Ветер. Жестокие нравы малолетки

Ветер шёл за Щукой по неосвещённому краю плаца и думал, что для первого вечера всё складывается вообще неплохо. Он только сегодня вышел из карантина, а уже после отбоя сидел в другом отряде за одним столом с теми, кого здесь считали первыми. Его встретили. Дали хорошее место. Щука всё показывает и объясняет. Кент рядом. Шах знает, кто он такой. Никто не наезжает и не поясняет за жизнь.

Ветер вспомнил, как днём Щука перевернул Саву. Потом почему-то подумал о Фасоне и остальных, кто сегодня вместе с ним вышел из карантина в свои отряды. Им сейчас, наверное, было намного тяжелее.

Ветер вернулся в секцию, лёг на свою шконку и довольно быстро уснул. Первый вечер на Тройке закончился для него очень даже неплохо.

Глава 3. Первый день.

А вот следующий день Ветру запомнился совсем по-другому. Утро было неприятным. Разбудил крик: – Подъём! Подъём! Встаём! Отряд, встаём!

Кричали и в самом отряде, и что-то объявляли в общезоновский громкоговоритель, который было слышно с улицы. Ветру внутри даже стало жутковато. Щука уже поднялся. – Ну чё, с добрым утром, – сказал он с долей иронии, понимая состояние Ветра. – Шконарь тебе сегодня заправит мой чек, а потом зачекуешь кого-нибудь себе. Сейчас пошли на умывальник, потом одевай робу и на построение. Потом завтрак и ПТУ. До обеда в отряд не вернёмся.

Началось всё с робы. Тёмно-синяя форма, что-то вроде школьного костюма. Ветер ещё вчера почувствовал её неудобство. Всё где-то жало, тянуло, натирало, чесалось. Телогрейка тоже сидела непонятно как.

У Щуки всё было аккуратно подогнано. По нему сразу было видно, что он здесь уже обжился. А Ветер выглядел несуразно, будто надел первое, что попалось.

Отряд построился возле входа. Рядом, в локалке, строился первый отряд. Старшины секций с красными повязками СДП проходили вдоль пятёрок, проверяли строй, орали на тех, кто замешкался. Вышел воспитатель. Ветер его ещё не знал. Просто какой-то мужик в форме. Вчера был другой. Последними из четвёртого отряда вышли Щука и Джан. А из первого также последними вышли Шах и Кент.

Воспитатель махнул старшине. – Четвёртый отряд, на общее построение шагом марш! Отряд двинулся ровным слаженным строем. Нога в ногу, синхронно отбивая шаг. Ветер шёл в последней пятёрке вместе со своими семейниками. Карп позвал его туда ещё перед построением. Сбоку шли воспитатель и старшина с повязкой, сзади отдельно Щука и Джан.

Примерно так же были построены все четыре отряда. Они вышли на плац и пошли на отрядное место на общей линейке.

Когда отряд остановился, его внимание привлекла сцена в строю соседнего отряда.

Здоровый старшина орал на какого-то несуразно одетого мастёвого:

– Эй, долбоёб! В строй нормально встань!

И пнул его сзади кирзачом. Этим мастёвым был Кирпич. Ветер его сразу не узнал. Серая мятая телогрейка не по размеру. Бесформенная мутоновая шапка. Зажатый и напуганный. Не сказав ни слова, быстро выровнялся в строю.

– Это Кобра, – сказал Карп, говоря про того, кто пнул Кирпича.

Про Кобру Ветер слышал ещё на тюрьме. Рассказывали про него как про жёсткого верхневолжского бугра. Одного из тех, кто ещё застал старую систему и продолжал жить по ней. Даже на тюрьме говорили, что на взросляке с Кобры могут спросить за беспредел, который он устраивал на Тройке.

Ветер смотрел на Кирпича. Всего пару недель назад этот здоровый, уверенный в себе пацан сидел напротив него в осуждёнке и рассказывал, как приедет на Тройку, наточит пику и первым делом завалит бугра. Вот тот самый бугор. И вот тот самый Кирпич. Только будто уже не тот. Ветер не мог совместить в голове этих двух людей.

