Поглотитель

Но даже его усилия не могли растопить лёд внутри. Я была меж двух огней: от холодного, безмолвного наблюдения одного и навязчивой, шумной заботы другого. И с каждым днём стена между мной и моей старой жизнью становилась всё толще и неприступнее.

Один день изменил всё. Вернее, он не изменил, а лишь обнажил ту пропасть, в которой я уже находилась. На паре по физ-ре — ирония судьбы или чей-то злой умысел — нашу группу случайно объединили с той, где учились Ярослав и Тимур. Правда, я не совсем понимала, зачем им, собственно, вся эта учеба. Вечные студенты, скрывающиеся под маской обычности?

В физических упражнениях я никогда не была сильна, а преподаватель, явно не горевший желанием вести урок, сходу поставил нас играть в волейбол. Разделил на команды случайным образом. Судьба, будто насмехаясь, бросила меня в одну команду с Тимуром и — о ужас — с Ярославом.

Мяч летал над сеткой, ударялся о ладони с глухим хлопком. Я старалась быть незаметной, прозрачной, растворяться на задней линии. Сердце колотилось не от игры, а от осознания его близости. Каждый его стремительный бросок, каждое собранное движение было наполнено хищной, сокрушительной грацией. Он играл молча, сосредоточенно, будто решал сложную задачу, а не перебрасывал мяч. Его взгляд скользил по мне, не задерживаясь, но я чувствовала его на себе — как физическое прикосновение.

А потом всё произошло слишком быстро. Кто-то на той стороне сетки сделал сильный, неудачный удар. Мяч, словно пушечное ядро, понесся прямо в меня. Я замерла, парализованная внезапным страхом, не успев даже поднять руки для защиты.

И в следующий миг передо мной возник он.

Ярослав двинулся с места с нечеловеческой скоростью, оказавшись между мной и летящим мячом. Он не просто поймал его — он принял удар на себя всей грудью с глухим, тяжелым звуком, будто в него бросили камень. Мяч отскочил далеко в сторону. На секунду воцарилась тишина. Все замерли, впечатлённые этой резкой, почти яростной реакцией.

Ярослав стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Казалось, от него исходил пар. Он медленно обернулся, и его взгляд, тёмный и дикий, впился в меня.

— Смотри за мячом, — прошипел он сквозь зубы, и его голос был низким, гортанным, почти звериным рыком. Это прозвучало не как предупреждение, а как угроза всему миру вокруг.

Он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, направился к выходу с площадки, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в раздевалках. Все растерянно переглянулись. Преподаватель что-то пробормотал про «нервы» и «неадекватное поведение».

Только Тимур подошёл ко мне. Его лицо было непривычно серьёзным, вся привычная легкость куда-то испарилась.

— Не обращай внимания, — тихо сказал он, но в его глазах читалось понимание всей глубины произошедшего. — Он просто... не всегда умеет иначе. Этим всё сказано.

Но я понимала. Это было не «иначе». Это означало одно — для него я не стала просто знакомой. Я стала его проблемой. Которая, знает слишком много. Чувствовала слишком остро. И которую, он, судя по всему, был намерен охранять с такой яростью, что это пугало до дрожи в коленях.

Но где-то под слоем страха, глубоко и постыдно, шевельнулось другое чувство. Узнавание. Он бросился на этот удар не как спортсмен — как зверь, защищающий свою территорию. И эта слепая, инстинктивная ярость была зеркалом той же силы, что заставила меня тогда, в его доме, подойти и прикоснуться к нему. Мы оба реагировали на боль нечеловечески. И это осознание было страшнее его рыка.

Переодевшись в пустой, пропахшей потом и хлоркой раздевалке, я вышла в коридор — и почти сразу наткнулась на Женю. Она прислонилась к стене, скрестив руки на груди, и её взгляд был пристальным, изучающим.

— Ты как? — сразу же начала она, отталкиваясь от стены. — Я думала, он сейчас разнесёт весь зал просто своим присутствием. Это было... интенсивно. — Она сделала паузу, ловя мой избегающее взгляд. — Между вами что-то есть? — прямо спросила она, останавливая меня посреди шумного коридора, где мимо нас толпами проходили студенты.

