Скальпель под огнем. Кровь, шок и рождение современной медицины в окопах Первой мировой войны

Томас Хеллинг

Скальпель под огнем

Кровь, шок и рождение современной медицины в окопах Первой мировой войны

Всем тем мужчинам и женщинам, кому выпало столкнуться с ужасами войны

Зло человеческое порождает невероятное искупление.

© 2022 by Thomas Helling, MD

© Олейник Е.К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри ®

Это ценное и чрезвычайно интересное исследование, основанное на собственном опыте автора в военной хирургии, вносит вклад в историю как Первой мировой войны, так и современной медицины.

Foreign Affairs

Признавая, что Первая мировая война была кошмаром безумия и кровопролития, Томас Хеллинг тем не менее считает этот конфликт катализатором прогресса в медицинской науке и оказании медицинской помощи комбатантам. Инновации и улучшения в лечении, включая использование переливания крови, разработку защитных респираторов, создание мобильных рентгенологических установок, улучшенный уход за ранами и новые хирургические методы, такие как реконструкция лица и более эффективное лечение переломов костей, возникли именно в ответ на травмы, полученные на войне.

Booklist

Хеллинг обладает редким сочетанием медицинских знаний и способности к историческим исследованиям и захватывающему повествованию. От начала до конца эта книга, актуальная для всех времен, не отпускает читателя.

New York Journal of Books

1

Безумие войны

Война… человечества

«Это война не между народами, а против самой человеческой природы. Война, чтобы изгнать безумие, охватившее мир, и положить конец целой эпохе», – так говорил Герберт Уэллс в 1914 году о надвигающемся пламени, что впоследствии получит название Великой войны[1] [1]. Это была война прусской агрессии, война империализма, война амбиций, союзов и безумия – война, полная ужаса, резни и страдания. Уэллс считал, что Германское государство скатилось к «физической и моральной жестокости» [2], превратившись в нарыв на теле земли, который необходимо вскрыть. И все ради восстановления мира. Это должен был быть крестовый поход во имя мира.

До 1914 года, до того как началась бойня, война воспринималась как славное приключение: признак мужественности, патриотизма, даже страсти. И потому европейская общественность ликовала. Накануне того утра, когда первые волны германских войск пересекли бельгийскую границу, 4 августа 1914 года, король Бельгии Альберт I выступил в парламенте с пламенной речью, и толпа снаружи пришла в исступление от патриотического воодушевления: люди были возмущены дерзостью немцев и скандировали в защиту независимости Бельгии. Генерал-лейтенант де Кун, командующий гражданской гвар-дией[2], «встал на стременах, размахивая шпагой… Какое святое, незабываемое чувство переполнило сердца этих бельгийцев!» [3] Какая отвага, какое благородство!

В Париже витала та же военная ярость. Обе палаты французского парламента собрались на совместное заседание. Сначала выступил президент Раймон Пуанкаре, затем премьер-министр Рене Вивиани – их речи были пронизаны нравственной патетикой: теперь война стала вопросом «права и свободы». Аплодисменты были оглушительными. Сенат и палата депутатов единогласно проголосовали за вступление в войну [4]. Как писала историк Барбара Тачман, «французские солдаты в алых штанах и темно-синих мундирах с длинными фалдами <…> маршировали по улицам с песнями», требуя возвращения Эльзаса и Лотарингии, утраченных в войне 1870–1871 годов. Взводы добровольцев приветствовали скачущие кавалерийские полки в анахроничных сверкающих латах и средневековых шлемах с криками «Смерть немцам!» [5]. Американская писательница Эдит Уортон, ставшая свидетельницей французской реакции в Париже, писала, что «внезапная вспышка национального воодушевления… казалось, проникла в толпы, что до поздней ночи гуляли по бульварам», – не осознавая, видимо, всей реальности надвигающейся войны [6].

К востоку энтузиазм был не менее бурным. В рейхстаге в Берлине, под оглушительные аплодисменты, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег возгласил: «Мы ведем войну с Россией и Францией – войну, навязанную нам!» [7] Все происходящее выглядело очень величественно и воинственно.

