Доктор Разумов. Книга 3

Проулок резко сворачивал, и, обогнув угол едва не на бегу, я оказался на пересечении сразу трёх узких, расходящихся в разные стороны улочек — пустых, безлюдных, тонущих в одинаковой, непроглядной полутьме. Нигде ни огонька, ни единой живой души.

Я замер, тяжело дыша, вслушиваясь так напряжённо, что у меня заломило в ушах.

Тишина. Ни звука шагов, ни малейшего движения — будто сама земля разом поглотила того, за кем я гнался, не оставив ни следа, ни отзвука.

Я простоял так ещё несколько долгих, томительных минут, напряжённо вглядываясь в каждую тень, в каждый тёмный проём между домами, — но незнакомец, кем бы он ни был, исчез так же бесследно и внезапно, как и появился, оставив меня одного посреди чужого, враждебно притихшего города, с бешено колотящимся сердцем и нарастающим, леденящим убеждением: он сам позволил мне себя увидеть. И так же легко позволил себе скрыться — ровно тогда, когда сам того пожелал, не раньше и не позже, будто играл со мной, как кошка играет с попавшей в угол мышью, прежде чем решить, стоит ли вообще утруждать себя погоней.

Я вернулся за свёртком — он так и лежал на том же месте, нетронутый, — и долго ещё стоял рядом с телегой, не решаясь тронуться в путь, пока не убедился окончательно: улица пуста, и больше меня здесь никто не ждёт. Во всяком случае, не сегодня.

Глава 4

Отказавшись от мысли тащиться назад в лечебницу и затем снова проделывать тот же путь уже завтра, я решил остаться в городе до самой встречи со Стремоуховым. Два раза мотаться по одной и той же дороге, рискуя растрясти в телеге и лекарства, и собственные нервы, казалось мне теперь совершенно бессмысленным расточительством времени, которого у меня и без того оставалось слишком мало. В городе имелась небольшая гостиница при постоялом дворе — не блестящая, но пристойная, — и я уже прикидывал, что ночь там обойдётся дешевле, чем повторная дорога туда и обратно по подмёрзшим колеям.

Отправив мальчишку-посыльного предупредить Людмилу Павловну, чтобы не ждали меня к ночи, я неспешно шёл к гостинице мимо уже зажигавшихся фонарей, и мысли мои, как ни пытался я их направить к завтрашнему разговору со Стремоуховым, упрямо возвращались к тому высокому человеку в тёмном плаще, что исчез в переулке так же бесшумно, как и появился. Кто он был? Наёмник, посланный радикальной фракцией, разыскивающей Воронцова? Человек Добролюбова, желающий просто поиграть на моих нервах перед новым судебным витком? Или кто-то третий, о чьём существовании я вовсе не подозревал? Он позволил мне увидеть себя — в этом я был уверен твёрдо, — а значит, хотел, чтобы я понял: меня нашли, меня видят, и спрятаться мне будет уже не так легко, как казалось ещё неделю назад.

Этого было достаточно, чтобы я, минуя гостиницу, свернул на соседнюю улицу, где, как я помнил ещё по вывескам, виденным утром на пути к исправнику, располагалась оружейная лавка.

Лавка оказалась небольшой, но добротной — с частым, мелкого рисунка переплётом окон, за которыми в свете единственной керосиновой лампы тускло отливали вороненой сталью ряды ружейных стволов, выставленных вдоль задней стены. Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошёл, и из-за прилавка навстречу мне поднялся хозяин — коренастый, с рыжеватой, коротко стриженной бородой человек средних лет, в кожаном переднике.

— Чем могу служить, сударь? — спросил он, окидывая меня тем быстрым, оценивающим взглядом, каким торговцы такого рода товара привыкли мерить всякого нового покупателя: не охотник ли, не офицер в отставке, не праздный зевака.

— Мне нужен револьвер, — сказал я без долгих предисловий. — Для защиты. Дорога до моей лечебницы неблизкая, время сейчас неспокойное, и я хотел бы иметь при себе что-то надёжнее трости.

Он кивнул с пониманием, будто подобная просьба была для него делом самым обычным, и не задал ни единого вопроса сверх того — ни о причинах, ни о документах, ни о том, кто я и откуда. В эти годы такая торговля велась свободно, без особых проволочек и дозволений, и я, помнивший о совсем иных порядках будущего века, невольно отметил эту лёгкость с каким-то странным, двойственным чувством — то ли облегчения, то ли тревоги.

— Что предпочитаете — для кармана, помельче, или настоящее, боевое? — спросил хозяин, уже отворачиваясь к застеклённому шкафчику у стены.

— Боевое, — сказал я. — Мне не до изящества.