И в этот раз у меня язык не повернулся вновь соврать ей. Слишком много лжи уже копилось внутри, и эта — про него — была самой тяжёлой. Я посмотрела на её искреннее, полное беспокойства лицо и сдалась.

— Что-то есть, — тихо, почти шёпотом выдохнула я, чтобы не услышали посторонние. Слова повисли между нами, такие простые и такие всеобъемлющие.

Я не стала ждать её реакции, не стала что-то объяснять или оправдываться. Развернулась и пошла вперёд, растворяясь в толпе, оставляя её стоять одной с этим признанием, которое, я знала, породит ещё тысячу вопросов. Но сейчас это было всё, на что я была способна.

После пар я вышла из здания, попрощавшись с Женей — наш прощальный взгляд был полным немых вопросов с её стороны и смутной вины с моей — и направилась к своей машине. Краем глаза я заметила их. Вся четверка стояла у знакомой чёрной тонированной машины, которая казалась угрожающим пятном на фоне обычного университетского паркинга. Арсений прислонился к багажнику, Кирилл что-то оживлённо доказывал, жестикулируя. Ярослав стоял чуть в стороне, спиной ко мне, но по напряжённой линии его плеч я поняла — он знает, что я здесь.

Их тихий, сплочённый мирок казался таким чужим и недоступным. Тимур поймал мой взгляд через стоянку. Он что-то быстро сказал остальным — и отделился от группы, быстрыми, лёгкими шагами направляясь ко мне.

— Эй, постой! — его голос прозвучал слишком бодро для той напряжённости, что витала в воздухе.

Я замедлила шаг, но не остановилась, роясь в сумке в поисках ключей, чтобы было чем занять руки.

— Что? — спросила я, когда он поравнялся со мной, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пришёл передать ещё одно предупреждение? Или он хочет, чтобы я вообще из университета отчислилась? Для всеобщего спокойствия.

Тимур вздохнул, и его привычная улыбка на мгновение сползла с лица, выдав усталость.

— Да ладно тебе. Просто... — он провёл рукой по затылку, оглядываясь на своих друзей, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — усталость, ответственность, желание всё исправить.

Мне вдруг стало до боли стыдно за свой срыв на Тимура. Он-то здесь при чём? Он всегда был лишь светлым пятном в этой всей истории.

— Прости, — выдохнула я, чувствуя, как тепло стыда разливается по щекам. — Просто день выдался паршивым.

Он вдруг засиял своей самой солнечной, бесшабашной улыбкой, которая, казалось, могла разогнать любые тучи. И прежде чем я успела что-то сообразить, он легко подхватил меня на руки, поднял в воздух и закружил вокруг своей оси.

— Ты спятил! — взвизгнула я, не сдержав смеха от неожиданности, роняя ключи с глухим лязгом об асфальт. Я отчаянно ткнула его в плечо, но это не имело никакого эффекта — он только звонче рассмеялся.

— Зато день определённо стал веселее! — подмигнул он, наконец, опуская меня на землю, но, не отпуская сразу. И прежде чем я успела опомниться, он звонко чмокнул меня в щёку. Это было стремительно, немножко нагло и до глупости мило.

Я застыла на мгновение, чувствуя, как учащённо бьётся сердце — уже не от страха или тревоги, а от этого внезапного вихря безумия, который он принёс с собой. Воздух вокруг, словно снова заискрился.

— Ну что, ожила? — спросил он, отпуская меня и поднимая мои ключи. Его глаза смеялись, но в их глубине читалась та самая, знакомая теперь серьёзность.

И в этот момент я остро почувствовала его. Его взгляд. Он прожигал меня насквозь, тяжёлый, густой, наполненный таким напряжением, что воздух вокруг словно сгустился и стал колючим. Я не видела Ярослава — я ощущала его, всем своим существом, каждой частичкой кожи, которая вдруг покрылась мурашками.

Тимур тоже почувствовал это. Его улыбка не исчезла, но стала натянутой, искусственной. Он коротко, почти незаметно бросил взгляд через плечо в сторону чёрной машины и на мгновение нахмурился, в его глазах мелькнула тень настоящей тревоги.

— Кажется, мы разбудили зверя, — пробормотал он себе под нос так тихо, что я скорее угадала по движению губ, чем услышала.

