Девятая планета

Игорь Ткаченко

Девятая планета

Изображение предоставлено Кинокомпанией «СТВ».

Дизайн обложки – Анастасия Чаругина.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Ткаченко И. А., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пролог

Проходческий щит «Наташа» дошел до финальной перемычки в 14:47 по московскому времени.

Этого момента все ждали. Ждали давно – с половины второго. Успели устать ждать. Духовой оркестр уже дважды прогонял туш вхолостую, чтобы не терять форму. Пионеры переминались с ноги на ногу, шушукались, кто-то успел потерять галстук, кто-то испачкал белую рубашку конфетой. Ветераны сидели на принесенных из автобуса табуретках, вполголоса переговаривались, тихонько передавали друг другу чекушку с перцовкой. Начальники стояли группой чуть в стороне, степенно беседовали о чем-то своем, им тоже хотелось чекушку.

Корреспондент Ермаков, похожий на Павку Корчагина из кино, репетировал перед камерой, стоя под транспарантом «КОМОВСКИЙ ТОННЕЛЬ – ПОДАРОК МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ XXV СЪЕЗДУ КПСС».

– Свой трудовой подвиг метростроители посвятили… – патриотично повысил голос Ермаков, осекся и закончил нормальным тоном: – Я не бликую?

– Бликуешь, – сказал оператор Витя из-за камеры. – Любой забликует. Ты уже пятый раз это говоришь.

– Шестой, – сказал Ермаков. – Отстань.

В 14:52 из тоннеля донесся хлопок.

Негромкий. Такой, что не сразу было понятно, что-то произошло или показалось. Не показалось. Из тоннеля повалила пыль – плотно, быстро, белым накатом – и накрыла всех.

Некоторое время в пыли слышались пионерские визги и ветеранские матюки.

Когда пыль начала оседать, оператор Витя обнаружил, что по-прежнему смотрит в видоискатель. Это было правильное профессиональное решение, хотя он его не принимал.

– Все живы? – спросил кто-то.

– Пазуха, что ли, взорвалась? – пробурчал один из ветеранов метростроя, серый от пыли и недовольный. В руке он сжимал чекушку.

– Какая пазуха, – отозвался другой. – Ты вообще видишь, что там?

Ветеран привстал и посмотрел.

– Это что? – спросил он.

Никто не ответил.

Из тоннеля бил свет – дневной, настоящий, совершенно неуместный на глубине пятидесяти метров под городом. В вертикальном срезе, где только что была порода, теперь было небо. Горы. Зелень. Густая, темная, незнакомая. Ветер оттуда шел теплый и пах чем-то, чему никто не мог подобрать названия.

Ермаков, поразмыслив, шагнул к барьеру. Нащупал границу – почти ничего, будто теплая пленка, – и сунул сквозь нее руку.

– Ты что делаешь, – без вопросительной интонации сказал ветеран с чекушкой. Просто констатировал.

– Не знаю, – честно сказал Ермаков.

Рука прошла сквозь барьер свободно. По ту сторону был ветер. Ермаков пошевелил пальцами.

Летучки вылетели из зарослей молчаливой стайкой – небольшие, крылатые, штук двадцать или тридцать. Летели плотно и быстро, прямо на торчащую из барьера руку.

– Убери руку, – сказал ветеран.

Ермаков убрал.

Летучки врезались в барьер. Белые вспышки – короткие, яркие, одна за другой. Вот они были, и вот их нет, рассыпались в пепел. Ветер с той стороны подхватил его и унес.

Стало тихо.

Витя оторвался от видоискателя и посмотрел на барьер просто так, своими глазами. Потом посмотрел на Ермакова и хрипло, но с душой выругался.

– Ты снимал? – спросил Ермаков.

– Снимал, – сказал Витя.

– Хорошо, – сказал Ермаков.

Он не знал, почему это хорошо. Просто казалось важным, что событие зафиксировано. Пленка не врет.

Ветеран с чекушкой подошел ближе и посмотрел на барьер с выражением человека, которому предстоит рассказывать все это мужикам во дворе так, чтобы они поверили.

– Ну, – сказал ветеран и сплюнул, – вот тебе и XXV съезд.

Отхлебнул и протянул чекушку Ермакову.

Ермаков не отказался.

Глава 1

Дождь кончился полчаса назад, и город стоял умытый, блестящий и какой-то ненастоящий, будто его только что вынули из коробки и еще не успели обмять. Асфальт дымился. В лужах лежало небо – целиком, со всеми облаками, и в лужах оно было красивее, чем над головой.