Он выставил на прилавок обтянутый зелёным сукном поддон, а на нём — несколько образцов, разложенных с той бережной аккуратностью, с которой хороший мастеровой раскладывает инструмент своего ремесла. Первым он взял массивный, тяжёлый револьвер с длинным, граненым стволом.

— Система Лефоше, — пояснил он, беря оружие в руку с явным удовольствием знатока. — Французской выделки, хотя у нас в России таких теперь делают предостаточно и по образцу, и вовсе под маркой заграничной, да только по сути те же самые. Шпилечный, заряжается особым патроном — видите, сбоку у гильзы торчит шпилька, по ней курок и бьёт при выстреле, воспламеняет капсюль внутри. Шесть зарядов в барабане, калибр изрядный, двенадцатилинейный почти, остановит человека наверняка, не то что мелкая дамская игрушка.

Я взял револьвер в руку, ощущая непривычную, но по-своему убедительную тяжесть металла — куда более грубую и примитивную конструкцию, чем привычные мне по прежней жизни современные образцы, но вместе с тем работающую, надёжную, вполне пригодную для того единственного дела, ради которого я сюда и пришёл.

— А армия наша чем вооружена? — спросил я, больше из любопытства, чем из практической нужды, вспоминая отрывочные сведения из прежней жизни о том, что где-то совсем скоро, буквально через год, русская армия должна была перейти на совершенно иной образец.

— Да всё больше тем же Лефоше в кавалерии да у офицеров, — ответил хозяин, пожимая плечами. — Говорят, впрочем, будто скоро заведут что-то новое, американское, систему Смит-Вессон, да только это пока одни разговоры, до нашей лавки такой товар ещё не доходил и в скором времени, сдаётся мне, не дойдёт.

Я кивнул, внутренне усмехнувшись тому, насколько точно совпали его слова с тем смутным знанием, что сохранилось у меня от прежней, не случившейся ещё здесь истории.

— Патроны к нему найдутся в достаточном количестве? — спросил я, возвращая внимание к делу.

— Непременно, — сказал он, уже доставая из-под прилавка картонную коробку, переложенную тонкой промасленной бумагой, в которой ровными рядами лежали латунные гильзы со торчащими в сторону короткими металлическими шпильками. — Две дюжины сейчас с собою возьмёте, а понадобится ещё — присылайте, не задержу.

Он показал мне, как ломать револьвер в шарнире для перезарядки, как вставлять патрон так, чтобы шпилька легла в прорезь барабана точно под будущий удар курка, и я, повторив движение сам под его внимательным, одобрительным взглядом, почувствовал странное, почти детское удовлетворение от того, насколько послушно металл отозвался на простое, механическое усилие.

— Кобуру возьмёте? — спросил хозяин. — Есть поясная, есть под сюртук, подмышечная, для тех, кто не хочет лишний раз показывать, что при оружии.

— Под сюртук, — сказал я, не раздумывая.

Он завернул револьвер и две коробки патронов в плотную серую бумагу, перевязал бечёвкой, назвал цену — вполне умеренную, если судить по тем суммам, что я уже успел потратить на содержание лечебницы, — и я, расплатившись, вышел из лавки с тяжёлым, непривычным грузом за поясом, под сюртуком, туда, где прежде никогда в жизни не держал ничего более опасного, чем докторский саквояж.

Снаружи уже совсем стемнело. Я постоял с минуту у порога лавки, вслушиваясь в вечерние звуки притихшей улицы — не раздастся ли где звон знакомых подкованных каблуков, — но город молчал, и я, так и не услышав ничего тревожного, направился к гостинице, думая о том, что завтрашний день, кем бы ни обернулся для меня хозяин дома, в который я собирался войти, застанет меня уже не безоружным.

***

Ночь в гостинице прошла на удивление спокойно — куда спокойнее, чем я смел надеяться после вчерашней погони по тёмным переулкам. Комната оказалась тесной, но чисто выбеленной, кровать — узкой и жёсткой, пахнувшей свежевыглаженным бельём и чуть отдававшей сыростью, какая неизбежно скапливается в нежилых по большей части помещениях уездных постоялых дворов. Револьвер, завёрнутый всё в ту же серую бумагу оружейника, я положил на стул возле изголовья, в пределах протянутой руки, и сам удивился той холодной деловитости, с которой проделал это нехитрое действие — будто не впервые в жизни ложился спать рядом с заряженным оружием, а проделывал это уже не раз и не два.

За окном несколько раз пробили куранты на городской управе, где-то под утро проехала по мёрзлой улице одинокая телега, скрипя несмазанной осью, — и больше ничто не тревожило ночного покоя.