Краем глаза я увидела, как у чёрной машины Арсений, словно тень, сделал полшага вперёд, едва заметно сместившись между нашим направлением и Ярославом. Не блокируя, а... перехватывая внимание. Создавая буфер. Кирилл резко оборвал свой рассказ и замер, его вес сместился на подушечки стоп, готовый к движению. Вся их группа на мгновение застыла, как стая, уловившая изменение в ветре.

Тимур сунул ключи мне в руку, его пальцы на мгновение коснулись моей ладони — быстрые, тёплые, чуть влажные от нервного напряжения...

Он ещё раз подмигнул, но на сей раз это было скорее жестом ободрения, чем веселья, и побежал назад к своим друзьям, к тому источнику давящей тишины и невысказанной грозы.

Я осталась стоять с горящими щеками и смешанным чувством лёгкости и тревоги. Лёгкости, которую подарил его безумный, сумасшедший порыв. И тревоги — тяжёлой, липкой, исходящей от того, кто наблюдал за нами. Я не решалась поднять взгляд, чувствуя, как тот, невидимый взгляд, всё ещё пригвождает меня к месту, заставляя сердце, бешено колотиться уже совсем по другой причине. Причине, в которой страх и это новое, жуткое понимание сплелись в один тугой, горящий клубок. И развязать его я была не в силах. Да и не хотела.

ГЛАВА 11

— И долго ты ещё будешь ходить за ней словно тень? — Арсений сидел в кресле у камина с книгой в руках. Он не смотрел на меня, его внимание было будто полностью поглощено страницами.

А я застыл на месте с кружкой в руках. Горячий чай обжёг пальцы, но я даже не дрогнул. Его слова повисли в воздухе, густые и неудобные, как дым. Они прозвучали не как упрёк, а как констатация факта. Факта, который я сам от себя пытался скрыть.

Он перелистнул страницу с мягким шелестом, который в тишине комнаты прозвучал громко, как выстрел.

— Каждый твой взгляд, каждое твоё появление рядом — это метка. Ты сам ведёшь к ней внимание. Ты хочешь её защитить? Тогда перестань быть её самой большой угрозой.

Я поставил кружку на стол с глухим стуком, чай расплескался через край. Голова была пуста, а в груди бушевало что-то тёмное и беспомощное. Он был прав. И от этой правды сжималось горло.

— Она не… — начал я, но голос сорвался в хрип.

— Она не что? — Арсений поднял бровь. — Не понимает? Не чувствует? Или ты сам не понимаешь, что с тобой происходит? Ты смотришь на неё так, будто готов сожрать или прикрыть собой от пули. И то, и другое пугает.

Он встал и подошёл ко мне, остановившись в шаге. Его обычная отстранённость куда-то испарилась.

— Решай, что она для тебя. Добыча? Слабость? Или что-то ещё. Но перестань быть её тенью. Или стань ею окончательно.— Всем очевидно, что она не проболтается о нас. Но почему-то не тебе, — продолжил он, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные, как приговор.

А я не знал, что ответить. Горло сжалось так, что нельзя было сделать и вдоха.

— Так кто она для тебя? — Арсений смотрел жёстко, но без привычного ледяного отстранения. В его взгляде читалось не осуждение, а требовательное понимание. Он словно уже знал ответ, но настаивал, чтобы я озвучил его вслух, вытащил наружу из темноты, где я прятал это от самого себя.

Я посмотрел прямо на него, чувствуя, как сжимаются кулаки.

— Я не знаю. Честно, — выдохнул я, и это была единственная правда, на которую я был способен в тот момент. Всё остальное было хаосом.

Он молча кивнул, не настаивая больше, и вышел из комнаты, оставив меня в гулкой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей.

Но оставшись наедине с собой, я снова и снова прокручивал в голове тот момент. Не ярость, не защиту — а поцелуй. Её вкус, смешанный со страхом и чем-то сладким. Её мягкие губы, поддавшиеся на миг, прежде чем отпрянуть. Её прерывистое дыхание, которое я чувствовал на своей коже. Эти воспоминания не оставляли меня ни днём, ни ночью. Они были навязчивыми, как лихорадка, прожигая изнутри.

