сборка вещей. Фотография Юры была искусно заменена на фото Сергея. Паспорт на имя Юрия Дубова теперь выглядел так, будто его годами таскали в заднем кармане джинсов. Серж даже добавил ему пару царапин и пятно от кофе — для достоверности.

— Выглядит убедительно, — признал таракан, изучая результат с такой придирчивостью, будто всю жизнь проработал в пограничной службе. — Хотя пятно от кофе слишком круглое. В жизни так не бывает. Люди проливают кофе неровно — когда роняют, когда дёргаются, когда кто-то орёт «посадка на рейс объявили!». А у тебя — идеальный круг. Будто штамп поставили. Кофейный штамп.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы пограничник изучал форму кофейного пятна? — устало спросил Серж.

— Нет. Но я таракан. Мы замечаем такие вещи. Профессиональная деформация.

— Главное, чтобы не пришлось сдавать отпечатки пальцев, — отвечал Серж, пряча документы в нагрудный карман.

— А если придётся? — не унимался таракан.

— Тогда скажу, что обжигал руки у костра.

— Отличный план. А я скажу, что я — родимое пятно. Большая, подвижная, с усами.

Глава 2. Тень в чёрном

Тем временем в тёмном переулке, куда редко заглядывали уличные фонари, лысый мужчина в чёрной одежде, тот самый, что когда-то допрашивал Сержа у озера, держал в руках телефон Марии. Экран был разбит — паутина трещин расходилась от центра, как будто кто-то очень точно ударил по нему, — но память внутри ещё жила. Его помощник, молодой парень в такой же чёрной форме, склонился над ноутбуком, подключая телефон через кабель. Свет экрана ложился на его лицо голубоватым мертвенным пятном.

— Данные все целы, — отрапортовал помощник, быстро прокручивая список файлов. — Фото, контакты, сообщения. Даже заметки в блокноте. Она вела дневник, представьте.

— Не удивлён, — спокойно произнёс лысый, не поворачивая головы. — Люди, которые знают слишком много, всегда ведут дневники. Это их способ делать вид, что ситуация под контролем. Если записать — значит, можно осмыслить. Если осмыслить — значит, можно пережить. Заблуждение, разумеется.

Он взял телефон, повертел в руках, словно оценивая вес чужой жизни. Положил аппарат в герметичный пакет — медленно, аккуратно, с привычкой хирурга, который упаковывает образец ткани. В его движениях не было спешки — только холодная уверенность человека, который привык, что мир подчиняется его планам. А если не подчиняется — значит, план нужно слегка скорректировать.

— Что с Сергеем? — спросил помощник.

— Он — вопрос времени, — ответил лысый. — Этот… Серж. Он сделал одну ошибку.

— Какую?

— Он думает, что убежал. А убегающий человек всегда торопится. Торопящийся человек оставляет следы. А следы — это просто дороги, которые кто-то ещё не прошёл.

Помощник замолчал. Лысый убрал кейс, застегнул молнию на куртке и шагнул в темноту переулка. Его силуэт растворился так быстро, будто тень просто забрала своё обратно.

— Будем и дальше продолжать наблюдение за ним, — сказал он уже из темноты, и голос прозвучал так, будто он обращался не к помощнику, а к кому-то гораздо более важному.

Глава 3. Полёт в неизвестность

В аэропорту Серж старался не смотреть по сторонам, не встречаться взглядами, не привлекать внимания. Он шагал по терминалу с видом человека, который опаздывает на важную встречу, а не бежит от собственной жизни. Разница, впрочем, была чисто косметической — и в том, и в другом случае сердце колотилось одинаково.

Таракан, спрятавшийся в глубине сознания, время от времени подавал голос:

— Тут кофе пахнет так, будто его варили в бочке из-под машинного масла. Ты точно хочешь лететь? Может, сначала выпьем чего-нибудь нормального? Я слышал, в первом классе подают орехи. Орехи, Серж! Настоящие! Не из лаборатории, не из формы для реактивов — из пакета!

— Мы уже купили билеты, — тихо ответил Серж, не шевеля губами. — И прошли регистрацию. Назад дороги нет.

— Ну, если только мы не устроим панику и не скажем: «Ой, я забыл кота в зале ожидания!» — и потом с невинным видом вернёмся к выходу.

— Ты когда-нибудь видел у меня кота?

— Нет. Но я никогда не видел у тебя и нормальной жизни — однако ты как-то умудряешься притворяться, что она у тебя есть.