Проснулся я с первыми, ещё серыми лучами рассвета, пробившимися через неплотно задёрнутые занавески, и, умывшись ледяной водой из приготовленного с вечера кувшина, спустился в общую залу гостиницы, где подавали завтрак постояльцам.

Зала оказалась небольшой, но довольно уютной — с низким потолком, прокуренными от трубочного дыма деревянными балками и несколькими столами, покрытыми клеёнчатыми скатертями в мелкий цветочек. За одним из столов, у самого окна, сидел грузный, уже начавший полнеть господин средних лет в добротном, хотя и несколько старомодном сюртуке. Перед господином лежала развёрнутая газета, в руке он держал надкушенный калач.

Я устроился за столом, заказал подошедшей девице чаю и яйцо вкрутую, и, пока ждал, невольно скользнул взглядом по странице газеты, которую сосед держал развёрнутой так широко, что пропустить заголовки было решительно невозможно.

Мой взгляд зацепился за знакомые, собственноручно составленные строки объявления о клинике нервного истощения.

Господин, заметив, видимо, направление моего взгляда, оторвался от чтения и, прочистив горло характерным, слегка хрипловатым звуком, обратился ко мне напрямик, с той простотой, какая свойственна людям, привыкшим в провинции заводить знакомства без особых церемоний.

— Прошу извинить, сударь, не выдал ли я ненароком свой секрет? — спросил он, слегка улыбаясь в густые, тронутые сединой усы. — Читаю вот объявленьице занятное, про лечебницу некую, для нервических расстройств, знаете-с. Жена всё пилит, говорит, самое время озаботиться здоровьем, возраст-с не тот уже, чтобы манкировать докторами.

— Весьма разумное объявление, — заметил я осторожно, выжидая, насколько далеко он намерен развить разговор.

— Весьма-с, весьма, — закивал он охотно, складывая газету и откладывая её на край стола. — Позвольте представиться, коли уж разговор завязался: Борис Викентьевич Снегирёв, помещик здешнего уезда, имею, с позволения сказать, небольшое, но вполне приличное имение верстах в двадцати от города.

— Разумов, Андрей Геннадьевич, — ответил я, слегка наклонив голову. — Главный врач той самой лечебницы, о которой вы, Борис Викентьевич, как раз изволили читать.

Брови его взметнулись вверх с таким неподдельным изумлением, что калач застыл на полпути ко рту.

— Вот как-с! — воскликнул он, даже привстав слегка от неожиданности. — Да неужто сама судьба за один стол нас с вами усадила, доктор? Признаться, не ожидал-с, вот уж чего не ожидал нынче утром, за завтраком-то простым. Думал, в газете прочту одно, а здесь живьём встречу самого сочинителя этих строк — это ж надо, право, какое совпадение приятнейшее.

Он тут же, не дожидаясь приглашения, подхватил свою чашку и тарелку и перебрался за мой стол, усевшись напротив с той радушной непринуждённостью, которая свойственна людям, за всю жизнь не привыкшим чувствовать неловкости от собственной прямоты.

— А скажите, доктор, — начал он, понизив голос и слегка наклонившись через стол, — вот объявление-то ваше, оно ведь, как бы сказать, для деликатных случаев составлено, верно-с? Чтобы без лишнего шума, без того чтобы весь уезд знал, кто да отчего лечится?

— Именно так, — подтвердил я. — Многие расстройства нервного свойства требуют не только лечения, но и, если угодно, некоторой душевной тайны. Не всякий готов, чтобы о его слабости судачили соседи.

— Вот то-то и оно-с, — он удовлетворённо кивнул, принимаясь намазывать маслом новый кусок калача. — У меня, доктор, как раз есть один знакомый, помещик тоже, сосед мой по имению, Фёдор Кузьмич Болотников — человек весьма достойный, служивший прежде, с орденами даже. Да вот беда у него в доме завелась, и беда немалая. Жена его, Прасковья Андреевна, года два уже как не своя сделалась — то плачет без причины целыми днями, то вдруг замкнётся так, что слова не вытянешь, то вовсе из комнаты не выходит неделями, свету белого не видит, с позволения сказать. Доктора местные руками разводят, говорят — хандра, мол, пройдёт сама, как пришла. А оно не проходит, доктор, уж третий год пошёл.

— Это весьма похоже на меланхолию, — заметил я осторожно, уже чувствуя тот знакомый, профессиональный интерес, который всегда просыпался во мне при описании подобных случаев, — но без осмотра самой пациентки судить наверняка было бы неосторожно с моей стороны.

