Поглотитель

Он замер на мгновение, и я уже готова была отпрянуть, испугавшись своей дерзости, ощущая, как ледяная волна ужаса подкатывает к горлу. Но вместо отторжения — в его глазах, таких близких, что я различала крошечные алые искорки, пляшущие в бездне зрачков, я прочитала ту же безумную, отчаянную жажду.

Искра между нами не просто вспыхнула — она воспламенила всё вокруг. Воздух загудел, наэлектризовался, стал плотным и тягучим, как мёд. Каждая клеточка кожи покрылась мурашками, трепеща в унисон. Вся накопленная боль, всё одиночество и страх внезапно переплавились во что-то жгучее, первобытное, не оставляющее места ни для чего, кроме этого мгновения.

И тогда его губы нашли мои. Жёстко, почти жестоко, как будто он хотел стереть нашу общую боль, и всё на свете. Это не был поцелуй. Это было падение. Его руки скользнули по моей спине, пальцы впились в ткань влажной футболки, будто хотят прожечь её насквозь. С губ срывается стон — не знаю, чей именно, может, общий. Воздух горит.

Страх, боль, одиночество — осталось где-то там, за пределами этого наэлектризованного пространства, где остались только он и я.

Я ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его свитер, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между нами. Не было прошлого, не было будущего. Был только этот миг, этот поцелуй, в котором две одинокие боли сливались в одно целое, пытаясь согреться, в пламени друг друга. Воздух перестал существовать — мы дышали друг другом, короткими, прерывистыми вздохами, тонули в этом губительном, сладком угаре.

За дверью раздаётся оглушительный грохот, от которого я вздрагиваю.

Огонь, что полыхал между нами минуту назад, яростный и всепоглощающий, гаснет в одно мгновение, задутый ледяным порывом реальности. Ярослав отстраняется, и в образовавшейся пустоте, в сантиметрах, что теперь кажутся километрами, пробегает незримый холодок. Он врезается в кожу острыми, колючими иглами. Воздух, секунду назад густой и сладкий, становится резким и тонким, им не надышаться. А его глаза, ещё недавно тёмные от желания, теперь смотрят на меня с трезвой, неумолимой ясностью, и в этой ясности — куда более страшная, обжигающая тишина.

— Твоё сочувствие жжет больнее, чем самое острое лезвие. Оставь его при себе.

Его слова повисли между нами, холодные и тяжелые, как булыжники. Я не нашлась что ответить. Горло сжал спазм, а язык будто онемел. Внутри всё застыло — та яростная буря, что бушевала секунду назад, превратилась в ледяную, неподвижную пустыню. Я лишь смотрела на него, на резкую линию его скулы, на губы, что только что жгли мои, а теперь были плотно сжаты в тонкую, безжалостную нить.

Он резко развернулся и отошел к окну, отрезав себя от меня спиной — широкой, напряженной, абсолютно непроницаемой. Он стоял у окна, не двигаясь, и тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как в висках стучит собственная кровь. Казалось, даже пылинки в луче света замерли в почтительном ужасе. Я не знала, куда деть руки. Жар его прикосновений еще жил на моей коже, но теперь он обжигал по-другому — стыдом и унижением.

— Я... — начала я, голос сорвался, звучал надломлено и неуверенно.

Но он не дал мне договорить.

— Ты играешь с огнём, — он произнес это почти беззвучно, шепотом, который был страшнее любого крика. — Ты не представляешь, каково это — гореть.

Его спина перед окном была непроницаемой стеной. Но вот он резко, почти молниеносно развернулся обратно. Он не просто посмотрел — он впился в меня взглядом. Это был уже не взгляд человека, а что-то древнее, животное, тяжёлое и пронизывающее насквозь. В нём читалась не ярость, а нечто более пугающее — холодная, безжалостная предосторожность хищника, видящего, как неопытный детёныш лезет к самой пропасти. И этот взгляд, полный мрачной силы, на мгновение парализовал меня, выбил из головы все слова.

Но где-то в глубине, под слоем страха и стыда, тлела искра того самого безумия, что толкнуло меня к нему. И из этой искры, сдавленно, с хрипотой, вырвалось:

— А ты не представляешь, каково это — годами мерзнуть! Мой голос прозвучал тише, но в нём была своя, отчаянная сила. Сила того, кому нечего терять.