Тогда Кирпич говорил громко, уверенно, постоянно возвращался к своей заточке и первому бугру. Сейчас молча выровнялся после пинка. Внутри у Ветра неприятно ёкнуло. Вот, значит, как бывает.

Он и раньше понимал, что на Тройке можно быстро опуститься. Слышал всякие истории, как бугры загоняют людей в масти. Но одно дело – слушать это на тюрьме, и совсем другое – увидеть человека, которого знал ещё неделю назад. Зона могла очень быстро поменять человека.

Постепенно Ветер начал замечать ещё одну вещь. Здесь даже по одежде можно было понять, кто есть кто. Вроде форма у всех одна. Казённая. Но только вроде. Те, кто находился внизу, ходили в серых телогрейках не по размеру, бесформенных мутоновых шапках, в робе, которая как выдали, так на человеке и висела.

У первых семей всё выглядело иначе. Чёрные аккуратные мутоновые шапки, похожие на норковые формовки. Робу подгоняли под себя. Телогрейки подшивали. Кирзачи у некоторых блестели как зеркало. Позже Ветер узнает, как всё это делали, как подшивали одежду, как обжигали утюгом кирзачи, чтобы в них можно было смотреться как в зеркало. Но пока он просто видел разницу. Одна и та же зона. Все в робе. Человек ещё даже ничего не сказал, и уже примерно понятно, где его место.

Кобра тем временем подошёл к Джану и Щуке. Поздоровались, перекинулись несколькими словами. Особенно по-свойски он общался с Щукой. Щука что-то сказал ему и показал на Ветра. Кобра посмотрел на Ветра, одобрительно кивнул.

Отряды выстроились. Началось общее построение. После него оба отряда пошли на завтрак. Ветер искал глазами Фасона, но так и не нашел. Народу было много, всё в первый раз. Нужно было смотреть под ноги, слушать инструкции Карпа: куда повесить телагу, какие ложки и тарелки можно брать, куда садиться и так далее. Пока не до Фасона. Кормили манной кашей. Ветер её не любил ещё с детского сада. Как всегда, комки и сверху плёнка. Его раздражала и сама манка, и вообще всё происходящее вокруг.

Все одновременно заходят. Одновременно садятся. Одновременно едят. Потом команда: – Отряд, встали! Все встают. – Поблагодарили! И весь отряд хором: – Спа-си-бо! За ними другой: – Спа-си-бо!

Всё по команде, строем, вместе.

После завтрака их повели в ПТУ. Ветер попал туда сразу в первый день.

ПТУ находилось почти в самом конце зоны, на промке. Сначала выстроились перед первыми воротами на школьный двор. Холод. Старшой пересчитал. Открыли ворота. Промаршеровали до следующего забора перед промкой. Там ворота. Другой старшой пересчитал. Открыли. Помаршеровали дальше. Сама промзона к тому времени уже почти не работала. В цеха ходили единицы. В основном всё сводилось к занятиям в классах.

В ПТУ было холодно. Парты. Жёсткие деревянные сиденья. Какой-то мужик-преподаватель впереди монотонно что-то читал. Масти молча писали в тетрадях. Верхневолжские перешёптывались, кто-то писал, кто-то нет. Ветер ничего не слушал. Ему было холодно. Роба чесалась. Хотелось встать, выйти, пройтись куда-нибудь. На тюрьме можно было хотя бы ходить по хате. Можно было лечь, когда захочется. Там ты был закрыт, но внутри камеры хотя бы распоряжался собой. Здесь всё было расписано. Когда встать, сесть, поесть, выйти, вернуться. Куда смотреть. Как идти.

В голове у Ветра всё сильнее крутилась одна мысль: «Я здесь не смогу. Не выдержу». Он не представлял, как можно находиться здесь каждый день.

Строй. Команды. Холод. Одинаковая одежда. Какие-то бесконечные правила. Вокруг одни безбашенные малолетки, каждый со своими заморочками. Как здесь вообще жить?