Паспортный контроль прошёл на удивление гладко. Сотрудница аэропорта мельком взглянула на фото, потом на Сержа, потом снова на фото. На секунду Сержу показалось, что сейчас всё рухнет, что его раскроют, задержат, начнут задавать вопросы, на которые ему не хотелось бы отвечать. Но сотрудница зевнула — и этот зевок был красноречивее любого допроса. Ей было скучно. Ей было всё равно. И это «всё равно» было лучшим документом, чем любой паспорт.

— Видишь? — прошептал таракан, когда они отошли от стойки. — Иногда мир настолько занят своими делами, что ему некогда замечать, что кто-то притворяется другим человеком. Люди — удивительные существа. Могут не заметить слона в комнате, если в этот момент листают ленту новостей.

— Не расслабляйся, — продолжал Серж. — Самое сложное ещё впереди.

— Это ты о таможне в Китае или о том, что нам пять часов сидеть в кресле, которое сконструировал человек, явно ненавидевший позвоночники?

В самолёте он сел у окна и смотрел, как город внизу превращается в россыпь огоньков, а потом и вовсе исчезает в темноте. Огни гасли по одному — не резко, как выключатель, а постепенно, нехотя, будто каждый фонарь прощался с городом по-своему. Потом внизу осталась только чернота, и Серж поймал себя на мысли, что эта чернота — самое спокойное, что он видел за последние сутки.

Таракан устроился где-то на периферии мыслей, не мешая, просто находясь рядом. Как тень, которая решила, что отдыхать — тоже работа.

— Слушай, — вдруг сказал Серж, когда самолёт набрал высоту и ровный гул двигателей заполнил салон, как фоновая музыка в пустом магазине, — а ты… ты ведь тоже изменился после слияния. Ты раньше не был таким… глубоким.

— Я всегда был глубоким, — фыркнул таракан. — Просто раньше ты не слушал. Ты вообще мало слушал. Ты был из тех людей, которые кивают, а сами думают о форме пятна на кофейной чашке.

— Прости, — тихо произнёс Серж.

— Да ладно. Мы теперь команда. Даже если команда состоит из человека и таракана. Звучит как название для плохого сериала. «Человек и таракан» — следующий на канале после «Кошка и подозрительный сосед».

— Ты утешаешь или издеваешься? — спросил Серж, чуть улыбнувшись.

— Оба сразу. Я универсален.

Серж откинулся в кресле и закрыл глаза. Где-то за облаками — нет, не облаками, за целой страной, за границей, за четырьмя тысячами километров — его ждал Китай. Чужой, огромный, древний, непонятный. И от этого — притягательный, как неразгаданная формула.

Глава 4. Первые шаги в новом мире

Китай встретил их шумом, жарой и запахом жареной лапши, который проникал даже сквозь закрытые окна такси. Запах был такой плотный, такой настойчивый, будто он не просто просился внутрь, а требовал, чтобы его пустили, — как очень голодный, очень вежливый гость.

Серж попросил водителя отвезти их в старейший район города. Водитель кивал, не задавая лишних вопросов. Это было первое, что Сержу понравилось в Китае: здешние люди не задавали лишних вопросов. В отличие от таракана.

— Ты хоть понял, куда он нас везёт? — спросил таракан на полпути.

— Нет.

— Отлично. Мы в незнакомой стране, не знаем языка, не знаем адреса, и водитель, по-моему, вообще не понимает, что я тебе говорю. Хотя — стоп — он вообще-то не слышит, что я говорю, потому что я говорю в твоей голове. Но суть остаётся: мы летим вслепую в старый район многомиллионного города. Я правильно излагаю?

— Абсолютно.

— Хорошо. Просто хотел убедиться, что мы на одной волне. Знаешь, обычно в таких ситуациях говорят «Что может пойти не так?», но я лучше промолчу. Скромность украшает.

Когда они вышли из машины, перед ними раскинулся узкий переулок, зажатый между старыми домами и современными вывесками. Контраст был разительным: бетонные коробки с неоновыми иероглифами жались к кривым стенам с деревянными ставнями, из-за которых тянуло ладаном и старым чаем. Где-то играла музыка — незнакомая, пентатоника, мелодия, которая шла кругами, как собака, догоняющая собственный хвост. Где-то торговали уличной едой — масло шипело на раскалённых сковородах, и дымок поднимался в вечернее небо тонкими змеями. А в одном из дворов, за тяжёлой деревянной дверью, горел тусклый свет — тёплый, медовый, как будто кто-то специально настроил его так, чтобы он говорил: «Заходи. Тут спокойно. Тут не торопятся».