Он сделал шаг. Медленный, тяжелый. Пол скрипнул под его весом. Казалось, воздух затрещал от напряжения. И вдруг... всё ушло. Напряжение спало, словно его и не было. Его взгляд, ещё секунду назад прожигающий меня насквозь, смягчился. Не стал тёплым — нет. Он просто... опустел. В нём не осталось ни гнева, ни боли, ни того дикого притяжения, что сводило нас с ума минуту назад. Только плоская, безжизненная гладь.

— Забудь.

Фраза прозвучала не как просьба, а как приказ. Окончательный и бесповоротный. В ней не было места обсуждению. Он сделал паузу, и тишина повисла тяжёлым, неудобным покрывалом. Его глаза скользнули по мне, но словно видели не меня, а пустое место за моей спиной.

— Тебе нужно поесть. Его голос был ровным, монотонным. В нём не было ни тепла, ни раздражения — ничего. Только плоская, усталая констатация факта, как будто он сообщал о погоде.— Потом я отвезу тебя домой. И ты всё забудешь. Как страшный сон.

Он развернулся, чтобы уйти, но на мгновение остановился. Его плечо едва коснулось моего — мимолётное, случайное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Оно длилось меньше секунды, но в нём было больше сказанного, чем во всех предыдущих словах. И тут же, уже отходя, бросил через плечо фразу, тихую, но чёткую, как удар кинжалом по льду:

— И ещё... Не болтай о том, что тебе стало известно. Это для твоего же блага.

Он не смотрел на меня, произнося это. Он просто уходил, оставляя за собой в комнате ледяную пустоту и ощущение того, что только что захлопнулась дверь в другой, невероятный мир. И задвинулся на самый тяжёлый засов.

Я даю себе ровно три минуты, чтобы собрать осколки по полу, вдохнуть ровно, выдохнуть. Потом спускаюсь за ним, стараясь, чтобы мои шаги были такими же твёрдыми, такими же пустыми. Как будто ничего не случилось. Атмосфера внизу была на удивление тёплой и уютной, словно кто-то щедрой рукой рассыпал по комнате солнечные зайчики в разгар ночи.

Кирилл, напевая что-то бодрое под нос, ловко управлялся у плиты, будто дирижируя симфонией из шипящего масла и ароматных трав. Запахи были настолько аппетитными — сливочно-чесночными, с нотками тимьяна и запечённой корочки, — что у меня предательски заурчало в животе. Впервые за долгое время я почувствовала не тревогу, а самый обыкновенный, насущный голод.

Арсений, сидя у камина, заложил палец между страниц книги и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

Тимур, бледный, но оживший, не сводил с меня глаз с преувеличенно-трагическим выражением, будто ожидал, что я вот-вот произнесу смертный приговор.

— Ну что? — прошептал он, делая большие глаза. — Приговор огласите? Или хотя бы скажете, что на десерт? А то мне уже мерещатся потусторонние суфле и призрачные эклеры…

И только Ярослав у окна сохранял ледяное спокойствие. Он будто и вправду не заметил моего появления, продолжая изучать ночь за стеклом. Но я успела заметить, как его плечи слегка расслабились, а в отражении стекла мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Приговора не будет, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Ты полностью оправдан. Я подошла к Тимуру и опустилась на соседний стул.

— Что, серьёзно? — На его лице расцвела та самая знакомая, чуть озорная улыбка, которая всегда предвещала либо гениальную идею, либо полный хаос. Он тут же сбросил с себя плед с драматическим вздохом облегчения.

— Ну, слава богу! А то я уже готовился к пожизненному заключению на диване с просмотром всех сезонов «Доктора Кто» подряд. Кирилл, — крикнул он на кухню, — ты слышишь? Мне можно острое и вредное! Не смей подавать мне ту пресную брокколи!

Кирилл только фыркнул в ответ, громче зашуршав сковородой.

— Для тебя, жертва обстоятельств, я отдельно всё посолил перцем чили. Умирать будешь со вкусом.

Ярослав, всё ещё стоя у окна, качнул головой, но на сей раз я точно поймала в его отражении смягчённые глаза и лёгкую ухмылку.

Тимур подскочил на стуле, с легкостью выхватив со стола полупустую бутылку виски. Со щедростью пирата, делящего добычу, он плеснул золотистой жидкости сначала в один стакан, потом — во второй. Один из них с лёгким стуком поставил передо мной.