* * *

Спустя всего месяц искалеченные тела десятков тысяч лучших сыновей Европы разлагались на полях Бельгии и Франции – изуродованные новыми, смертоносно мощными видами оружия. Армию и общественность охватил ужас перед лицом современной войны. Раненые, которым посчастливилось выжить и выбраться с поля боя, с горечью обнаруживали: медики, призванные им помогать, оказались совершенно не готовы к масштабам бойни и еще менее способны восстановить исковерканную войной анатомию, физиологию и психику. «Эти ужасные картины сводили с ума», – восклицала медсестра Джулия Стимсон[3] [8]. Позднее канадский историк Модрис Экстейнс писал, что это была «ярмарка смерти», «война, перешедшая в разряд нереального, вымышленного». И все же, отмечал он, «война 1914 года, когда она разразилась, воспринималась как возможность и перемен, и утверждения прежнего порядка» [9]. Для ее жертв это оказалось особенно верным.

Хуже того, несчастные раненые, эти беженцы из ада «Божественной комедии» Данте, томились в грязных лагерях или в товарных вагонах с откинутыми бортами, дожидаясь своей очереди попасть в переполненные полевые госпитали. Измученные врачи не успевали сортировать нескончаемый поток изувеченных: кого лечить в первую очередь? Кого еще можно спасти, а кто уже безнадежен? Ужасно искалеченные – и телом, и душой – начинали задумываться: не хуже ли смерти их участь? Американский врач-доброволец Джеймс Джадд[4], служивший во Франции, вспоминал одного раненого в Бельгии французского солдата, его подобрали немцы и разместили в полевом госпитале прямо на каменном полу. Молодой пуалю [5]рассказал ему: «Я пролежал три дня на каменном полу, чтобы выжить, у меня были только вода и несколько кусков хлеба. Я видел, как отрезали конечности без наркоза. Крики страдающих были невыносимы» [10]. В 1914 году в Булони одна британская медсестра наблюдала за происходящим в грязной, плохо проветриваемой лазаретной палате:

«Здесь [на станции сортировки раненых] место явно нездоровое, а неописуемые запахи никогда не забудешь. Туалетов нет, хотя вдоль набережной устроены выгребные ямы, куда слепых ведут безрукие, а хромых на спинах носят санитары» [11].

Французский писатель и поэт Сезар Мелера, находившийся в 1916 году под Верденом, описывал откровенно неромантичные реалии этой войны:

«Зловонная грязь порой достает до щиколоток, издавая жуткий смрад и наполняя воздух тяжестью и мутью. Тот, кто не видел, как раненые на поле боя издают предсмертный хрип <…> кто не видел, как они пьют собственную мочу, чтобы утолить жажду <…> тот ничего не знает о войне» [12].

Такие суровые реалии больно ударили по медицинскому сообществу, заставив его столкнуться с истинами современной войны – более произвольной и жестокой, чем все прежние. И все же Великая война вызвала стремительную революцию в медицине, начавшуюся в лабораториях знаменитых европейских физиологов XIX века – Ксавье Биша, Клода Бернара, Иоганна Мюллера, Карла Людвига, – посвятивших себя раскрытию и пониманию сложнейшего устройства живых организмов. Теперь же их преемники – ученые XX века – изучали не животных, а людей, вовлеченных в борьбу на грани жизни и смерти. И государство, и промышленность призвали этих мужчин и женщин – пионеров экспериментальной науки – разработать и применить на практике методы и лекарства в масштабах, невиданных прежде, заложив тем самым фундамент медицины на многие поколения вперед, вплоть до наших дней. Как говорил французский физик и астроном Шарль Нордман, «французская наука [получит] честь видеть свои призванные к защите Родины батальоны тесно сплотившимися вокруг мастеров в лабораториях» [13].