А в настоящем небе над реновационными девятиэтажками творилось невозможное.

Огромная птичья стая ходила кругами – не стая даже, а одно длинное живое тело. Оно свивалось в жгут, растягивалось в полотнище, опадало вниз темной воронкой и снова взмывало, и все это без единого сбоя, без единой отставшей птицы, будто там, наверху, кто-то очень умело управлял массой живых тварей, превращая их в единый послушный организм.

Мурмурация.

Вот как это называется.

Хруст, задрав голову, стоял на площадке перед автосервисом. В зубах у него давно погасла сигарета, но он этого не замечал.

Мурмурация.

Слово всплыло само, готовое, с ударением на нужном слоге. Это было странно, потому что Хруст решительно не помнил, где мог его подцепить. Не в школе. В школе он вообще мало что подцепил, кроме умения тихо сидеть у окна. Не по телевизору. Он и телевизор-то смотрел, как смотрят на работающий вентилятор, – чтобы в комнате было не так тихо.

Мурмурация.

Смешное слово. Будто котик мурчит на руках у подруги.

Подруги, впрочем, не было. Была когда-то. Ушла молча, незаметно, как уходит вода из плохо закрытой ванны: ночью полная – утром пустая, и никакого шума.

Мурмурация свилась в узел и разошлась широким веером. На секунду Хруст поймал себя на том, что улыбается. Красиво. Успокаивает, как огонь или река.

И тут же, поверх этой мысли, без всякого перехода, легла другая: «Огнемет!»

Он поймал ее на лету, как ловят стакан, съезжающий со стола.

Взять огнемет и выжечь все это к чертовой матери, пока оно не собралось во что-нибудь страшное.

Хруст постоял, ощущая, как медленно и тяжело стучит сердце.

Мысль была не его.

То есть его, разумеется, чужих мыслей в голове не бывает, но она пришла не той дорогой, какой обычно приходят мысли. Не выросла из предыдущей, а просто оказалась на месте, как будто лежала там всегда, а он только сейчас на нее наступил.

Что хуже всего, у мысли было продолжение.

Хруст ясно, отчетливо, с досадой человека, исправляющего чужую ошибку, подумал: «Нет. Огня они не боятся. Они боятся другого».

Он затянулся погасшей сигаретой, вынул ее изо рта и посмотрел так, будто она могла что-то объяснить.

Кто – «они»?

Птицы. Обыкновенные скворцы или какие-то другие крылатые твари, кто там ходит стаями над спальным районом в середине сентября.

У птиц нет зубов. Птицы боятся кошек, мальчишек с рогатками и стеклянных стен, о которые бьются насмерть.

При чем тут огнемет? При чем тут «боятся другого»? И почему в затылке от этой фразы возник ровный, спокойный холодок узнавания, будто он сдал экзамен по предмету, который никогда не изучал?

Голова у него в последнее время работала со странными перебоями. Как радио на даче: играет-играет – и вдруг сквозь музыку прорезается чужая станция; две секунды – и опять музыка.

– Куда уставился, боец? – вкрадчиво донеслось справа.

Банзай подошел, как всегда, бесшумно. Была у него такая манера – материализовываться. Больше центнера живого веса, кроссовки сорок третьего размера, а ходит – как будто в вакууме, совершенно беззвучно.

– Красиво… – сказал Хруст и удивился, до чего хрипло это прозвучало. Откашлялся.

– Не, фигня. Вот где реально красиво! Пацаны, помогите!

Багажник банзаевского такси был открыт нараспашку. Оттуда при помощи Чилима и Джабы был извлечен тяжелый сверток. Банзай развернул плотную бумагу с видом фокусника, вынимающего из шляпы не кролика, а что-то посерьезнее.

Мясо было парно́е, глянцевое, с пленкой жира по краю среза. Пахло от него сладко и тревожно, и неподалеку тотчас приземлилась и принялась расхаживать взад-вперед большая наглая ворона из тех, которые в этом городе давно решили, что люди тут временно.

– Еще утром блеял, – сказал Банзай, любовно разглядывая мясо. – Ва-а-азьмите меня к Хрусту на днюху, я вам пригожусь!