— Смотри, какое интересное место, — сказал Серж, сжимая ручку сумки.

— Или ловушка, — добавил таракан. — Но мы ведь не из тех, кто боится ловушек, правда?

— Из тех, кто их расставляет, — мрачно усмехнулся Серж.

— Ну что, — прошептал таракан, устраиваясь поудобнее в голове, — похоже, наши приключения только начинаются.

— Похоже на то, — тихо согласился Серж. — Но на этот раз давай попробуем без крови. Хотя бы пару дней.

— Договорились, — хмыкнул таракан. — Пару дней без крови. Потом посмотрим.

— Предлагаю поесть и остановиться вон в том уютном домике, украшенном ветвями персикового дерева и ивы, — воодушевлённо проговорил Серж, указывая на приземистое здание в глубине двора. — По виду ему не меньше нескольких сотен лет, а может, и больше.

— Персиковое дерево, — задумчиво протянул таракан. — Знаешь, в китайском фольклоре ветви персика отпугивают злых духов. Ты уверен, что хочешь зайти туда, где тебя специально защищают от нечисти? Может, там нечисти столько, что без персиковых веток просто не выжить?

— Или, может, там просто спокойно, — ответил Серж.

— Или там так спокойно именно потому, что всю нечисть уже отпугнули. А мы-то с тобой… мы теперь тоже, считай, не совсем обычные. Вдруг персиковые ветки и на нас подействуют?

Серж остановился у двери и посмотрел на ветки. Тёмные, узловатые, они свисали над входом, как занавес, сотканный из древесных вен. Таракан умолк. Серж взялся за кольцо на двери — холодное, латунное, стёртое от тысяч прикосновений — и потянул.

Дверь открылась с тихим скрипом, который звучал не как звук, а как приветствие — деликатное, ненавязчивое.

Внутри его встретила милая женщина преклонных лет. Невысокая, в простом тёмно-синем платье с лёгкой вышивкой по воротнику — птицы, кажется, или цветы, — с лицом, на котором морщины лежали не как следы времени, а как линии на карте страны, которую давно знают и любят. Она улыбнулась — не широко, не напоказ, а так, как улыбаются люди, которым не нужно ничего объяснять, потому что они и так всё понимают.

На первом этаже располагалось уютное кафе. Небольшое — пять или шесть столиков, каждый накрыт льняной скатертью, на стенах развешаны старые фотографии в деревянных рамках и каллиграфия на рисовой бумаге. Истёртой, пожелтевшей, с кляксами, которые кто-то когда-то попытался превратить в часть рисунка — и у него получилось. Пахло соевым соусом, кунжутом и чем-то дымным, сладковатым — может быть, анисом, а может, просто старостью, которая умеет пахнуть вкусно.

Она разместила Сержа за угловым столиком у окна, из которого виднелся внутренний двор с каменным фонтанчиком, не работавшим, но полным прозрачной воды с плавающими листьями, и предложила гостю курицу гунбао, мапо тофу и рагу из шести злаков, не забыв, конечно, про кувшинчик домашнего вина. Произнесла она это на ломаном русском — с акцентом, но удивительно разборчиво, как будто специально выучила несколько фраз именно для таких вот гостей, забредающих с улицы в поисках не столько еды, сколько чего-то ещё.

Серж одобрительно кивнул, а у таракана потекли слюни прямо на мозг Сергея.

— Ты чувствуешь это? — выдохнул таракан благоговейным шёпотом. — Это гунбао. Гунбао, Серж! Настоящий. Не из микроволновки, не из пакета с надписью «Быстро и удобно». Настоящий, как при дворе. Знаешь, в эпоху Цин это блюдо подавали императору. Императору, Серж! А мы сейчас будем есть как император. Ну, как император и его таракан.

— Ты только что сам себе сократил статус до «таракана императора».

— И горжусь этим. Звучит как почётная должность. Таракан Его Императорского Величества. Могу водрузить себе на голову крошечную корону.

Когда еда прибыла, Серж понял, что его представления о китайской кухне до этого момента были примерно как представления о космосе у человека, который один раз посмотрел в телескоп на школьном дворе. Курица гунбао оказалась не просто «курицей с арахисом» — это был пожар и лёд одновременно, сычуаньский перец жёг нёбо, но за ним приходило что-то холодное, мятное, как будто блюдо дышало. Мапо тофу — нежный, почти воздушный — таял во рту, оставляя после себя тёплое покалывание, как будто кто-то очень маленький и очень добрый щекотал тебе язык. Рагу из шести злаков было густым, землистым, основательным — еда, которая словно говорила: «Я здесь давно. Я никуда не тороплюсь. И ты тоже не торопись».