В те первые ужасные дни августа, когда число жертв стремительно росло, врачи могли лишь перебирать ряды больных: осматривать, перевязывать и двигаться дальше. Медики не знали, как успеть помочь всем, но общественное возмущение требовало перемен. Вид заполнивших железнодорожные станции и временные госпитали одетых в лохмотья, окровавленных фигур, многие из которых имели запущенные, гноящиеся раны, был невыносим для народа, чья молодежь бросалась в мясорубку этой безудержной войны словно зрелый виноград в чан. Врачи вынуждены были импровизировать. Постепенно выработалась система сортировки: хирурги в переполненных пунктах первой помощи и госпиталях у линии фронта в первую очередь искали и отбирали тех, кто нуждался в неотложном лечении: тех, кто без хирургической помощи был обречен на смерть. Французы дали этому процессу название, которое дошло до наших дней, – триаж, что буквально значит «сортировка».

По мере того как война затягивалась, необходимость лечения ужасных ранений требовала, чтобы хирурги находились как можно ближе к битве – буквально на краю сражения. Здесь, собравшись вместе под грохот артиллерийских залпов, в мрачных окопах и землянках, врачи осматривали, очищали, обрезали и зашивали раны, которые иначе могли бы стать смертельными. Возможно, все стороны понимали важность такого подхода, но именно французы сделали его массовым и легитимным. Такие дальновидные первопроходцы, как французские хирурги Морис Марсиль и Антонин Госсе, спешили со своими хирургическими бригадами в покосившихся грузовиках почти к самим траншеям, чтобы начать работу как можно раньше. Затем, стабилизировав состояние раненых, их спешно эвакуировали в тыловые, более оснащенные госпитальные комплексы, где специалисты продолжали лечение. Британцы быстро последовали примеру, отправляя хирургические команды ближе и ближе к передовой линии обороны. Даже немцы передвигали свои полевые лазареты – Feldlazaretten – все ближе к огневым позициям, пока они не оказались на расстоянии слышимости артиллерийских выстрелов. Позже врачи прибывшего Американского экспедиционного корпуса взяли за образец французскую и британскую систему госпиталей. Американское военное командование называло это «эшелонированной медициной» – поэтапным подходом, который позволял сопоставлять срочность и сложность с наличием специалистов по мере продвижения раненых от поля боя через промежуточные пункты к гражданским больницам по маршрутам эвакуации. Все начиналось, однако, в окопах с мешками с песком, грязных подвалах или заброшенных домах, где в воздухе витал запах пороха, слышался треск пулеметов и мерцали огни керосиновых ламп.

Раны были ужасающе сложными: такими, каких до этого не знала история войн. Мощные фугасные снаряды засыпали жертв осколками, разрывающими плоть. Пулеметы, стреляя очередями, рвали мышцы и кости, пронзали внутренности, буквально кромсая солдат на части. Оружие шагнуло далеко вперед, опередив медицинскую науку. Хирурги изо всех сил пытались справиться с последствиями использования боеприпасов, которые новая индустриальная эпоха щедро выпускала с конвейеров. С огромных складов через пушечные стволы и орудийные магазины оружие обрушивалось на поле боя и всех находящихся на нем, вызывая мгновенные разрушения. Масштаб травм, вызванных разрывными и бронебойными снарядами, приводил к множеству тяжелейших травм, с которыми врачи отчаянно боролись. Человеческий организм отзывался на такие удары страшной реакцией: кровь лилась ручьем, вызывая глубокое нарушение жизненно важных процессов и грозя летальным исходом. Сердце билось в отчаянной борьбе, а органы, лишенные приносимого кровью кислорода, быстро отказывались функционировать. Именно эта острая необходимость сосредоточила максимум усилий хирургов. Ведь именно такие повреждения человеческого тела – такое нарушение анатомии и физиологии – заставили врачей лихорадочно искать любые решения и задействовать весь потенциал научного гения. Перед лицом распада жизненного механизма хирурги совершали невозможное: буквально возвращали пациентов из объятий смерти. Новые методы позволяли переливать кровь из вен других людей: восполнялись потери эритроцитов, способных оживить организм. Серый, безжизненный вид шокированного пациента сменялся румянцем и восстановлением сердечной деятельности – жизненная сила вновь возвращалась к человеку. Именно в этих импровизированных госпиталях усталые хирурги неустанно трудились над умирающими пациентами, осуществляя поддерживающие переливания крови и прокладывая путь к спасению от одной из самых примитивных опасностей поля боя – губительного кровотечения. Пионер американской хирургии Джордж Крайл, самый ярый сторонник переливаний, горячо убеждал в их значимости:

«Переливание крови стало настолько очевидным и незаменимым способом предотвращения и лечения шока, а также компенсации кровотечений, что уже до конца войны кровь начали брать у раненых и хранить прямо в сортировочных пунктах» [14].

