Межи мои. Воспоминания Елены Шанявской

А еще раньше Саши жила у нас девушка Груша из села Воина. Она любила и соврать, и стащить что-то по мелочам. И мама ее перевоспитывала. Вот как-то эта Груша говорит маме: «Чудно́ у вас, Лизавета Алексеевна, все-то у вас – грех, нехорошо. А вот у меня дома брат наворовал из барского леса материала на избу, и все его хвалили – молодец. А у вас пустяк взять – грех».

Под маминым влиянием девушки действительно перевоспитывались – были честны, вежливы, трудолюбивы. У нас даже никогда не закрывались ящики от комодов, шкафов, шкатулок. Все было открыто, и все оставалось целым.

В кухне, правда, кухарки воровали. Одна из них, уходя в гости на день, оставила у себя под кроватью сундук. Работники, случайно или нет, толкнули его ногой, и из него потекло. Оказалось, он был полон яиц.

Бывало воровство и в молочном хозяйстве.

Но мама махнула на это рукой – не стоит поднимать об этом разговор: перевоспитать – не перевоспитаешь, а только обостришь отношения, и это принесет больше вреда в жизни, чем мелочное воровство.

Дочка Прасковьи Нюша, наша ровесница, часто приходила поиграть к нам в дом. Бывало, если мы, дети, играя, поссоримся, Нюша бежит к своей матери. Та с досадой жалуется на нас нашей маме.

Мама спокойно выслушает ее, призовет нас, заставит попросить у Нюши прощения и в наказание посадит на диван. Иногда, сидя наказанная, думаешь, почему же мама наказала, ведь Нюша больше виновата, она и начала первая.

Спросишь у мамы, а мама скажет: «Ссориться нельзя, а если поссорились, значит, виноваты обе стороны. Я хочу, чтобы мои дети поняли свои вины и раскаялись в них, поэтому и наказываю и прощения заставляю просить. У Нюши есть своя мать, и она как хочет, так и воспитывает свою дочь, я не могу и не хочу наказывать ее». Только благодаря маминой выдержке, рассудительности, справедливости держался в доме порядок и мир.

Я помню, когда я уже училась в Москве, тетя Лиза Полякова посоветовала мне взять в свои руки молочное домашнее хозяйство, говоря, что оно может дать большую материальную поддержку, тогда как теперь, при нескольких дойных коровах (иногда доилось до десяти коров), ничего не продается из молочных продуктов.

Я последовала ее совету: стала было принимать от Прасковьи парное молоко, разливать его по кубанам, ставить на ледник и снимать сливки на масло.

В Прасковье я встретила такое яростное негодование, что сказала об этом маме. Мама посоветовала мне не вмешиваться в эти дела. Она давно знает, что идет в дом далеко не все и обитатели кухни питаются не только тем, что выдает мама. Знает, что и на сторону много идет. Но если стараться пресечь все эти непорядки, то толку будет мало: хозяйство не легче станет вести, а значительно труднее. Прежде всего придется лишиться Прасковьи, которая незаменима в своей трудоспособности. Она – мамина правая рука и свой человек в доме.

У Прасковьи же кроме ее недостатков есть множество прекрасных качеств, которые надо ценить и не ставить ей каждое лыко в строку.

И действительно, Прасковья так сжилась с нами, что принимала самое живейшее участие в наших радостях и горьких переживаниях.

Прасковья обычно первая видела подходящего дядю Ваню и оповещала нас об этом. Если о приезде не удавалось сообщить заранее, дядя Ваня, сойдя с поезда, поднимался на горку в здание вокзала, вносил вещи в комнату (контору) начальника станции, где они и лежали до тех пор, когда за ними приедут. Потом шел пешком до Илькова версты четыре.

Бывало прибежит в дом кухарка Прасковья с сияющим лицом и объявит: «У нас радость – Иван Алексеевич идет по рубежу!» Очень характерно это «у нас». То есть радость свиданья разделяют с нашей семьей и наши слуги: кухарка, нянька, и до некоторой степени – рабочие. Мы все выскакиваем и мчимся к нему навстречу с радостными криками. Всех он нас поцелует, и мы, обнявшись, направляемся к дому.