А потом — видение. Чьё-то случайное прикосновение к ней в университетской толпе. Слишком близкий разговор с однокурсником. Смех, направленный в её сторону. И внутри тут же взрывалось что-то тёмное, слепое, животное. Ярость. Горячая, всепоглощающая ревность, заставляющая зубы смыкаться до хруста, а пальцы впиваться в ладони. И тогда ответ, который я не смог дать Арсению, возникал сам собой, ясный и неоспоримый, как удар когтя по горлу.

Она — моя. Не добыча. Не слабость. Моя.

И этот инстинкт был древнее страха, сильнее разума и опаснее любой угрозы извне. Потому что исходил он из самой глубины того, кем я был. И отрицать это значило обманывать самого себя.

В этот момент дверь в гостиную с грохотом распахнулась, впустив вихрь хаоса в лице Тимура и Кира. Они ворвались внутрь, яростно споря о чём-то, их голоса перекрывали друг друга — эмоциональный, жестикулирующий Тимур и более сдержанный, но не менее напористый Кир.

— ...и я тебе говорю, это была чистая вода удача, а не твой «гениальный план»! — кричал Тимур, размахивая руками.

— Удача? Удача не просчитывает все варианты на три хода вперёд! — парировал Кир, скептически поднимая бровь.

Но стоило им увидеть меня, застывшего у камина с ещё не остывшей яростью в глазах, как они оба разом замолкли. Их спор оборвался на полуслове. Тонкие, почти животные чувства оборотня мгновенно подсказали им то, что не нужно было объяснять словами. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от моей невысказанной бури, и он был густым, колючим, предупреждающим.

Тимур замер с приоткрытым ртом, его вечная улыбка сползла с лица. Кир лишь сузил глаза, его взгляд стал оценивающим.

— Э... — Тимур неуверенно кашлянул. — Мы... не помешали?

Я не ответил. Просто медленно перевёл на них тяжёлый, безразличный взгляд, в котором читалась вся та буря, что клокотала внутри. Этого было достаточно. Они уже собрались по-быстрому слинять, пятясь к двери. Но прежде чем они скрылись, я понял, что должен узнать. Должен. Картина с парковки — её смех, его руки на её талии, этот быстрый, беззаботный поцелуй в щёку — стояла перед глазами, как намертво вбитый гвоздь.

— Тимур, — голос прозвучал хрипло, почти как рык, останавливая их на полпути. — Останься.

Тимур замер на пороге, обменявшись быстрым взглядом с Киром. Тот лишь пожал плечами и молча вышел, прикрыв за собой дверь, оставив нас одних.

Тимур медленно развернулся ко мне, стараясь сохранить привычную небрежность, но по напряжённой линии его плеч я видел — он настороже.

— Что такое, капитан? — спросил он, слишком бодро, выдавая нервное напряжение.

Я сделал шаг вперёд. Воздух снова загустел.

— Что у тебя с ней? — слова вырвались низким, рычащим тоном, который заставил его отступить на полшага.

Он слегка удивился, брови поползли вверх с наигранным недоумением.

—С кем? — он сделал вид, что не понял, разводя руками. Играл в невинность, но я видел, как быстро бьется пульс на его шее.

Я сжал кулаки, чувствуя, как когти упираются в ладони. Призвал себя к выдержке, но получалось из рук вон плохо. Внутри всё рвалось наружу.

— С Авророй, — прошипел я, и имя обожгло губы.

Он пожал плечами, стараясь сохранить небрежность, но взгляд его стал осторожнее.

—Да вроде ничего, мы дружим. Чё такого?

Я скрипнул зубами. Звук был таким громким в натянутой тишине комнаты. «Дружим». Это слово вызвало в памяти картинку: её смех, его руки на ней, его губы на её щеке. Древний инстинкт взревел внутри, требуя действия, метки, права.

— Дружба, — я выдохнул слово с таким презрением, что Тимур нахмурился, наконец, сбросив маску. — Твоя «дружба» пахнет её страхом и моим терпением на исходе.

Он выпрямился, и его глаза вспыхнули.

—А твоя «забота» пахнет тюрьмой! Ты что, хочешь, чтобы она вообще ни с кем не общалась? Чтобы сидела в клетке и боялась, лишний раз вздохнуть?

— Не трогай её, — голос сорвался низким, гортанным предупреждением, прежде чем я успел обдумать слова. — Не подходи к ней так близко.