А вино… Вино было тёплым, сладковатым, с лёгкой кислинкой и ароматом, который Серж не мог определить, но который напомнил ему осень — не конкретную осень, а осень как идею, как концепцию: увядание, которое красивее цветения.

— Если я умру прямо сейчас, — прошептал таракан, — я умру счастливым. Запомни это. Напиши на моей могиле: «Он умер за гунбао».

— Ты почти бессмертный, — напомнил Серж, отправляя в рот очередную порцию тофу. — Ты не можешь умереть от старости.

— Тогда я буду жить счастливым. Что, в сущности, ещё лучше.

Пока Серж уплетал за обе щеки вкусности, он между делом — будто невзначай, будто это был просто светский разговор, а не вопрос жизни и смерти — спросил о горе Куньлунь и о богине Си Ванму. Произнёс название не сразу — сначала показал рукой, как будто рисовал гору в воздухе, потом попытался воспроизвести звучание, которое прочитал в переводчике. Получилось не идеально, но хозяйка поняла.

Она остановилась. Не испуганно — нет. Скорее, как человек, который давно ждал этого вопроса и сейчас решал, насколько готов ответить. Взгляд её на секунду стал далёким, словно она смотрела сквозь Сержа, сквозь стену за его спиной, сквозь несколько столетий фасада, и видела что-то, чего он видеть не мог.

Госпожа Минь — так звали хозяйку старинного дома — присела напротив. Налила себе чаю — не вина, именно чаю, — и начала рассказывать.

— Си Ванму, — произнесла она медленно, и каждое слово ложилось в воздух, как камень в воду, расходясь кругами, — живёт на горе Куньлунь. Это не просто гора. Это… ось мира. Место, где небо касается земли. Там растут персики бессмертия. Тот, кто их отведает, живёт вечно, понимает вечность или открывает свои внутренние силы. Но попасть туда нельзя. Точнее, нельзя тому, кто ищет дорогу ради выгоды. Заветная тропа открывается только тем, кому она нужна не для того, чтобы взять, а для того, чтобы понять.

Она замолчала, отпила чай и посмотрела на Сержа так, будто проверяла, слушает ли он по-настоящему, или просто кивает, как все остальные.

— Я слушаю, — сказал Серж. — По-настоящему слушаю.

Госпожа Минь кивнула — словно отметила что-то для себя — и продолжила:

— Си Ванму не богиня в вашем понимании. Она не сидит на троне и не раздаёт блага. Она — хранительница. Она решает, кто достоин, а кто нет. И критерий у неё один: мотив. Если ты идёшь за бессмертием — она не пустит. Если ты идёшь за знанием — может быть. А если ты идёшь за ответом на вопрос, который не можешь сформулировать, — тогда, может быть, верная дорога сам тебя найдёт.

— Это звучит как… — Серж замялся, подбирая слово, — …как алхимия. Не в смысле ртути и серы, а в смысле пути. Внутреннего превращения.

Госпожа Минь слегка приподняла брови — жест, который Серж не мог расшифровать: удивление? Одобрение? Или узнавание?

— Алхимия, — повторила она. — Да. Именно так это и называется. Но алхимия — не поиск золота. Алхимия — это поиск того, что уже есть, но спрятано. Как золото в руде. Железо ты видишь, золото — нет. Но оно там. Всегда там.

Серж почувствовал, как таракан внутри него замер. Не замолчал — именно замер, как будто услышал что-то, что не вписывалось в его обычный поток шуток и комментариев. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Железо и золото. Она знает про руду. Она знает, Серж.

Госпожа Минь, словно услышав, продолжила:

— Есть старая история. Не из книг. Из уст. Говорят, что когда-то на Куньлунь пришёл человек. Профессор. Очень умный. Он изучал естествознание: камни, звёзды, растения, движение воды. Он думал, что его знание — ключ. Но гора не открылась. Он ждал год, потом два, потом десять. И когда он уже собрался уйти, исчезнуть, как все, кто не нашёл, — к нему пришла она. Си Ванму. Не как богиня — как старуха с корзиной персиков. Она дала ему персик и сказала: «Ты искал золото в камне. А золото было в тебе. Съешь — и поймёшь». Он съел. И понял.

— Что он понял? — спросил Серж, и голос его был тише, чем он хотел.