А там уже мама поторапливается, быстрым шагом идет встретить своего любимого брата Иванку. И папа рад, и встречает его поцелуями. Встречу папы, поглощенного вознёй с пчелами, дядя Ваня очень хорошо описал в своем рассказе «Душка», где дядюшка встречает племянника Васю Лопатина. Папа там как живой.

Когда дядя Ваня покидал Ильково или мы уезжали учиться, Прасковья и нянька выходили вместе с нашими родителями к экипажу, целовали уезжающих, и Прасковья, крестя, говорила: «Христос навстречу! Христос навстречу!». Дядя Ваня при прощании обязательно целовался со всеми.

Помню, как Прасковья плакала, видя пришедшего измученного, несчастного дядю Васю, как обмывала его нечистоты и по-родному журила и заботилась о нем.

Когда вернулся цел и невредим брат Гриша с фронта, радости Прасковьи не было границ, будто второго сына своего встретила (у нее сын Ванюша тоже вернулся с войны).

Перед рождением сестры Веты мама была очень сильно и долго больна, можно сказать, что была при смерти. Мама рассказывала, что Прасковья, страдая, жалея ее всей душой, желая всеми силами сохранить жизнь и не зная, как это сделать, припадала своими устами к маминым устам, вдыхала, вдувала ей воздух, когда мама задыхалась от недостатка его (у мамы было что-то легочное).

В трудное время мама всегда находила в хозяйстве большую поддержку от Прасковьи.

Меня всегда поражало, как Прасковья ухитрялась выпекать такую уйму замечательно вкусного хлеба.

Опишу подробно, как выпекался хлеб.

Хлеб пекли обычно в громадной печи в кухне, где помещались рабочие. Муку брала кухарка вечером пуда три сразу, просеивала через решето и разводила тесто в большой «дежке», вымешивала сначала большой веселкой, а утром, когда закиснет тесто, добавляла муки и вымешивала его уже руками. Труд адский. 30 31

Пекли хлеб раз в неделю. Конечно, главным образом съедали его рабочие. При этом кухонные жители почему-то ели только мякиш, а самое вкусное – румяные корочки, – шли в лохань свиньям и на корм собакам.

По праздникам пекли ситники из ржаной муки, просеянной через частое сито. Хлеб пекли большими ковригами, фунтовпо тридцать каждая, ситники же – небольшими круглыми хлебцами, фунта по два-три. 32

Пекли зимой на хлебной лопате, предварительно обсыпанной мукой. Была такая специальная деревянная большая лопата с длинной ручкой, на которую клалось тесто и заглаживалось руками, обмоченными водой.

Летом же пекли на капустных или листьях хрена. Конечно, на поду.

В домашней кухне довольно часто пекли пшеничные булки, а по праздникам – пироги.

Ни у одного из знакомых не приходилось есть таких вкусных куличей пасхальных, какие пекла мама с Прасковьей.

Опишу теперь «предания старины глубокой», что слышала о Мценске в свои гимназические годы.

Бедовый Мценск.

«Амчанина тебе на двор!»

Опишу теперь «предания старины глубокой», что слышала о Мценске в свои гимназические годы.

Гимназисткой я два года прожила на квартире очень хороших амчан. От них слыхала, что народ в Мценске издревле отличался характером непокорным, своенравным и драчливым. 33

Наружность – довольно высокий рост, сухощавы, горбоносы. Занимались главным образом кузнечным ремеслом, ссыпкой хлеба и торговлей этим хлебом с купцами, приезжавшими на баржах по реке Зуше, в старину судоходной.

Я еще застала десятки кузниц при въезде в очень длинную и необыкновенно широкую улицу Кузнечную.

Только во время последней войны была стерта бомбежкой с лица земли Амбарная улица, где против добротных купеческих домов шел длинный ряд, несколько десятков, хлебных амбаров.

Женщины славились изготовлением на коклюшках кружев, которые очень ценились в столице и за границей.

Существовали присловья к амчанам: «Амчанин – проломленная голова», «Амчанин на двор – выноси иконы вон» (осквернят святыни своим буйством), и пожелание недругу – «Амчанина тебе на двор!»

В Мценске была древняя церковь св. Кукши. Построена она была в память св. Кукши, который был убит амчанами, когда распространял у них христианство.

По преданию, Мценск – один из самых последних городов на Руси, принявших христианскую веру.

При въезде в город на улице «Балочка» (настоящее ее имя – Балчуг) стоит церковь очень старинная, она теперь охраняется как памятник древнерусской архитектуры.