Временами казалось, что его просто разорвёт изнутри от раздражения, страха и злобы. Эти полдня тянулись бесконечно. Потом снова вышли. Построились. Промаршировали в столовую. Обед. Снова строй. На полчаса в отряд.

Потом школа. В школе было немного интереснее хотя бы потому, что преподавали женщины. В основном уже немолодые, но в мире, где вокруг одни мужики, любая женщина сразу выделялась из общего фона.

На последнем уроке Щука сказал: – Сегодня во второй отряд сходим. Познакомлю тебя со Светлым и Коброй.

После ужина они пошли во второй. На пятаке возле входа Щука сразу начал с кем-то здороваться, разговаривать. Ветер тоже поздоровался. Это были верхневолжские, семейники Светлого и Кобры.

– Подожди минуту, – сказал Щука. Он отошёл всего на пару шагов и заговорил с одним из них про чётки. Чёточник из второго отряда должен был сделать Щуке новые. У Щуки вообще везде были какие-то подвязки, знакомства, движения, договорённости.

И в этот момент мимо Ветра почти пролетел Фасон. Тот самый Фасон, с которым они сидели вместе в 5.3, потом приехали одним этапом и две недели прожили в карантине. Они встретились глазами. Ветер уже хотел ему что-то сказать. Но Фасон мгновенно отвёл взгляд, будто вообще не знал Ветра, и пошёл дальше. По одному его виду Ветер уже понял, что произошло. Просить за Фасона было поздно. Тут Фасон, не глядя вперёд, случайно задел Щуку. Щука как раз закончил разговор, ещё смотрел назад на верхневолжских, с которыми прощался, и они столкнулись с Фасоном.

Щука резко развернулся, осмотрел задевшего: – В сушилку, масть. Фасон ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл в сушилку. Щука проводил его взглядом и повёл Ветра в чайную. Ветер думал: «Вписаться за Фасона? Но он же даже слова не сказал против Щуки. Мне сейчас Щука обоснует быстро, что я против земляка и за кого-то лошка впрягаюсь, который за себя сам постоять не может». Единственное, что Ветер сказал: – Щука, не бей его сильно, мы с ним в одной хате сидели и в карантине. Щука сказал: – Да ладно тебе, масти должны своё место знать, лишковать я не буду, да и не за этим пришли. С этими словами они зашли в чайную.

Внутри сидели Светлый и Кобра. Щука улыбался, здоровался, будто ничего не произошло. – Ветер, знакомься. Светлый. Кобру ты уже сегодня видел. Поздоровались. Потом Щука сказал: – Сейчас подойду. Там масть одна что-то перепутала. Вы уж пообщайтесь пока. Я недолго. Подмигнул Кобре и вышел. Кобра пошёл следом. Ветер остался со Светлым.

Светлый был старшим семьянином второго отряда. Высокий, спокойный, культурный. Улыбчивый. Даже вроде матом не ругался. Это Ветра удивляло. Он смотрел на Светлого и думал: «Как такие вообще сюда попадают? Чего им на свободе не хватает?» Разговорились. Через какое-то время вернулись Щука и Кобра. У обоих красные кулаки. Дышат тяжело.

– Вот масть, – сказал Щука.

– Да он только поднялся, – ответил Кобра. – Его ещё вчера наши перевернули. Не хотел под четвёртый идти. Сегодня его уже кто-то зачековал.

Отдышались. И почти сразу переключились обратно на разговор с Ветром и Светлым. Светлый даже не спросил, что произошло. Как будто ничего особенного и не случилось.

Ветер уже начинал понимать, что начиная с четвёртого крана и ниже, кого-нибудь в отрядах били постоянно. Иногда по несколько раз за день. Многие ходили с синяками. И далеко не всегда дело ограничивалось подзатыльником или пинком. Могли попасть серьёзно. Так здесь поддерживали дисциплину.