Блеяние у него вышло до неприличия натуральное. Пацаны заржали, Хруст засмеялся вместе со всеми, и от этого смеха холодок в затылке наконец растаял. Вот это было настоящее. Это можно было потрогать: теплый асфальт, парная баранина в бумажном свертке, трое клоунов, которые ради его дня рождения встали в семь утра и поехали черт знает куда за нормальным мясом, потому что «магазинное – это не мясо, это плач по мясу».

– Напитки я подгоню, – пообещал Джаба. – Сухими не останемся.

– Ты лучше телочек подгони, – сказал Чилим.

– Надоели резиновые? – хмыкнул Хруст.

– А пенделя?! – обиделся Чилим.

Он попытался пару раз достать Хруста ногой, но тот с хохотом уворачивался – легко, почти лениво, чуть смещая корпус, и опять где-то на краю сознания шевельнулось: «Слишком легко». Так уворачиваются не от Чилима.

У Банзая зажужжал телефон. Он глянул на дисплей, и лицо у него стало служебное.

– Ша, пацаны, у меня заказ! Потом потрындим. Вроде, всё порешали?

– Да вроде, – отозвался Хруст.

– Тогда по машинам!

Чилим все-таки улучил момент и пристроил Хрусту смачный поджопник.

– Ну ты гад! – взвыл Хруст, рванул за ним и не догнал: тот с хохотом рыбкой нырнул в такси.

– Банзай, гони! – заорал Чилим из салона. – Нам кранты, Хруст на измене!

– За мной должок!

– Я прощаю! Не, вы видели, как я его припечатал?

Банзай, по обыкновению, рванул с места так, будто за ним гнались, и едва не поцеловался с родстером, вкатывающимся на площадку. Машина была из тех, что не ездят по этому району, а появляются в нем, как появляется в коммунальной кухне человек в белом костюме – очень редко и ненадолго. Низкая, длинная, цвета мокрого графита, она втекла на площадку и остановилась возле Хруста мягко, без единого лишнего движения.

За рулем сидел загорелый мужчина машине под стать – с серебром в волосах, моложавый, сухой, крепкий. Воплощенное здоровье, в которое вложены немалые деньги. Ни грамма лишнего жира, кожа гладкая, руки на руле лежат спокойно, как у человека, никогда никуда не опаздывавшего, потому что не он подстраивается под время, а время под него.

– Привет, – сказал он дружелюбно. Голос соответствовал всему остальному – глубокий, теплый, с бархатной подкладкой. На мужиков с таким голосом бабы вешаются гирляндами, потому что любят ушами. – Подвеску глянешь?

– Заезжайте, – сказал Хруст.

Клиент мазнул по нему взглядом, и Хруст зябко передернулся.

Взгляд был холодный и острый, и, главное, он не смотрел, он трогал. Так смотрит не покупатель на товар, а хозяин на вещь, которую уже купил и теперь проверяет, в порядке ли она после хранения. Долю секунды у Хруста было четкое ощущение, что в голову ему без спроса залезли рукой, по локоть, спокойно, деловито, пошевелили там что-то, потом руку вынули и обтерли салфеткой, которую тотчас выбросили.

Бр-р-р.

Ладно. За свою недолгую карьеру в этом автосервисе он повидал всяких. Главное, чтобы платили. Остальное… да пофиг на остальное!

Через несколько минут могучий родстер беспомощно висел на подъемнике, а Хруст ковырялся в подвеске, подсвечивая себе лампой-переноской. Пахло горячей резиной и мокрым бетоном. С днища капало, капли расходились по полу черной лужей.

Клиент стоял поодаль, руки в карманах, морда доброжелательная и любопытная. Наблюдал. Хруст готов был держать пари, что не за его руками и не за другими частями тела. Взгляд ввинчивался в затылок ровно, как саморез.

– Армейская? – вдруг спросил клиент.

– А? – Хруст вздрогнул от неожиданности.

– Я говорю, татуха армейская?

Хруст наконец понял, о чем речь. Наколка на плече: два пересекающихся круга, а под ними щит, меч и автомат.

– А-а, ну да. Типа того.

– Где служил, если не секрет?

– Остров Симушир, – сказал Хруст, возвращаясь к работе. – Это на Курилах.

– И как там?

– Как в раю. Посреди океана торчит сопка Дунькин Пуп, а на ней взвод солдат и три зверя: алкаш майор, сволочь старшина и овчарка Сайра. И все воют от скуки.