Госпожа Минь улыбнулась — той самой улыбкой, которая не отвечает на вопрос, а перекладывает его обратно к спрашивающему:

— Этого я не знаю. Он не вернулся, чтобы рассказать. Но говорят, что он не умер. Он… ушёл. Туда, куда уходят те, кто понял.

— Удобная концовка, — заметил таракан, но без обычного сарказма. Скорее, с уважением. Или с чем-то похожим на уважение — у тараканов это, наверное, одно и то же.

Серж поблагодарил хозяйку за поистине королевский ужин и рассказы о фольклоре старого Китая. Слова «королевский» она, кажется, не поняла — но это было не страшно, потому что язык благодарности, как и язык голода, универсален. Он оплатил еду и номер — госпожа Минь отсчитала сдачу с такой неспешной точностью, будто каждый юань имел свою историю, — затем проводила его до комнаты.

Они шли по узкому коридору, стены которого были увешаны каллиграфией — иероглифы текли по рисовой бумаге, как реки по карте, и Серж не понимал ни одного, но чувствовал: каждый что-то значит. Госпожа Минь шла впереди, и шаги её были бесшумны — не потому что она кралась, а потому что привыкла двигаться так, будто пол — её старый друг, с которым не принято шуметь.

Комната оказалась именно такой, как обещала госпожа Минь: кровать с жёстким матрасом, на котором, казалось, спали ещё при императоре, и окно, выходящее на стену соседнего здания. Стена была старая, потрескавшаяся, и в трещинах рос мох — маленький, упрямый, зелёный, как будто кто-то очень давно решил, что жизнь пробьётся даже сюда. На тумбочке стоял глиняный чайник — с водой, — и лежала карточка с каллиграфией: всего два иероглифа. Серж понятия не имел, что они значат.

— «Спи спокойно», — вдруг сказал таракан.

— Ты умеешь читать по-китайски?! — Серж даже сел на кровать от удивления.

— Нет. Но «спи спокойно» — это единственное, что имеет смысл писать на карточке у постели в гостинице. Логика, Серж. Чистая логика.

— А если там написано «Не курить в постели»?

— Это было бы слишком длинно. Два иероглифа — значит, что-то короткое и важное. «Спи спокойно» подходит идеально. Другой вариант — «Выход справа», но это для коридора, а не для тумбочки. Третий — «Береги себя», но это уже сентиментальность, которая, судя по облику дома, тут не в ходу. Так что — «Спи спокойно». Я готов спорить.

— Ты не можешь спорить. Ты не можешь поставить на кон.

— Ставлю своё уважение к себе. Оно, конечно, маленькое, но моё.

Серж, впрочем, не жаловался на комнату — он слишком устал, чтобы замечать подобные мелочи. Таракан, наоборот, оживился и принялся изучать трещины на потолке, как будто это был какой-то древний манускрипт.

— Красота, — прокомментировал он. — Неужели тебе не хочется остаться тут навсегда? Смотреть, как время медленно завоёвывает этот архитектурный шедевр? Лично я бы не отказался от такой идиллии. Тут есть всё: трещины, мох, тишина и то, что завтра будет чай.

— Ты бы от любой идиллии не отказался, лишь бы не работать, — парировал Серж, разворачивая сумку. — Но, к сожалению, у нас другие планы. Завтра идём к горе. Или как минимум пытаемся узнать, как туда попасть.

— К горе Куньлунь, — повторил таракан с нарочитой торжественностью. — К богине Си Ванму. К персикам бессмертия. Куда, возможно, даже не пустят, потому что мы, видите ли, идём с неправильным мотивом. Знаешь, если она спросит, зачем мы пришли, что ты скажешь? «Здравствуйте, я учёный, у меня в голове живёт таракан, мы недавно слились с метеоритом, и нам очень нужно поговорить с вами». Звучит как диагноз.

— Звучит как правда, — ответил Серж. — А правда, как правило, работает лучше, чем ложь. По крайней мере, её не нужно запоминать.

— Глубокая мысль. Ты её сам придумал или это госпожа Минь на тебя так подействовала? Она, кстати, странная. Ты заметил?

— Заметил что?

— Она слишком спокойна. Слишком… знает. Обычно люди, которые рассказывают легенды, говорят с воодушевлением, как экскурсоводы: «А вот тут, представьте себе, дракон!» А она говорила так, будто рассказывала о соседке, которую знает лично. «Си Ванму живёт на Куньлуне» — не «В легенде говорится, что Си Ванму живёт», а просто «живёт». Настоящее время. Как будто она там вчера была. На чаёк заходила.