Под этой церковью в дни моей юности сохранились катакомбы, где скрывались от своих соотечественников-язычников первые христиане Мценска.

И, приняв христианство, жители Мценска молились не столько Богу, сколько Николаю Чудотворцу, чья икона почиталась чудотворной. По преданию, она приплыла по реке, хотя каменная и очень тяжелая, более походившая на статую, чем на обычную икону. Она не потонула в реке.

Около того места, где икона остановилась на реке, воздвигли на горе собор Николая Угодника – украшение города и предмет большого почитания. В обожествлении этой статуи-иконы сохранились черты язычества.

Вот и Орел на моей памяти – очень мирный город. Но не так давно, по описанию Лескова, это был далеко не тихий город.

И это неслучайно, ведь Орловский край был заселен народом со всей страны для охраны от южных кочевников Тулы и Москвы. И, конечно, в пустующий край стремились послать наиболее мятежный элемент, чтобы избавиться от него.

Приехав на новое место, люди лишались сдерживающих начал – опасений быть осужденными за дурное поведение односельчанами, родными и знакомыми. Вот и распоясывались, не стесняясь таких же отпетых головушек, вновь сюда прибывших.

Ведь и знаменитая разухабистая песенка о Кама́ринском мужике вышла из этих мест.

Теперь о самой деревне Ильково и ближайшем к ней селе Шеино. Шеинцы – прославленные воры на всю округу. Приходилось слышать, что и название свое деревня получила за то, что в старину там разбойники ломали шеи. Правда, потом я слышала от одной знакомой дамы, урожденной Шеиной, что название это присвоено по фамилии владельца – господина Шеина. Но тем не менее неспроста сложилась легенда о сломанных шеях.

Поговаривали, что соседняя деревушка Головлево тоже получила название от проломленных голов. Не знаю, конечно, насколько этому можно верить.

Совсем близко от Илькова расположена деревня Дворики, где я была замужем.

И именно в нашей родной усадьбе Ильково и на Двориках позже, в замужестве, я полюбила русский простой крестьянский люд. Очень ценю, уважаю старинную крестьянскую Русь.

Ближайшая железнодорожная станция от Илькова – Думчино. По преданию, название это было дано по той причине, что путешественникам приходилось задумываться, как бы благополучно миновать большой лес, лежащий вдоль дороги: в лесу было много разбойников.

Следующая железнодорожная станция к Орлу называется Отрада, потому что выбравшимся из лесов путешественникам здесь было отрадно вздохнуть.

В одном километре от Илькова близ большого леса, названного Роковским, потому что в нем многих путников настигал страшный рок – смерть от рук разбойников, стоял одинокий домик Поярковых. Когда я была совсем маленькая, слыхала от прислуги, что в этом доме был взят разбойник и отправлен на каторгу. Он зазывал путников к себе в дом на ночевку. Те рады были провести ночь под кровом, чтобы только утром оказаться в том страшном лесу. Хозяин дома убивал своих постояльцев и грабил.

Окружение

Ближайшими соседями Новиковых были Осташковы и Поярковы.

Соседняя семья мелкопоместных дворян Осташковых – старожилы Илькова. Их усадьба соприкасалась с нашей. Глава дома, Варвара Васильевна, сначала, когда дедушка только что купил землю в Ильково, воротила нос: мужики.

Позже, когда убедилась в разумной хозяйственности дедушки и особенно когда дети этого мужика стали получать среднее и высшее образование, перестала пренебрегать соседями, стала приезжать в гости, позже обе семьи часто бывали друг у друга.

У Варвары Васильевны Осташковой все дети были на несколько лет старше моей мамы. Их было четверо: Василий Евграфьевич, Екатерина Евграфьевна (Катенькой дома звали), Анна Евграфьевна (Анеточка) и Николай Евграфьевич. На воспитании у Осташковых еще была Клавдия (в детстве мы ее звали «Клопятина» за приверженность к красному цвету в одежде).

Семья Осташковых очень своеобразная, с замашками барства при полном невежестве. Варвара Васильевна (за глаза – «Варсильна») едва умела читать, старшая дочь – тоже, младшая – совсем неграмотна. Но все требовали, чтобы крестьяне называли их не по имени и отчеству, а только «барыня» и «барин».