Хруст рассказывал это, наверное, в сотый раз, и в сотый раз слова звучали гладко, отработанно, как любимый анекдот. И только сейчас, произнося «овчарка Сайра», он поймал себя на неприятном: он не мог вспомнить эту собаку. Ни морды, ни масти, ни как она пахла мокрой шерстью. Фраза была, а собаки за ней не было.

– Смешно, – ровным голосом сказал клиент. – В мое время говорили, что жизнь у солдата – как в курятнике: где догонят, там и трахают.

Хруст вежливо хмыкнул.

– Сейчас, наверное, наверстываешь упущенное? Пивасик, девочки, все дела?

– Имею право. – Хруст повернулся к нему. – Подвеска в норме.

Клиент кивнул. Не переспросил, не полез смотреть, не сказал «а вот стучит на кочках» – ничего из того, что говорят люди, приехавшие чинить машину. Он кивнул так, будто знал ответ заранее и приехал за чем-то другим.

Хруст положил переноску на стол и опустил подъемник. Внутри лакированного корпуса сработала сложная система рычагов и пневматики, машина мягко присела на широких колесах, точно большая кошка, которая решила, что прыгать пока рано.

– Отличный аппарат, – не сдержался Хруст. – Чуть притопил – и все глотают мою пыль.

– Это да.

– Эс-тэ-эс можно?

Клиент протянул документ. Хруст стал заполнять счет, и в тишине было слышно, как тикает, остывая, металл.

– Знаешь, – сказал клиент с непонятным нажимом, – я тоже люблю быть первым. А еще лучше – единственным.

Для него эти слова явно что-то значили. Хруст не ответил, он вообще не был уверен, что тут требуется ответ. Просто протянул заполненный счет.

Клиент не взял бумагу. Мотнул головой и подсунул под лампу-переноску несколько купюр привычным жестом человека, который всю жизнь что-то куда-то подсовывает. И сел в машину.

Хруст скосил глаза: денег было существенно больше, чем стоила диагностика.

Ну ладно.

На чай с барского плеча.

С улицы неторопливо подошел Палыч, хозяин автосервиса, встал поодаль, дожидаясь, пока родстер выедет. Уже выкатившись из бокса, клиент обернулся к Хрусту:

– Димон, наслаждайся жизнью по полной! Главное, чтобы потом было что вспомнить!

Он засмеялся тем самым бабо-с-ног-сшибательным смехом, очень довольный собой, газанул и бодро ушел на трассу.

Палыч проводил машину взглядом.

– Веселый мужик. Знаешь его?

– Первый раз вижу! – ответил Хруст резче, чем хотел. – Бабки на столе, под лампой.

Проверять, сколько там на самом деле, не хотелось. На чай так на чай.

Настроение испортилось окончательно, и вовсе не из-за денег.

Он не называл своего имени. Точно не называл. В счете фамилии исполнителя нет, на робе нет бирки, хозяин не подходил, пока клиент не сел в машину.

Значит, «Димон» взялось ниоткуда.

Взялось так же, как «мурмурация».

Как огнемет.

Как собака Сайра, которой он не помнит.

«Главное, чтобы потом было что вспомнить».

Коз-зел…

Хруст схватил швабру и принялся остервенело сгонять с пола натекшую с родстера грязную воду – размашисто, зло, будто мог заодно согнать и все остальное. Вода не хотела уходить в трап, шла обратно тонкими языками, и в ее черном зеркале отражалось что-то серое: облака в проеме ворот, а в облаках стая, все еще выписывающая свои узоры над районом, как скринсейвер на экране компьютера.

Хозяин тем временем выдернул из-под переноски деньги, пересчитал, удивленно хмыкнул и повернулся к Хрусту, собираясь что-то сказать.

Лампа поехала по столешнице. Тяжелый жесткий шнур перевесил, стянул ее к краю – медленно, солидно, без всякой спешки, как все неотвратимое…

Лампа сорвалась вниз и разлетелась вдребезги прямо в луже.

Она была еще подключена к сети.

Через воду пробило знатно.

Мир сложился в белую вспышку.

Хруста подбросило, выгнуло, шваброй он снес со стола подставку для ручек, дырокол, степлер, что-то еще канцелярское, и оно посыпалось с грохотом, который он уже не услышал, потому что звук кончился раньше, чем свет.

Пахло горелым и озоном. Сквозь этот запах – коротко, отчетливо, невозможно – пробился другой: теплый ветер, густой, зеленый, чужой. Ветер, которому в этом боксе, в этом городе и на этой планете взяться было решительно неоткуда.