Что касается омерзительных ран, покрытых грязью пахотных полей Франции, то в них проникал мрачный, гнилостный процесс, заставлявший ученых торопиться к микроскопам и разгадывать невидимые тайны упрямых бактерий, ставших причиной этого отвратительного явления и гибели множества жертв. Газовая гангрена, одна из самых страшных примет Великой войны, казалась повсеместной. Да, хирургия оставалась первой линией защиты, отсекалась измученная и изрубленная кожа и мышцы, но врачи сочетали мастерство скальпеля с лабораторной наукой, разрабатывая средства, которые уничтожали и убивали возбудителей инфекции. Это был решающий пример того, как терапия рождалась в напряженной работе лабораторных исследователей и находила практическое применение у клинических врачей. Лауреат Нобелевской премии Алексис Каррель воплотил все это в жизнь в своем роскошном госпитале в отеле под Компьеном, на севере Франции.

Затем, в 1915 году над Фландрией, клубы ядовитого газа поплыли через линии союзников, впервые в истории войны химическое оружие было применено в таких масштабах. Солдаты задыхались, кашляли, впадали в панику от страшного зрелища и запаха. Некоторые умирали мучительной смертью: их рты наполнялись пеной, они синели и хватались за горло в истерике. Хлор и фосген разъедали легкие, удушая жертв. Немцы обожали это оружие; их ученые неустанно работали над созданием более мощных химикатов и усовершенствованных способов доставки. Это вызвало всплеск исследований и среди союзников: с одной стороны, разрабатывались защитные маски и меры безопасности в окопах, с другой – создавались новые, еще более опасные газы, способные проникать через эти маски. Настоящий злодейский союз науки и промышленности: химиков, создававших яды, и фабрик, поставлявших их на поля сражений. Однако противогазы стали спасением и неотъемлемым атрибутом войны; жители окопов приобрели ужасающий облик, словно на Землю вторглись глазастые пришельцы. Наконец появился ужаснейший из ядов – дихлордиэтилсульфид, известный как горчичный газ. Выпущенный из артиллерийских снарядов, он покрывал солдат маслянистой, жгучей субстанцией, слепя и обжигая открытые участки кожи и легкие. Длинные цепочки пошатывающихся бойцов с плотными повязками на опухших глазах медленно пробирались к пунктам помощи, ожидая последствий химических ожогов. Газ разрушал солдат как физически, так и психологически, заставляя их покидать позиции при малейшем подозрении на газовую атаку. Этого народы никогда не забудут. Применение газа навсегда останется страшным и смертоносным спутником военной агрессии.

Появлялись новые направления в хирургии. Искусство и мастерство великого нейрохирурга из Гарварда – Харви Кушинга – вывели лечение травм мозга на новый уровень, снизив смертность от таких ранений вдвое. Его уважали коллеги-хирурги, а он заложил основы всех операций на мозге как при травмах, так и в других случаях. Его тщательное и бережное обращение с этим хрупким органом стало краеугольным камнем современной нейрохирургии. Немецкие, французские и британские хирурги взялись за восстановление после разрушительных и обезображивающих травм лица, столь распространенных в окопной войне, и тем самым утвердили пластику не просто как косметическую прихоть, а необходимую часть реабилитации после ужасных ранений. Эти раны были особенно страшны – они ложились на лицо жуткой маской, отражая все ужасы войны. Для пострадавших, едва способных жевать, пить или говорить, внешнее восстановление было жизненно важным, но повреждения били и внутрь, искажая привычный образ себя, чувство собственного достоинства и социальное восприятие. Джеймс Джадд видел и этих несчастных. Для него это было горестное зрелище:

«Были ужасающие раны, особенно поражения челюсти. Кажется невозможным, что человек может выжить с такими ранениями. Один парень был ранен в плечо с близкого расстояния, затем пуля разорвала ему шею, оторвала значительную часть нижней челюсти, дно ротовой полости и язык. Он был нервным парнем и страдал невыносимо» [15].