— За выживших, — провозгласил он, поднимая свой бокал. И тут же, понизив голос до заговорщицкого шёпота, добавил, подмигивая: — Ибо лишь красота спасёт сей жалкий мир.

Одобрительный хмык Кирилла с кухни стали лучшим аккомпанементом этому тосту.

— Все, ужин готов! — раскатисто объявил Кирилл, снимая с огня дымящуюся сковороду. — Прошу за стол. Пока горячее!

Никто не посмел ослушаться. Даже Ярослав, до этого казавшийся незыблемой скалой, развернулся от окна и направился к столу. Арсений, нехотя отложив книгу, поднялся из кресла, будто философ, отрываемый от размышлений о вечном ради чего-то столь приземлённого, как еда.

Тимур тут же вскочил, сгребая в охапку стаканы и бутылку.

—Команду слышал! — бросил он, уже направляясь к столу. — Красота красотой, но мясо ждёт!

Меня встретило настоящее пиршество: сочный стейк с розмарином, золотистый картофель, хрустящий салат. И над всем этим — довольная улыбка Кирилла, наблюдавшего, как его старания оценивают по достоинству.

Давно я не ела домашнюю еду. Готовить я умела и даже любила, но никогда — для себя одной. А тут... Такое ощущение, будто меня обняли изнутри.

Доев последний кусочек сочного стейка, я с облегчением осознала, что на мне надеты эластичные легинсы, а не джинсы с пуговицей. Та пуговица точно бы не выдержала этого гастрономического подвига и сдалась бы с позорным щелчком где-то на третьей картофелине.

— Кирилл, это было божественно, — выдохнула я, отодвигая тарелку. — Я теперь неделю могу не есть.

Тимур, уже допивавший свой виски, одобрительно фыркнул:

—Слабо! Час — и ты снова на кухне будешь искать, чем бы поживиться. Проверено на себе.

— Не все такие обжоры, как ты, — парировал Кирилл, но глаза его смеялись. Он уже расставлял по столу чашки с дымящимся ароматным кофе. — Некоторым хватает изящества и чувства меры.

Атмосфера за столом была тёплой, уютной, и на какое-то время все проблемы отошли на второй план. Остались только сытые улыбки и лёгкая истома.

Мое время неумолимо подходило к концу. Казалось, лишь мгновение назад я сидела за этим столом, смеялась над шутками Тимура, ловила одобрительный взгляд Кирилла и чувствовала, как тает лёд в глазах Ярослава. Я уже успела привыкнуть к их хаосу, их странной, но прочной связи, к этому дому, который на время стал убежищем. Но пора было возвращаться. Возвращаться туда, где меня ждали осколки моей жизни. Предстояло снова собирать их по крупинкам, пытаясь сложить хоть что-то, напоминающее прежнюю цельность.

Я отпила последний глоток кофе, поставила чашку на блюдце с тихим звоном — словно поставила точку в этом коротком, но таком важном отрезке покоя.

— Мне пора, — сказала я тихо, но твёрдо, и все взгляды обратились ко мне.

— Что? Нет! — Тимур шлёпнул ладонью по столу, но без злости, скорее с театральным отчаянием. — Ты не можешь уйти сейчас! Он надул щёки, как обиженный ребёнок, и сделал умоляющие глаза.

— Я ещё не показал тебе свою комнату! А если тебе негде спать, то вэлком — у меня огромная кровать, тебе точно понравится, — он подмигнул с преувеличенным намёком.

— Ты невыносим, — я с притворной суровостью шлёпнула его по плечу. Не сильно, конечно.

Но он тут же закатил целую трагикомедию: схватился за место «ранения», согнулся пополам и издал стон, достойный шекспировской сцены.

— Я бы остался, — вдруг произнёс Арсений, не отрываясь от книги. Он перелистнул страницу с мягким шорохом. — Иначе этот спектакль в трёх актах без антракта никогда не закончится. Тимур уже репетирует роль умирающего лебедя. Без зрителей он заскучает.

Тимур мгновенно «ожил», приподнявшись на локте:

—Лебедь?! Я видел себя скорее в роли трагически раненого гладиатора! Но лебедь… это многогранно. Это можно обыграть.