Ветер ничего не сказал. Ещё в карантине он смотрел на Фасона и думал, что, может быть, попросит за него у своих. Теперь всё уже произошло. Да и если бы Фасон ещё не ушёл под четвёртый кран, Ветер вряд ли смог бы объяснить, почему его должны оставить под первыми тремя. Просто потому, что они вместе сидели в 5.3? Или потому, что две недели разговаривали в карантине? Для местных порядков это было слабым доводом.

Но неприятное чувство осталось. Какая-то беспомощность. И одновременно понимание, что теперь самому нужно соответствовать тем, с кем он живёт.

Кобра был вторым после Светлого. Ветер пока не понимал, почему так получилось. Может, Светлый приехал раньше. Потому что Кобра чувствовался совсем другим. Пожёстче. Непростой. Такой руку по локоть откусит. Даже когда Кобра улыбался и разговаривал доброжелательно, Ветер чувствовал в этом какую-то наигранность.

И ведь это был тот самый Кобра. Тот, про которого Ветер ещё на тюрьме слышал страшилки. Тот, который утром пнул Кирпича в строю. Тот, который только что вместе с Щукой избил Фасона.

А теперь они сидели за одним столом, пили чай и нормально разговаривали. Причём теперь Кобра был для Ветра свой. И Ветер для Кобры тоже. Это пока не укладывалось в голове. Не укладывалось и другое. Кобра ведь был с улицы. Пацан. А здесь его называли бугром. Сегодня утром Ветер своими глазами видел, как Кобра выравнивал строй. Как это вообще совмещается? Немного посидели, попили кофе, покурили и пошли с Щукой обратно в четвёртый отряд.

Светлый, кстати, оказался земляком Джана, их старшего семьянина. Они по воле были с одной улицы. И снова Ветер отметил странность: они с Щукой спокойно ходили к земляку Джана без самого Джана. Старшего семьянина как будто вообще не требовалось брать с собой. Щука действительно говорил правду. Джан уже был старшим только формально. До освобождения ему оставалось меньше месяца. Он доживал последние дни, почти всё время сидел в чайной и старался особо никуда не лезть. Постепенно Ветер начал замечать и другое.

Джан очень боялся Шаха. И прекрасно понимал, что происходит вокруг.

Щука набирал вес. Теперь приехал ещё Ветер. Оба земляки Шаха. Верхневолжская семья в четвёртом отряде уже совсем не та, которую когда-то приходилось спасать от нижнесуровских. Рыпаться Джану было незачем. Он просто считал оставшиеся дни.

Иногда Ветер смотрел на него и думал: «Интересно, а Джан вообще когда-нибудь был здесь настоящим старшим семьянином? Или всё это время просто держал место, чтобы верхневолжская семья не исчезла?»

Кошмар.После Кирпича и Фасона Ветер всё чаще вспоминал ещё одну историю. Она произошла ещё на тюрьме, перед отправкой на Тройку. Как-то их вели с прогулки обратно в хату. В это же время по продолу вели обиженных в свою камеру. И среди них Ветер вдруг увидел Лёху Фашиста.

На свободе Фашист был очень дерзкий. Высокий, крепкий, заметный. Ещё до группировки Ветер какое-то время был с ним в одной компании. Фашист в этой компании был самым старшим и фактически лидировал. В ней же был и Кент, но он держался с ним примерно на равных.

Однажды у Ветра с Фашистом случилась сцепка, дошло до драки. Ветер не просто встал в отмах для вида, а дрался до конца, но Фашист его всё-таки забил. Потом они замирили, но осадок у Ветра остался. Фашист тогда был неправ, но остальные его побаивались и за Ветра не вписались, хотя Ветер был и младше, гораздо меньше ростом и менее развит физически. Кента в тот день с ними не было. Ветер был уверен, что Кент бы за него вписался.

Кент с Фашистом между собой общались нормально. Одного возраста и примерно равные физически. Они были достаточно близкими приятелями.

И вот теперь этот Лёха стал каким-то образом обиженным. Причём он был на Тройке при Кенте и его сейчас привезли оттуда.

Ветер сначала даже не поверил, что это действительно Фашист.