Новозеландский хирург Гарольд Гиллис творил чудеса с такими людьми. Человек с исключительным состраданием, он заботился не только о разрушенной анатомии, но и о психологической травме обезображивания и чувстве отвращения. Под его руководством уход за пациентами был всесторонним и неустанным. Для него исцеление происходило не только снаружи, но и гораздо глубже, он возвращал пациентам не только внешний облик, но и достоинство. Хирургическая любознательность, мастерство и усилия Гиллиса по реабилитации принесли ему звание «Отца пластической хирургии» [16].

Необходимость стала катализатором и других достижений. Практичный ортопед Хью Оуэн Томас из английского Ливерпуля (Оуэн Томас, как его обычно звали), удивлял коллег своей поразительно простой и универсальной шиной, которая оказалась незаменимой при лечении переломов ног. Да, с травмами конечностей можно было выжить, но они все еще были опасными. Особенно грозными были переломы большой бедренной кости. Если поврежденный участок не обездвижить, раненые испытывают невыносимую боль, а двигающиеся острые обломки кости рвут ткани, усугубляя повреждения и стресс иногда до смертельного уровня. Благодаря шине Томаса сломанные концы кости выравниваются и фиксируются. Повреждения прекращаются, и боль утихает. Даже снижалась смертность. Конечно, нельзя не упомянуть и Вильгельма Рентгена[6] с его загадочными лучами. Внезапно врачи получили возможность заглянуть внутрь человеческого тела, не прибегая к хирургическим манипуляциям. Эти лучи стали, можно сказать, повальным увлечением войны: аппараты Рентгена грузили на грузовики и доставляли прямо на поле боя, помогая хирургам в диагностике и лечении ранее скрытых ранений. Провокационная знаменитость Парижа, Мария Кюри, временно отложила свои исследования радиоактивности. Она не могла не поддержать стремительное развитие этой удивительной технологии, которая вскоре добралась до больниц буквально у самых окопов. Благодаря ее энтузиазму и усилиям коллег Великая война дала мощный толчок развитию радиологии как ключевого элемента современной медицины.

А кто не слышал о «снарядном шоке»[7]? Психологическая травма, полученная в ходе боевых действий Первой мировой войны, быстро и сильно истощала участников. Каждодневные бомбардировки тяжелой артиллерией и больше похожие на самоубийство атаки пехоты ломали людей, превращая некоторых в бессвязно бормочущих, изуродованных существ, бесстыдно прячущихся в окопах, землянках и палатках. Врачи того времени называли это истерией, обозначая этим универсальным термином мнимую тревогу, обычно приписываемую женским слабостям. К счастью, появились более чуткие специалисты, среди которых был добросердечный доктор Уильям Риверс, лучше понимавший сложность человеческой психики и ужасы Великой войны. Благодаря его усилиям возникло представление о том, что сегодня называется посттравматическим стрессовым расстройством, пусть и не без изъянов, но ставшее основой для будущей помощи пострадавшим от страшных трагедий.

Последним прощальным вздохом мира, израненного этой великой войной, стала первая в истории современности пандемия – настолько неотъемлемая часть Великой войны, как и бомбы с пулями. Эпидемия испанского гриппа 1918–1919 годов с такой яростью поразила войска всех стран и народов, что внесла решающий вклад в крах планов Германской империи и привела к Компьенскому перемирию в ноябре 1918 года. На самом деле не могучие арсеналы великих армий принесли победу или поражение, а невидимые вирусы, столь крошечные, что ускользали от внимания даже самых мощных микроскопов. Эти живые частицы поражали здоровые легкие молодых людей на фронте и вскоре распространились среди мирного населения, чьей единственной защитой стали знакомые нам сегодня маски и социальное дистанцирование. Уроки пандемии Великой войны были вновь извлечены из пыли спустя столетие – при новой вирусной угрозе.