Сыновей она не любила совсем, впроголодь их кормила, не позволяла садиться за общий с ней стол. Ничему не учила. Они промышляли больше воровством из своего хозяйства. Кладовую они устроили в ветвях громаднейшей сосны в своем саду. Там у них был подвешен окорок ветчины и прочая снедь.

Старший сын пошел в солдаты, там научился грамоте, позже поступил на железную дорогу и дослужился до железнодорожного машиниста.

Младший ушел в Мценск, стал сапожником, заработал и купил себе там крошечный домик, где и жил с семьей. Мать, а после ее смерти старшая из сестер, Екатерина Евграфьевна, время от времени, приезжая в Мценск, завозили ему мешок муки, круп.

Младшая сестра Анна Евграфьевна тайком под мешок с мукой подкладывала масло или кусок сала, мяса.

Несмотря на такую явную несправедливость (мать землю всю перевела на имя дочерей, как и все в усадьбе), сыновья с самой нежной почтительностью относились к матери, присылали поздравительные письма ко дню Ангела, к большим праздникам. А изредка навещая, привозили подарки.

Младшую дочь Варсильна не захотела выдать замуж, чтобы не лишить себя самой нежной заботы, да и по хозяйству нужна была помощь. Уже старушкой Анна Евграфьевна говорила мне: «Если бы я, когда была молодая, знала, каково остаться на старости лет без детей, я бы наперекор мамочке убежала к Роледеру (помещик, сватавшийся к ней), хотя и любила, и слушалась ее».

Муж старшей дочери Екатерины Евграфьевны, Николай Ильич Алексеев, происходил из петербургской аристократической семьи, учился в лицее, после был гвардейским офицером, гулякой, кутилой, картежником. Сбился совсем с пути. Порвал со своими родителями и вообще со своим кругом. Позже занял место станового пристава недалеко от Илькова, в деревне Железница был его полицейский «стан».

Познакомился с Екатериной Евграфьевной и переселился к ней жить. Он был женат, бросил жену и поэтому не мог повенчаться. Когда же овдовел, выразил желание жениться, но Екатерина Евграфьевна воспротивилась. Хотела быть полновластной хозяйкой.

Носил он дворянскую фуражку с красным околышем, шинель с пелериной (старинного образца), ярко-красные или оранжевые шелковые рубашки, высокие сапоги. Никогда не надевал крахмальные рубашки и пиджаки. Был довольно высок, хорошо сложен, фабрил усы, всегда их душил крепкими духами, имел громкий голос, черные цыганские глаза.

Екатерину Евграфьевну звал в глаза и за глаза барыней, она его – барином. Был, по словам крестьян, очень строг при своих служебных обязанностях, жесток. И тем не менее его поминали добрым словом крестьяне, когда он вышел в отставку, а его место занимали другие становые.

Он был жесток, но справедлив, и, как говорили, не любил сора из избы выносить: не жаловался на виноватых исправнику, не сажал их в тюрьму, а предпочитал сам расправляться с виноватыми.

Сажал в кутузку, кормил селедкой без хлеба и не давал пить. Тем добивался признания в совершенном проступке, орал немилосердно (возможно, и бил) и отпускал. Взяток никогда не брал. Хозяйничала Екатерина Евграфьевна, он же играл роль второстепенную, больше оказывал ей поддержку своим горлом: орал на виноватого работника так, что у нас было слышно, хотя нас отделяли сад наш, лесок и их сад.

Часами из усадьбы лились звуки граммофона. Николай Ильич предпочитал пластинки с цыганскими песнями. Слушал их с восторгом, с блестящими глазами, вспоминая свои кутежи с цыганским хором.

Помню, как по маминой просьбе как-то Екатерина Еврафьевна заехала в Орел к Грише, когда он был офицером. В одной комнате с Гришей жил его товарищ, тоже офицер. Так он, проведя с Екатериной Евграфьевной часа два, очаровался ею (он – юноша, ей – далеко за пятьдесят): столько в ней жизни, бьющей через край, своеобразия, такая непосредственность во всем.

Когда к нам приезжала (не приходила) Варсильна, то торопила кончать чаепитие: «Нечего терять золотое времечко, пора „стукнуть“». Карточная игра – стукалка, позже сменилась преферансом. При этом Николай Ильич очень жуликовато играл, подмигивал, подкашливал, подавал другие условные сигналы своей партнерше – жене Екатерине Евграфьевне.