Они увидели друг друга и успели перекрикнуться. Долго разговаривать Ветер, конечно, не стал. Всё-таки Лёха теперь сидел в петушатнике. Фашист сам крикнул ему: – Меня с Тройки вывезли по новой делюге. Кент там в авторитете! Не гони! Он тебя встретит! И всё. Фашиста завели в камеру.

Ветер потом долго об этом думал. Что вообще такого должно было произойти на Тройке, чтобы именно Фашист оказался в таком положении? На свободе он был совсем не из тех, кого можно было представить среди обиженных.

И ещё Ветер не понимал другого. Если Кент там в авторитете, почему никак не смог за него вписаться? Или всё произошло ещё до того, как Кент сам приехал на Тройку? Ветер подумал, что обязательно спросит у него об этом. Уже в зоне он при разговоре с Кентом снова вспомнил об этой встрече. – Чё случилось-то с Фашистом?

Кент пожал плечами. – Да я даже не знаю. Я приехал, он уже такой был. Оказалось, что на Тройке Лёху вообще больше никто не называл Фашистом.

Здесь у него была другая кличка. Кошмар. Именно кличка, потому что погоняло было у путёвых. Когда Кент приехал на Тройку и впервые его увидел, Лёха даже не посмел с ним поздороваться.

– Я потом у верхневолжских спросил за него. Мне говорят: «Какой Фашист? Это Кошмар, петушара». Кент говорил об этом спокойно, почти без эмоций.

– Его реально отпидарасили за что-то. Не просто опустили. Он стал так жить. Его потом периодически кто-нибудь подтягивал, чтобы ублажал намерения. Вообще другой человек стал. Какой-то конченый. Я даже не стал с ним никак контачить.

Это не укладывалось в голове. Одно дело загасился, а другое вот так. Тут всё-таки нет такого беспредела, чтобы прямо силом обиженного заставляли. Он же сам потом соглашался. Ветер впервые столкнулся с таким и даже не понимал, как на это реагировать. Противоречивые чувства терзали его. Где-то даже было злорадство. Фашист когда-то сам его избил по беспределу, и был тогда явно сильнее, и никто тогда не посмел вмешаться. Получалось, жизнь его наказала. И всё-таки было жалко, но Ветер этого не показывал. И даже стыдно за Фашиста. А ещё было стыдно за себя, что, получается, он когда-то получил по башке от какого-то пидора. Так кому скажешь – надо пояснять, что Фашист тогда ещё был путёвым. И за это было презрение и злорадство.

Но сильнее у Ветра было другое чувство. Страх. Фашист был духовитый. Причём, как казалось Ветру, даже подуховитее его самого. А теперь он – Кошмар. Сломать, значит, могут любого.

Только вслух такие мысли здесь не говорили. Наоборот, нужно было держаться так, будто лично с тобой подобного произойти не может никогда.

Кент и Фашист были ровесниками. Вместе учились в школе, точнее, вместе её прогуливали. Где-то в восьмом классе, когда им было лет по четырнадцать, они с другими пацанами из компании на перекладных поехали на юга. По дороге остальных позабирали менты как беспризорников. А Кент с Фашистом были самые рослые, уже не выглядели детьми, так и пропетляли и добрались аж до Крыма. Месяца два там болтались. Денег почти не было. Что-то подворовывали, как-то перебивались, потом еле смогли вернуться обратно. После рассказывали всем про своё приключение.

То есть тогда они действительно были близкими друзьями. Ветер с Фашистом настолько близок никогда не был, скорее наоборот, вынужденно общался. Пересекались, ходили одной компанией, могли вместе где-нибудь шастать, но не больше.

И при этом Кент приехал на Тройку и просто увидел уже готовый факт.

Фашиста больше нет. Есть Кошмар. Они даже не разговаривали, как будто не знакомы. Как будто вся та жизнь, где они вместе прогуливали школу, как-то выживали беспризорниками в Крыму, болтались там без денег и считались близкими кентами, осталась по другую сторону забора, в другой жизни.

Здесь всё начиналось заново. И человек мог приехать сюда одним, а через какое-то время стать совсем другим.