— Вот я и думаю, — продолжал Снегирёв, явно обрадованный моей заинтересованностью, — что надо бы мне Фёдору Кузьмичу про вас рассказать-с, про лечебницу вашу, про объявление это самое. Человек он не бедный, заплатить за лечение жены способен с лихвой, да и огласки, сами понимаете, стыдится — не хочет, чтобы весь уезд знал, что у него в доме, с позволения сказать, не всё ладно. А тут вот оно, то самое, что надобно: и тихо, и прилично, и доктор, изволите видеть, живой, передо мной сидящий, а не просто строчки в газете.

— Буду весьма признателен, Борис Викентьевич, если вы направите его ко мне, — сказал я, стараясь не выдать голосом той радости, какую вызвало во мне это неожиданное предложение. — Уверяю вас, случай его супруги получит самое внимательное и деликатное отношение, на какое я способен.

— Непременно направлю-с, непременно, — закивал Снегирёв с довольным видом человека, устроившего доброе дело, да ещё и за завтраком, между делом, без особых хлопот. — На днях же, как домой вернусь, так прямиком к нему и заеду, расскажу всё как есть. Думаю, он и сам не замедлит к вам съездить, уж больно ему эта беда опостылела, третий год, сами понимаете-с, не шутка.

Мы допили чай, обменявшись ещё несколькими малозначащими фразами о погоде да о состоянии дорог, и, когда Снегирёв наконец простился со мной, пообещав на прощание непременно замолвить за меня доброе словечко перед своим незадачливым соседом.

Я остался за столом один, мысленно подсчитывая эту маленькую, но столь своевременную удачу. Клиент с деньгами, готовый платить за деликатность и тайну, — именно то, в чём так остро нуждалась сейчас лечебница после всех понесённых убытков. Быть может, думал я, допивая остывший чай, не всё ещё было потеряно, и одно случайное знакомство за завтраком могло оказаться куда более ценным подарком судьбы, чем иная, куда более пышно обставленная благодарность.

***

К шести часам вечера небо над городом уже совсем потемнело, и первый, ещё робкий снег, не долетая до земли, таял в воздухе мелкой холодной пылью, оседая на плечах прохожих влажным, быстро исчезающим налётом. Я шёл к дому Стремоухова пешком, нарочно выбрав этот способ вместо извозчика — хотелось не растерять по дороге то хрупкое, тщательно выстроенное за день равновесие духа, которое, как мне казалось, могло пригодиться куда больше, чем лишние десять минут тепла в закрытой пролётке.

Револьвер под сюртуком ощущался непривычной, но странно успокаивающей тяжестью. Я прокручивал в голове весь вчерашний разговор с Воронцовым, повторял себе его слова о притворном неведении, об осторожных, ничего не выдающих ответах, — и всё же с каждым шагом, приближавшим меня к цели, тревога внутри лишь крепла, несмотря ни на какие заготовленные доводы рассудка.

Дом Стремоухова оказался именно таким, каким я его себе и представлял по единственной нашей прежней встрече в стенах лечебницы, — массивным, двухэтажным, с колоннами у парадного крыльца и ровным рядом освещённых окон, за которыми угадывалось то спокойное, устоявшееся богатство, что копится не одним поколением, а передаётся из рук в руки, обрастая по пути всё новыми знакомствами, связями и тайными обязательствами. Лакей, встретивший меня у дверей, принял шинель с той безмолвной, вышколенной почтительностью, что свойственна слугам в домах подобного достатка, и, не произнеся ни единого лишнего слова, повёл меня через просторную, обшитую тёмным деревом переднюю, затем по широкой лестнице наверх, где уже у самой двери кабинета остановился и, слегка поклонившись, отворил створку.

— Доктор Разумов, — произнёс он негромко, впуская меня внутрь.

Кабинет поразил. Высокие, до самого потолка, книжные шкафы с тускло поблёскивающими за стеклом корешками в кожаных переплётах, массивный письменный стол, заваленный бумагами и газетами, и камин, в котором негромко потрескивали дрова, бросая на стены неровные, пляшущие отблески. Пахло здесь дорогим табаком, старой кожей и воском от множества свечей, зажжённых по углам комнаты вместо резавших глаз керосиновых ламп.

Сам хозяин дома стоял у окна, заложив руки за спину. Услышав мои шаги, медленно обернулся.

— Андрей Геннадьевич, голубчик, как я рад, что вы нашли время приехать!

Аполлон Никифорович Стремоухов улыбнулся, широко, открыто, самой располагающей из всех улыбок, какие мне доводилось видеть за последние месяцы, — и шагнул мне навстречу, протягивая руку.

— Андрей Геннадьевич, — произнёс он тем тёплым, бархатистым голосом, каким говорят люди, давно научившиеся вкладывать в самые простые слова ровно столько искренности, сколько требует минута, и ни каплей больше. — Прошу вас, присаживайтесь, будьте как дома. Нам, доктор, предстоит сегодня один очень важный разговор.