Тимур отшатнулся, будто от удара. Его глаза расширились от искреннего изумления, а затем в них вспыхнул огонёк.

— Серьёзно? — в его голосе прозвучало неподдельное недоумение. — После всего, что было? После того, как ты сам от неё отгораживаешься, как от прокажённой? Ты теперь будешь диктовать, кто и как может её «трогать»?

Его слова попали в цель, острую и болезненную.

—Это не твоё дело, — прошипел я, чувствуя, что моё терпение на пределе. Воздух затрещал от энергии, готовой вырваться наружу.

— А чьё же? — Тимур не отступал, его собственный темперамент начинал прорываться сквозь маску шута. — Твоего? Так ты сам не знаешь, чего хочешь! Ты её только пугаешь и запутываешь! А я хотя бы пытаюсь помочь!

Мы стояли друг напротив друга, два самца, готовые в любой момент сцепиться из-за самки, чьё сердце ещё даже не было ничьим. И в глубине души я знал, что он прав. Но это знание лишь разжигало ярость.

Внезапно между нами возник Арсений. Он появился бесшумно, как тень, но его присутствие мгновенно перерезало напряжение, словно ножом.

— Всё, — отчеканил он, и в его голосе не было места возражениям. Он стоял неподвижно, но каждый мускул был готов к действию. — Хватит. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по нам обоим, заставляя отступить на шаг.— Тимур, иди, — он махнул рукой в сторону двери, не отрывая глаз от меня.

Тимур задержался на мгновение, бросив на меня последний взгляд — смесь обиды, гнева и чего-то ещё, похожего на жалость. Затем он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Арсений повернулся ко мне. В его глазах не было осуждения, лишь усталая, тысячелетняя мудрость.

— А ты — со мной, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало приказом, не терпящим возражений. — Сейчас.

Он развернулся и вышел, не оборачиваясь, зная, что я последую за ним. Так оно и было. Я молча шёл за его спиной, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь пустоту и стыд.

Он вывел меня из дома, на прохладный ночной воздух. Звёзды над головой были острыми и яркими, словно иглы.

— Ну и что это было? — спросил Арсений, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня. — Опять скажешь, что не знаешь?

Я вдохнул полной грудью, позволяя прохладе обжечь лёгкие. Воздух пах влажной землёй, хвоей и правдой, которую я так старательно избегал.

— Нет, — выдохнул я, и голос мой звучал хрипло, но твёрже. — Я знаю.

Я посмотрел на него, и на этот раз не отвёл взгляд.

— Она моя. И я не позволю никому другому быть рядом. Даже ему.

Арсений молча кивнул, как будто ждал именно этих слов.

— Тогда перестань метаться. Решение принято. Теперь будь готов нести за него ответственность. Перед ней. Перед собой. Перед стаей. Он положил тяжёлую руку мне на плечо. Это не было жестом одобрения. Это было напоминание. О долге. О цене.— И в следующий раз, — добавил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая ухмылка, — выясняй отношения без угрозы разрушить гостиную.

Он развернулся и ушёл обратно в дом, оставив меня одного под холодными, безразличными звёздами. Но внутри уже не было бури. Был лишь холодный, ясный покой принятого решения. И страх перед тем, что будет дальше.

Я вернулся в дом, и тут же буквально наткнулся на Тимура в коридоре. Он замер, как олень в свете фар, всем видом показывая готовность отпрыгнуть или принять бой. Его поза была напряжённой, взгляд — оценивающим, будто он проверял, продолжу ли я пылать яростью.

Я сделал шаг к нему, сознательно опустив плечи, стараясь снять угрозу.

—Извини, — сказал я, и голос прозвучал тихо, но чётко. — Я погорячился. Это было не... справедливо.

Тимур окинул меня медленным, изучающим взглядом. Он видел не просто слова — он видел смену энергии, уход бури и появление этой новой, ледяной решимости. И тогда его лицо осветилось знакомой, бесшабашной ухмылкой, он мгновенно вернулся к своей роли шута, скинув маску серьёзности как ненужный хлам.

— Да ладно! — он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Я уже забыл! Мы же все тут немного... с приветом, — он постучал себя пальцем по виску и подмигнул. — Главное, что ты в итоге не стал выносить стены. Арсений бы меня закопал в саду за порчу имущества. Рядом с розами. Он их обожает.