— Обыграешь на рояле, — сухо парировал Арсений. — Два часа ночи — идеальное время для репетиции. Особенно если твоя жертва, — он кивнул в мою сторону, — согласится остаться и аплодировать.

Но я лишь покачала головой.

— Мне нужно домой, хотя бы переодеться.

— А это что, не дом? — не сдавался Тимур, широко разведя руки, словно пытаясь объять весь этот хаос. — А одежду я тебе сам подберу! По своему безупречному вкусу. Будешь у нас самой модной. Правда, обещать, что она будет по размеру, не могу, — он критически оглядел меня с ног до головы. В общем, сюрприз будет!

Я лишь рассмеялась. Его настойчивость была заразительной, но решение было твёрдым.

— В следующий раз, — пообещала я, поднимаясь из-за стола. — Обязательно оценю твой дизайнерский вкус.

Ярослав молча поднялся вместе со мной.

— Я отвезу.

Тимур печально вздохнул, делая трагическое лицо.

—Можешь мне хотя бы минутку уделить? Без свидетелей, — он кивнул в сторону Ярослава, который нахмурился, скрестив руки на груди. Его взгляд стал тяжёлым, предостерегающим.

— Жду в машине, — бросил Ярослав, его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Он развернулся и ушёл.

Мы вышли на прохладный ночной воздух, и Тимур отвёл меня немного в сторону, под развесистый клён у самого края дороги. Его шутливая манера внезапно уступила место редкой, почти неестественной для него серьёзности. Листья шептались над головой, и в этом шорохе было что-то щемящее.

— Прости меня, Аврора, я виноват... — его голос дрогнул, став тихим и уязвимым, каким я его никогда не слышала. В его глазах, обычно таких насмешливых, плескалась самая настоящая мука.

Я прижала палец к его губам, останавливая поток самобичевания.

—Всё хорошо, — выдохнула я, и эти два слова прозвучали как заклинание, как попытка унять не только его, но и собственную тревогу.

Тимур смотрел на меня своими бездонными голубыми глазами, словно пытаясь заглянуть прямо в душу. И неожиданно для меня, с порывистостью, сметающей все преграды, он сгрёб меня в объятия, прижав так сильно, что на мгновение у меня перехватило дыхание. В его объятиях не было намёка на флирт или игру — только братская надежда на прощение. Его губы коснулись моей макушки в нежном, стремительном поцелуе, полном непроизнесённых сожалений и тихих обещаний.

И в этот миг мой взгляд упал на машину. На силуэт за рулём. Ярослав сидел, не двигаясь, но даже сквозь затемнённое стекло я увидела, как резко очертились его скулы, как напряглась линия сжатого рта. Он не смотрел в нашу сторону — он впился взглядом в лобовое стекло, в пустую дорогу перед собой, но вся его поза, каждый мускул кричали о сдерживаемой, яростной буре внутри. Казалось, сама тёмная масса автомобиля слегка вибрировала от этого напряжения.

Тимур отпустил меня, его лицо снова осветила привычная, чуть кривая улыбка, но теперь в её уголках читалась лёгкая, неизгладимая грусть.

—Береги себя, — сказал он просто, и это прозвучало куда искреннее всех его предыдущих пафосных тирад.

Он сделал паузу, и взгляд его стал тяжёлым, почти чужим. Он махнул рукой в сторону тёмной стены леса, и жест этот был резким, отсекающим.

— И ничего не бойся. Они не вернутся. — Голос его понизился, стал плоским и металлическим. — Их больше нет. Они не причинят тебе вреда.

В этих словах не было облегчения. Они были пропитаны чем-то тёмным и едким. Болью и ненавистью, смешанными в равной мере. Но я не стала ничего уточнять. Не стала спрашивать. Достаточно было того, что я уже знала. Знала, кто они. И видела, на что способны.

С этим предстояло как-то ужиться внутри. Сложить в дальний угол сознания этот новый, жуткий пазл и попытаться жить дальше, с оглядкой на тени и с памятью о тепле его рук, которые могли быть и нежными, и смертоносными.

Я кивнула, не находя слов.

—Ладно, иди. А то твой личный охранник сейчас машину разберёт на запчасти от ревности.