«Я знаю этот запах», – успел подумать Хруст.

И упал в фонтане искр и клубах пара.

Глава 2

Реанимобиль шел по шоссе на семидесяти. Город расступался перед ним неохотно, с ленцой, как расступается очередь перед тем, кто громко объявил, что ему срочно.

Справа, на эстакаде, его нагонял поезд метро – выскочил из-за домов, некоторое время шел рядом, ноздря в ноздрю, а потом обогнал и нырнул в тоннель. В этот тоннель за ним утянуло весь шум – разом, будто выключили.

Внутри салона было тесно, светло и очень деловито. Пахло спиртом и почему-то мокрой псиной – от куртки, которую сняли с пострадавшего и швырнули в угол.

– Стоп компрессия! В сторону!

Медсестра отступила, подняв руки, как в кино поднимают руки при задержании. Врач потер друг о друга электроды, размазывая по ним прозрачную суспензию. Дефибриллятор набрал заряд и сообщил об этом мерзким тонким писком – из тех звуков, которые не имеют права быть такими громкими.

– Раз, два, три!

Разряд.

Тело на каталке подбросило. Не выгнуло, не свело судорогой – именно подбросило, коротко и глупо, будто под простыней были спрятаны специальные пружины.

По экрану монитора прошла мелкая рябь, и снова легла ровная линия.

– Работаем, – сказал врач.

Медсестра положила ладони Хрусту на грудь и начала считать.

* * *

Во мраке появилась мутная точка света, разошлась, налилась и превратилась в слепящий прожектор. Поезд с грохотом подкатил к перрону.

Грохот был не московский, здесь он никуда не уходил, не растворялся, а бился в низкий свод и возвращался обратно, удвоенный.

Станция была недоделанная. Не заброшенная, а именно недоделанная, доведенная до той стадии, когда остается только отделка: положить гранит, повесить плафоны – и всё, режь ленточку.

Но отделку прекратили. Бетон стоял голый, в опалубочных швах, с рыжими потеками по колоннам, и вместо люстр под потолком висели на скрутках лампы в решетчатых «намордниках».

Поезд был под стать станции: четыре по-разному окрашенных, старомодных, будто собранных по одному с разных веток и разных десятилетий вагона. Второй был вагоном-платформой. Пустой. По бортам шли петли под крепежные ремни, доски настила были в темных пятнах, и Хруст мимоходом подумал: там ведь что-то возят. Не сюда. Отсюда.

Из первого вагона на перрон выкатилась шумная толпа контрактников в полевой форме, с рюкзаками и баулами, и станция мгновенно наполнилась тем особенным гулом, который производят полторы сотни мужчин, еще не знающих, куда приехали, но уже решивших, что они тут хозяева.

– Что за станция такая? – завопил какой-то остряк, перекрывая общий гвалт. – Дибуны или Ямская?

– А с платформы говорят: а тебе не пофиг, брат? – немедленно откликнулся Хруст.

– А чо так жарко? – возмутился хмурый парень.

– Пар костей не ломит, а вошки это любят!

Толпа жизнерадостно загоготала, и в этот момент Хрусту ударили в грудь.

Именно так: ударили – сильно, коротко, прямо в грудину, изнутри и снаружи сразу. Он качнулся, схватился за лямку рюкзака и устоял. Вокруг никого не было ближе метра. Все смеялись.

– Ты чего? – спросил хмурый.

– Ничего, – сказал Хруст. – Отсидел.

Что можно отсидеть в грудной клетке, он объяснять не стал, а хмурый не спросил.

Из последнего вагона выбирались пассажиры – разного возраста и пола, но все как один болезненного вида. Их было немного, и ехали они, судя по всему, с удобствами. Они и двигались иначе: медленно, экономно, с той особой бережностью к себе, которая появляется у человека, когда тело перестает быть союзником.

Сопровождающий выкатил из вагона инвалидную коляску. В ней сидел, уронив голову на грудь, совершенно седой старик, закутанный в плед. Волосы и широкая борода – все было у него белоснежное, как у Деда Мороза или у Халка Хогана. Коляска попала колесом в щель между вагоном и платформой; сопровождающий несколько раз злобно рванул ее на себя, отчего старик безвольно закачался взад-вперед, но колесо заклинило намертво.

Хруст приотстал, поставил баул и взялся за раму.