Папа не выносил нигде лжи. Поэтому часто происходил разрыв знакомства. Обычно заканчивалась ссора приездом Николая Ильича с женой к нам на прощеный день, накануне Великого поста. Николай Ильич просил прощения по христианскому обычаю, и папа не мог после этого не простить. До нового жульничества.

Другие ближайшие соседи, семья Поярковых, были мещане, имевшие десятин 15 земли и державшие трактир. Семья состояла из брата – разбойника, и двух сестер: Анны Петровны и Евдокии Петровны, которая впоследствии сошла с ума, когда брата сослали на каторгу. Это были люди едва грамотные.

Незадолго до революции Анна Петровна Пояркова пришла к нам с предложением: взять ее в семью до конца ее дней с тем, что она отдает нам свою землю. Родители мои изнемогали в поисках средств на образование детям. Получить лишних 15 десятин – это выход из положения. Но они отказались. Предпочли продать своих несколько десятин, чтобы учить нас в средней школе.

Hеисчерпаемым источником потехи была родственница дьячка в Шеине, Марья Степановна, которая с гордостью называла себя «дьяконессой». Она довольно часто навещала родителей мамы, иногда приходила с мальчиком – племянником Степочкой. При этом, когда мальчик входил в комнату, она легонько подталкивала его к бабушке, приговаривая: «Целуй ручку, кланяйся, шаркни ножкой – шарк!»

Марья Степановна почитала себя за святую, удостоенную особой благодати. Так, например, она рассказывала: «Иду я к вам, вдруг вижу, на дороге валяется облако». – «Как так облако? – едва сдерживая смех, спрашивал кто-либо из семьи. – Какое же оно?» – «Оно как студень. Его свиньи ели. Я, конечно, свиней отогнала с крестом и молитвой, облако переложила на свой чистенький носовой платок и отнесла к священнику. Батюшка положил его на престол в алтаре».

Когда она приходила в церковь, то собирала с подсвечников чужие свечи и устанавливала их около своей собственной иконы. Народ возмущался. Она всегда становилась впереди всех, и в тот момент, когда священник должен вынести из алтаря Святые Дары, она обычно падала ниц в дверях алтаря и лежала до его прихода. Однажды от усердия она задержалась в дверях, и батюшке пришлось сказать: «Марья Степановна, встаньте».

Как-то она подошла причащаться. Священник сказал: «Вы же не исповедовались, причастия дать не могу». Она стала заверять, что исповедовалась накануне в соседнем селе. Священник потребовал, чтобы она поклялась перед Святыми Дарами, что не лжет. Марья Степановна – задом-задом и ушла из церкви.

На другой день после маминой свадьбы Марья Степановна решила поздравить молодых (ее не приглашали на свадьбу). Только что прошел сильнейший дождь, гулявшие гости вбежали в комнаты насквозь мокрые. Через короткое время является Марья Степановна, поздравила, уселась пить чай. Ее спрашивают: «Марья Степановна, почему вы вся сухая?» – Я же святая, меня дождь минует».

Через несколько минут под стулом «святой» образовалась большая лужа: она для солидности надела на себя несколько юбок, под низ – ватную, во время дождя она все юбки вскинула на голову и оказалась сухая, когда опустила их около дома. А потом, когда села, вода потекла под стул.

А вот рассказ из воспоминаний дяди Вани, так характеризующий старую жизнь захолустного уездного городка и наивных его обитателей:

«В Мценске жила одна купчиха, по фамилии, кажется, Пчелкина-Жигалкина. Она была необыкновенная обжора. Про нее рассказывали, что за один обед съедала несколько аршин зажаренных свиных толстых кишок, начиненных гречневой кашей с салом. Конечно, купчиха была необыкновенно грузная, и от того страдала одышкой.

Она обращалась к доктору, прося помочь ей. Тот посоветовал воздержаться от переедания, но это было выше ее сил. Купчиха так надоела доктору, что он не знал, как от нее отвязаться. В конце концов доктор дал ей следующий совет: пусть купчиха пригласит к себе молоденького мальчика, который ежедневно приходил бы к ней. И, когда она после обеда ляжет спать, бил бы ее по животу свиным пузырем, начиненным горохом.