— Что? — Я замерла, уставившись на Тимура, чувствуя, как кровь отливает от лица. Его слова повисли в воздухе, острые и неожиданные, как удар в солнечное сплетение.

Он лишь подмигнул, мягко подталкивая меня к машине, к темному силуэту, застывшему за рулем.

Я сделала несколько неуверенных шагов по гравийной дорожке, обернувшись, чтобы кивнуть ему на прощание. Тимур стоял под кленом, руки в карманах, и улыбался своей обычной бесшабашной улыбкой, но в его глазах, подернутых ночной тенью, светилось что-то тёплое, понимающее и чуть печальное.

Дверь автомобиля открылась как раз в тот момент, когда я к ней подошла. Ярослав не вышел, но наклонился через пассажирское сиденье. В салоне было темно, и лишь слабый свет приборной панели выхватывал из мрака суровые линии его профиля и белые костяшки пальцев, сжимающих руль. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен прямо вперед, в темноту за лобовым стеклом.

— Всё в порядке? — его голос был низким, почти беззвучным, но в нём слышалось лёгкое напряжение.

— Всё в порядке, — прошептала я, опускаясь на сиденье и торопливо пристёгивая ремень, словно он мог защитить не только мое тело, но и растрепанные чувства.

Ярослав лишь молча кивнул, резко повернув ключ зажигания. Двигатель ожил с низким рычанием. Его молчание было плотной, почти осязаемой стеной, отгораживающей его от меня, от всего мира. Он не бросал в мою сторону ни единого взгляда — всё его внимание поглощала дорога, и это выглядело почти неестественно, слишком интенсивно.

Машина плавно тронулась с места, и я прижалась горящим виском к прохладному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают размытые огни ночного города. Каждый жёлтый отсвет фонаря, словно луч прожектора, скользил по его лицу, выхватывая из темноты жёсткий контур скулы, напряженную линию челюсти, плотно сжатые губы. Свет обрисовывал его профиль, подчеркивая каждую черту, делая его одновременно прекрасным и пугающим.

Мы ехали в гулкой, звенящей тишине, нарушаемой лишь монотонным шёпотом шин по асфальту. Воздух в салоне был густым и тяжёлым от всего невысказанного, что висело между нами — от воспоминаний, от боли, от того внезапного взаимопонимания, что возникло вопреки всему. И в этом молчании, под мерный гул мотора, мы понимали друг друга лучше, чем любые слова могли бы выразить. Мы оба боялись, что любое сказанное слово станет либо капитуляцией, либо объявлением войны. А мы ещё не были готовы ни к тому, ни к другому.

Когда он остановил машину у моего подъезда, я с дрожащими руками потянулась к ручке двери. Пальцы плохо слушались, будто онемели от напряжения.

— Спасибо, — выдохнула я, и слово повисло в натянутой тишине, натыкаясь на его каменное молчание.

Он не издал ни звука. Лишь коротко, почти небрежно кивнул, не отрывая взгляда от темноты улицы. Его профиль в тусклом свете уличного фонаря казался высеченным изо льда — холодным, отстранённым и неприступным.

Я вышла из машины, тихо притворив дверцу, будто боялась разбудить спящего зверя. Главное — не обернуться, — твердила я себе. Не дать ему увидеть, как предательски подрагивает подбородок, как глаза наполняются предательской влагой.

Ключи, на удивление, всё так же лежали на дне кармана. Как я умудрилась не потерять их в этой круговерти — оставалось загадкой. Пальцы нащупали холодный, знакомый металл, и я чуть не выронила заветную связку — так сильно дрожали руки.

За спиной раздался резкий, почти яростный рев мотора. Машина рванула с места с визгом шин, так стремительно, будто пыталась сбежать от этого места, от этой ночи, от меня. Только тогда я позволила себе обернуться. Улица была пуста. Словно его и не было. Словно всё — и его молчание, и его боль, и тот поцелуй — было лишь порождением моей уставшей фантазии.

Но нет. На моей ладони всё ещё горел отпечаток его пальцев, а на губах — привкус чего-то горького и запретного. Я зажмурилась, прикладывая ключ к домофону, и только тогда позволила себе выдохнуть.

ГЛАВА 10

Квартира встретила меня гулкой, пыльной тишиной. Всё лежало так, как я и оставляла — разбросанные вещи, немытая чашка на столе, подушка, скомканная у изголовья. На кровати, лежал телефон.