– На счет три. Раз, два…

Колесо выскочило. Плед сполз, и Хруст, поправляя его, коснулся стариковской руки.

Рука была тяжелая и горячая. Запястье под сухой, как пергамент, кожей оказалось толщиной с черенок лопаты.

Сопровождающий развернул коляску, не расщедрившись на «спасибо».

– Да не за что, – пробормотал Хруст, подхватил баул и побежал догонять своих. Всю дорогу до ворот у него в пальцах оставалось ощущение чужого горячего запястья.

Из огромных ворот, перекрывающих вход на станцию, толпа вытекала наружу, в ночь. Фонари освещали большой асфальтовый квадрат. Дальше свет кончался, и в темноте угадывались массивные металлические стены с витками спирали Бруно поверху.

Постоянного освещения на стенах не было. Вместо этого по периметру то тут, то там на несколько секунд вспыхивали и гасли световые пятна: работали датчики движения. Стена жила сама по себе, вспыхивая и затухая в разных местах, как будто кто-то ходил снаружи и время от времени пытался заглянуть внутрь.

Никто из встречающих на это не обращал внимания. Значит, так и надо, решил Хруст.

Пассажиров из последнего вагона отлавливали три девушки в форменных куртках и коротких юбках, сноровисто сверяли фамилии по планшетке и направляли к автобусу, стоявшему на краю площадки с работающим двигателем. Автобус был неожиданно хороший – новый, чистый, с платформой для маломобильных, которая поднималась в салон, как домкрат. На платформу закатили коляску с белым стариком, и она мягко, без единого рывка унесла его вверх вместе с сопровождающим.

Двери сошлись. Автобус ушел в темноту, и по тому, как уверенно он взял с места, было ясно, что ехать ему недалеко и дорогу он знает.

Контрактники остались на асфальтовом пятачке – ждать «покупателя», как по традиции называют старшего от принимающей стороны, потому что он приходил и забирал живой товар.

Девушки, покончив с приемкой, пошли через площадку мимо сидящих на баулах солдат.

– Опа-опа-опа! – с воодушевлением взвыл давешний остряк. – Взвод, смирно! Равнение на ноги! Ноги пошли!

Он принялся пум-бурумкать марш «Прощание славянки», и толпа с готовностью подхватила:

– Прум-пум-пум-пум, прум-пурум-пупум!

Девушки шли не оборачиваясь. Не ускоряли шаг, не поджимали губы, не переглядывались. Средняя на ходу что-то отметила в планшетке. Хруст смотрел им вслед и вдруг понял очень простую вещь: это происходит не в первый раз. И не в десятый. Приходит поезд, из первого вагона вываливаются полторы сотни весельчаков, и все они как один пумбурумкают «Прощание Славянки», и все они уверены, что придумали это только сейчас.

Ему стало неуютно – сильнее, чем от стены, вспыхивающей в темноте.

– Взвод, вольно! Разойтись! – вздохнул остряк, когда девушки скрылись за углом. – Желающие могут спустить… пар! Остальные им завидуют!

Толпа взорвалась хохотом.

Из темноты материализовался старшина – сразу весь. Только что его не было – и вот он тут.

– Слушать сюда! В колонну по два! За мной бего-ом марш!

* * *

Колонна топотала мимо приземистых строений и ангаров. Рифленое железо, колючка, прожекторы, горящие вполнакала. Асфальт под ногами был теплый, это чувствовалось даже сквозь подошвы. Была глубокая ночь, но казалось, что где-то рядом работает большая печь.

Хруст вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Ненавижу баню.

Свежий и бодрый остряк, совершенно не потный, отозвался немедленно:

– А чо? Если женская – нормально!

Они два часа просидели в санпропускнике: сдали все гражданское, прошли через горячий тамбур, где одежду прожаривали и обдували чем-то едко-химическим, потом мылись под лейками, потом их обдували еще раз. Хруст до сих пор чувствовал этот запах на коже. Пахло не чистотой. Пахло тем, чем моют полы в морге.

– Шире шаг! Раз-два! – донеслось из темноты. – Раз-два!

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

Хруст сбился с ноги.

Голос был женский, усталый и совсем близкий – не в темноте, а как бы сбоку от головы, в полуметре, там, где ничего нет. Голос считал не в такт шагам, он считал быстрее, торопливо и очень ровно, как считают, когда сбиваться нельзя.

– Раз-два! – крикнул старшина.