Трудно было не поверить в силу такого лечения, и Пчелкина-Жигалкина отправилась в училище, чтобы ей порекомендовали подходящего мальчика. Учитель рассказал об этом ребятам, выискивая охотника. Все смеялись, но идти не соглашались.

Все-таки нашелся один мальчишка, который соблазнившись большим вознаграждением за услуги (несколько копеек за сеанс), стал ходить и бить купчиху пузырем с горохом по животу. Но вскоре бросил – засмеяли товарищи».

Описывая окружение Новиковых, нельзя не сказать и про местное духовенство.

Помню, как отец Михаилне позволил моему свекру пригласить к обеду дачницу-еврейку, ведь потомки распявших Христа – неисправимые грешники, и он не сядет за один стол с жидовкою.

А ведь сам Христос и Его Мать были евреями, и Христос ел и пил за столом грешников, мытарей. Я напомнила своими словами отцу Михаилу содержание беседы Апостола Павла с Тимофеем о том, что надо молиться за всех, ибо Бог хочет спасти всех.

На что священник твердо ответил: «Такого в Слове Божьем нет».

Отец Михаил вообще смотрел на папу, как на еретика, именно за то, что папа отвергал иконы, считая почитание их идолопоклонством. Он говорил, что папа «зачитался» Библией и потому будто бы только духовенству полагается читать Библию, серьезно вдумываться в нее, остальным же это непосильно. 34

Все это о соседях я пишу, чтобы видна была среда, окружавшая семью Новиковых. Из всего этого ясно становится, насколько же Новиковы были более духовно и нравственно выше окружающих. Дедушка и бабушка изо всех сил старались воспитать из своих детей честных людей и дать им образование, что было очень трудно при маленьких средствах и необходимости содержать детей отдельно в городе.

Сыновья – с высшим образованием, дочери – одна учительница, другая – акушерка. В семье не было совсем духа пошлого мещанства. Была устремленность к образованию, к искусству.

Недаром же дети дедушки и бабушки породнились с людьми образованными и принадлежащими к дворянскому сословию.

Грешники мы, но Божьи

Обрисовывая людей, живущих в Мценском уезде по соседству с нами, хочу сказать о самом главном. Боюсь, что не сумею выразить этой своей важнейшей мысли так, чтобы можно было понять ее поглубже.

Если же этого не понять, то лица, описанные мною, будут выглядеть более или менее карикатурно, вызовут к себе только ироническое отношение.

А это будет очень большой ошибкой, ибо в них жил русский дух. Дух того народа, который о себе говорил: «Грешники мы, но Божьи», а о Родине своей: «Святая Русь». Святость не по делам, а по святым своим чувствам к Богу. Эти святые чувства были во всех тех людях, о которых пишу, ибо все они были коренной Русью.

Эти чувства заставляли до глубины души каяться на исповеди, торжествовать, ликовать в заутрене в Светлое Христово Воскресение и с самым чистым искренним сердцем целовать друг друга при христосовании. Праздники вовсе не сводились только к тому, чтобы получше поесть, напиться пьяными, нарядиться, поплясать. Это – второстепенное. Главное же было в душе – благоговение перед Богом и праздником в честь Его.

Приведу притчу о трех старцах, когда-то слышанную, которая как нельзя лучше характеризует веру в Бога простого народа: 35

«Миссионеры приехали на глухой остров и наткнулись там на трех старых стариков. Спросили их, молятся ли они Богу. Те ответили, что молятся. А на вопрос, как молятся, какие молитвы читают, старики ответили: «Трое вас, трое нас – помилуйте нас».

Миссионеры пришли в ужас, сказали, что так молиться грех, что надо знать и читать молитвы, и научили стариков молитве Господней – «Отче наш».

Старики были очень благодарны и с почтением усадили миссионеров на их корабль. Миссионеры отбыли.

И тут, к великому своему огорчению, старики почувствовали, что они совершенно забыли молитву. Они очень огорчились, считая, что им теперь придется греховно молиться Богу.

И они решили догнать корабль во что бы то ни стало и попросить напомнить им слова молитвы. А корабль ушел уже далеко.

И вот ехавшие на корабле, к своему великому изумлению, увидели, что по воде спешно нагоняют их три старца. Корабль остановился, старцы приблизились и стали просить опять научить, как должно молиться.