Греческий философ Гераклит называл войну «отцом всего сущего» [17]. Вполне возможно, что это высказывание особенно справедливо именно в отношении Первой мировой войны. Великую войну можно считать матерью современной медицины. Как утверждал писатель и военный историк Алекс Роланд в своем трактате «Наука и война», наука и технологии оказали на войну не такое сильное влияние, как сама война на науку и технологии [18]. Правительства и частные предприятия пришли на помощь ученым в белых халатах, чтобы исследовать глубочайшие нарушения физиологических процессов. Врачи в форме, буквально под огнем врага, разрабатывали решения и вносили колоссальные изменения в методы оказания помощи при массовых потерях, кровопотере, повреждении тканей и инфекциях ран. Эти люди навсегда стали неотъемлемой частью военных действий, предложив восстановительные методы, ставшие законом современной медицины. Конечно, похоже, что так было всегда. В начале Американской революции[8] патриот-хирург Джон Джонс сказал о грядущем кровопролитии:

«Практичный и добрый человек будет стремиться посвятить себя смягчению тех пороков, что присущи человеческой природе, не увлекаясь тщеславными и излишне любопытными поисками причин, сущность и действие которых далеко выходят за узкие пределы человеческого понимания» [19].

Да, как знал Джон Джонс, война – это и проклятие, и искупление. Сможем ли мы когда-нибудь уравновесить чаши весов? Сможем ли мы оправдать такие жертвы? Был ли в этой Великой войне – войне, призванной положить конец всем войнам, хоть какой-то смысл? Британский хирург и историк Винсент Захари Коуп придумал странную математику человеческих бедствий, влияющих на медицинские методы лечения, – извращенный баланс горя и пользы [20]. По мнению Коупа, для Первой мировой войны так называемый медицинский баланс оказался все же положительным, несмотря на все кровопролитие и миллионы погибших. Медицина – и бесчисленные будущие миллионы людей – извлекли из этого выгоду на поколения вперед. И действительно, британский историк Перрин Селсер кратко резюмировал: «По окончании войны Джордж Стюарт, директор госпиталя военного ведомства, заявил, что хирурги превзошли производителей вооружений. Война научила нас спасать больше жизней, чем она унесла» [21].

Так считал и почтенный американский хирург Уильям Уильямс Кин, чья карьера охватывала как Гражданскую войну в США, так и Первую мировую войну. Таким образом, его опыт уникален. «Никогда в истории мира, – провозгласил он в 1918 году, – не предпринималось столь великих усилий по восстановлению и переобучению неизбежных жертв войны <…> Это одно из подлинных достижений, которое можно записать в актив Великой войны» [22].

Джордж Крайл вторил настроениям множества ученых и врачей, принадлежавших к поколению Великой войны: «Мировая война стала самым значительным опытом в моей жизни. Она дала мне новый импульс в исследованиях, новые взгляды на медицину в целом и особенно на хирургию и ее организацию ради эффективности», – писал он после своего отъезда из Франции в январе 1919 года [23]. Многие врачи с ним бы согласились. Те, кто трудился в палатках, полевых госпиталях и импровизированных операционных под дождем и в грязи, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то способ спасти человеческие жизни, знали, сколь велика была сила их усилий. И время от времени новые умения и технологии действительно спасали, казалось бы, безнадежно раненых.

Главный хирург британской армии Джордж Макинс метко высказался после окончания войны:

«Человек науки жил под одной крышей и в тех же условиях, что и хирург. <…> Никогда прежде физиолог и патолог не были так тесно связаны ни с практикующим врачом, ни с пациентом» [24].

Вместе специалисты разных профессий – химики, физики, врачи, – вооружившись технологиями, со всем участием объединились в едином великом усилии, чтобы ввести медицину в современную эпоху: эпоху сотрудничества, доказательности и истины. И из пепла катастрофы, вызванной человеческим злом, действительно родилось искупление.

2

Марсиль, Миньон и Верден: удивительная метаморфоза полевой хирургии