Он звонко хлопнул меня по плечу, уже совсем по-дружески, но в его глазах, на мгновение, мелькнуло понимание. Он всё понял. Понял, что извинение — это не слабость. А что это — констатация нового порядка вещей. И что отныне правила игры изменились.

— Ладно, — он вздохнул с преувеличенной театральностью. — Раз уж ты такой ранимый и чувствительный, я пожалуй, буду реже целовать твою девушку. Разве что по большим праздникам!

Он фыркнул и скрылся в глубине дома, оставив меня стоять в коридоре с тёплым, но странно тяжёлым чувством примирения, которое на самом деле было всего лишь затишьем перед бурей. Но теперь я был готов к этой буре.

Девушкой.

Слово отозвалось внутри тёплым, непривычным эхом. Оно звучало... правильно. Как ключ, щёлкнувший в замке. Но за этим щелчком тут же последовала тревожная мысль: теперь надо как-то добиться её расположения. Один лишь инстинкт собственности не завоюет её доверия. Не растопит лёд страха и непонимания в её глазах. Нужны были действия. Не сила, не давление — а нечто большее.

Я прошёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать, уставившись в стену. В голове прокручивались возможные сценарии, один нелепее другого. Прийти к её дому? Слишком прямо, слишком похоже на преследование. Написать? Слова давались мне куда тяжелее, чем действия.

Устало упав на кровать, я сгреб пальцами волосы. Голова гудела от противоречивых импульсов. Завтра, — убеждал я себя, отгоняя навязчивые мысли. — Разберусь завтра. Сейчас нужно просто отдохнуть.

Я потушил свет, погрузив комнату во тьму, и попытался загнать сознание в сон, но он не шёл. Перед глазами стояло её лицо — то испуганное, то озарённое редкой улыбкой. А где-то на периферии, едва уловимо, щемяще, звучал её смех, подаренный Тимуру.

Я закрыл глаза, не подозревая, что это «завтра» принесёт с собой не ответы, а новое, куда более жёсткое испытание.

ГЛАВА 12

Приняв горячий душ, я стояла перед зеркалом в клубах пара, пытаясь разглядеть сквозь пелену не собственные черты, а ответы на вопросы, что крутились в голове.

Утро выдалось ранним. Проснулась я резко, словно от толчка, беспокойного сна. Больше сон не шёл ко мне. Все мысли, как заезженная пластинка, опять крутились вокруг него. Вокруг Ярослава. Вокруг его тяжёлого взгляда, его молчания.

И вдруг — настойчивое, почти дерзкое желание. Впервые за долгое время мне захотелось выглядеть сногсшибательно. Не просто «прилично», а так, чтобы задержали взгляд. Чтобы шёпот пошёл по коридорам.

Зачем? Чтобы поразить Ярослава? Или позлить его? Мол, смотри, что ты потерял? Чтобы он увидел меня не сломленной, а сияющей.

Глупо? Да. Безнадёжно инфантильно. Но иногда до чертиков хочется надеть доспехи из кружев и стойкой помады, чтобы скрыть трещины внутри. Иногда нужно хотя бы притвориться уверенной, чтобы чуть-чуть ею стать.

Я провела рукой по зеркалу, стирая конденсат. Отражение улыбнулось мне — уставшее, но с новым, едва уловимым огоньком вызова в глубине глаз.

Неужели он не почувствовал, что в том поцелуе не было и капли жалости или сочувствия? Лишь чистый, неконтролируемый огонь страсти, жгучее желание быть рядом, разделить его боль, показать ему, что он не одинок в своем одиночестве.

Я провела подушечкой пальца по губам, все еще помнившим жар его прикосновения, и застыла в отражении. И мое желание сразить его, доказать ему что-то, усилилось втрое, наполнившись новой, почти яростной решимостью.

Я открыла шкаф. Взгляд упал на платье-футляр цвета спелой сливы — матовое, строгое, но облегающее каждый изгиб с вызывающей точностью. Дерзость скрывалась в деталях: сзади платье рассекал глубокий V-образный вырез, доходящий едва ли не до поясницы. Он оставался невидимым, пока я не повернусь — сокрушительный удар по воображению.