Я потянулась за ним, и холодный экран ожил под пальцами, ослепляя в полумраке. Двадцать пропущенных вызовов. Все — от Жени. И столько же сообщений, выстроившихся в безнадёжную, паническую ленту полную восклицательных знаков и нарастающей тревоги.

«Ты где?»

«С тобой всё в порядке?»

«Позвони мне, я начинаю паниковать!» «Аврора, это уже не смешно!»

Кажется, она меня действительно потеряла.

Я отбросила телефон на одеяло, словно он обжёг мне пальцы. Придумаю что-нибудь завтра. Скажу, что заболела. Сильно. С температурой и полным отключением сознания. Или что телефон сломался. Упал в лужу. Его украли. Да что угодно. Ложь — она ведь как паутина. Чем больше пытаешься из неё выбраться, тем сильнее она опутывает. Но сейчас мне было так удобно в этом коконе. Удобно и одиноко.

В квартире было темно и пусто. Я подошла к окну. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Ночь за стеклом была безмятежна и равнодушна. Легкая вибрация телефона сообщала об одном новом сообщении. Сердце ёкнуло. Я открыла его.

Тимур: Добралась? Он не сильно хмурый? Выжила?

Я улыбнулась. Жизнь, пусть и сломанная, пусть и странная, продолжалась.

Я: Добралась. Всё в порядке.

Я не стала добавлять, что «всё в порядке» было самой большой ложью за весь вечер.

Утром я заставила себя подняться с кровати. Каждое движение давалось с трудом, будто на мне был невидимый панцирь из свинца. Умыться ледяной водой, одеться во что-то нейтральное, сделать безразличное лицо. Главное — делать вид, что ничего не изменилось. Что ночь в том доме, его руки, его молчание, его боль — всего лишь сон. Дурной и яркий.

Сев в свою машину, я установила себе единственную цель на день: просто пережить его. Минут за минутой. Час за часом. Сегодня просто выжить, а завтра… будет легче.

Но легче не стало. Ни завтра, ни через день, ни через неделю. Внутри всё застыло, будто покрылось тонким слоем инея. Я двигалась по привычным маршрутам, говорила нужные слова, улыбалась в нужных местах, но всё это было словно через толстое, звуконепроницаемое стекло. Я слышала себя со стороны — ровный, спокойный голос, и сама же себе не верила.

Единственным лучом в этом беспросветном тумане была Женя. Она не задавала лишних вопросов, не копалась в моих отговорках. Она с лёгкостью и какой-то детской непосредственностью поверила в мою ложь про внезапную болезнь, про температуру и полный упадок сил. Я цеплялась за её заботу, как утопающий за соломинку, испытывая жгучую вину за ту паутину обмана, в которую всё глубже запутывалась. Но признаться, ей в правде… рассказать про них, про него… это значило разбить её идеальный, понятный мир.

Каждый прожитый день отдавался во мне глухой, ноющей болью, словно в костях поселился постоянный, неумолимый холод. Я научилась чувствовать его появление ещё до того, как увидеть глазами — по внезапному сжатию воздуха за спиной, по мурашкам на коже, по безотчётному желанию обернуться.

Он был словно призрак, тенью скользивший по краям моего мира. Он не пытался подойти, заговорить, окликнуть. Он просто наблюдал. Его молчаливое присутствие было постоянным, давящим напоминанием о той ночи, о той пропасти, что легла между нами. Это был незримый надзор, полный невысказанных вопросов и того самого, невыносимого напряжения, что висело в салоне его машины.

И только Тимур оставался собой — громким, неугомонным, жизнеутверждающим островком нормальности в этом безумии. Он появлялся внезапно, как сквозняк, сшибая с ног потоком бессмысленных шуток, дурацких историй и настойчивых предложений «куда-нибудь сходить развеяться». Он крутился рядом на перемене, пытался угостить меня кофе из своего термоса с надписью «Я тебя люблю… и кофе тоже», болтал о чём-то безумном и неважном, а потом так же внезапно исчезал, оставляя после себя лёгкий хаос и странное ощущение, что всё ещё может быть хорошо. Его нарочитая, почти вызывающая нормальность была его щитом — и, возможно, его способом защитить меня, дать передышку от тяжёлого, неотступного молчания его альфы.