Доктор Разумов. Книга 3

Прохоров посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а затем, коротко кивнув, будто принимая окончательное решение, развернулся и направился обратно к карете.

— Эй, — крикнул он кучеру, — подымай его!

Я подошёл ближе и только теперь разглядел сквозь приоткрытую дверцу кареты скорчившуюся на сиденье фигуру — молодого человека, бледного, осунувшегося, в мятом, несвежем сюртуке, крепко, беспробудно спящего тем тяжёлым, нездоровым сном, что бывает лишь после долгого, многодневного запоя.

— Фёдор, Егор! — позвал я, и оба парня, стоявшие неподалёку, тут же подошли, готовые помочь.

Они осторожно, но уверенно подхватили бесчувственного юношу под руки и, перекинув его обмякшее тело себе на плечи, понесли в сторону отдельной, недавно освобождённой палаты, предназначенной как раз для подобных, деликатных случаев.

Прохоров проводил сына тяжёлым, полным застарелой боли взглядом, а затем полез во внутренний карман шубы и извлёк оттуда увесистый, туго набитый кошель.

— Вот, — сказал он, протягивая его мне, — здесь за полгода вперёд, доктор. Коли мало будет — скажете, добавлю, не постою за деньгами. Только прошу вас, — он понизил голос до почти умоляющего шёпота, — чтобы ни одна живая душа не прознала, где он и что с ним. Для всех — в столицу отправлен, учиться наукам каким-то заморским. Хоть бы сам чёрт спрашивал — молчите, доктор, Христом богом прошу.

— Можете быть покойны, Силантий Кузьмич, — сказал я, принимая кошель, вес которого красноречивее любых слов говорил о том, сколь серьёзно этот человек относился к своей просьбе. — Тайна эта останется между нами.

Проводив Прохорова взглядом, пока его карета не скрылась за поворотом дороги, я поспешил в палату, где Фёдор с Егором уже успели устроить бесчувственного юношу на кровати, стянув с него верхнюю одежду и укрыв тёплым одеялом.

Я осмотрел его при свете свечи — бледная, нездоровая желтизна кожи, частый, слабый пульс, поверхностное дыхание с характерным, тяжёлым перегаром. Запущенный, многодневный запой, судя по всему, сопровождавшийся к тому же почти полным отказом от пищи, — организм был истощён, обезвожен, и первым делом следовало поддержать его хоть сколько-нибудь действенным способом, прежде чем приступать к дальнейшему, более долгому лечению самой зависимости.

— Принесите мне тёплой кипячёной воды, — сказал я Фёдору, доставая из саквояжа небольшой деревянный ящичек, где хранились инструменты для подкожных вливаний, — и позовите Анну, если она свободна.

Юноша застонал, не приходя в сознание, когда я осторожно освободил его предплечье от рукава сорочки, обнажая бледную, иссушенную кожу с проступающими синеватыми венами.

Анна подоспела почти сразу, и, увидев моё занятие, молча встала рядом, готовая помочь, — за последние месяцы она успела перенять достаточно, чтобы без лишних объяснений понимать, что от неё требуется.

Я достал небольшой стеклянный сосуд с заранее приготовленным солевым раствором, тщательно протёр горлышко спиртом и, вооружившись тонкой полой канюлей, приступил к введению иглы в вену — медленно, осторожно, нащупывая нужное место кончиками пальцев, прежде чем сделать прокол.

— Держите сосуд повыше, — сказал я Анне, — пусть раствор стекает ровно, без рывков.

Она подняла стеклянную ёмкость над кроватью, а я, присоединив к канюле тонкую резиновую трубку, принялся наблюдать, как слегка подогретая жидкость медленно, каплю за каплей, начинает уходить в вену пациента.

Юноша дёрнулся было при самом проколе, но тут же снова затих, погружённый в тяжёлое, беспамятное забытьё.

— Будет ли он в сознании скоро? — тихо спросила Анна, не отрывая взгляда от медленно убывающего раствора.

— Не сразу, — сказал я, проверяя пульс свободной рукой. — Организм его сейчас слишком истощён, нужно дать ему время восстановиться хотя бы немного, прежде чем заводить разговор о дальнейшем лечении. Пока ограничимся тем, что восполним потерянную жидкость, не позволим телу окончательно ослабеть.

Когда раствор из первого сосуда иссяк, я осторожно извлёк канюлю, прижал к месту прокола небольшой тампон, смоченный спиртом, и, убедившись, что кровотечение остановилось, аккуратно перебинтовал предплечье.

— А это для чего? — спросила Анна, кивая на небольшой стеклянный шприц, который я тем временем вынимал из ящичка.

— Небольшая доза успокоительного, — сказал я, наполняя шприц тщательно отмеренным количеством раствора брома, — чтобы облегчить то тяжёлое, болезненное состояние, в которое он неизбежно впадёт, когда организм начнёт требовать привычного ему яда, а взять его будет неоткуда. Белая горячка, если её не упредить вовремя, может оказаться для него куда опаснее самого похмелья.

Я проверил иглу на свет, ввёл лекарство под кожу. Принялся наблюдать, как юноша, не просыпаясь, издаёт тихий, протяжный вздох, будто и само его измученное тело невольно отзывалось облегчением на эту небольшую, но своевременную помощь.

— Теперь пусть спит, — сказал я, отступая от кровати и укрывая его одеялом повыше. — А мы будем следить за ним по очереди, каждые несколько часов проверять пульс, дыхание, не начнётся ли жар или судороги. Самое трудное, Анна, только начинается — не само вливание, а то, что последует, когда он очнётся и начнёт в полной мере ощущать, чего лишился.

***

Оставшись наконец один в кабинете, я развязал тугой узел на кошеле, оставленном Прохоровым, и принялся пересчитывать содержимое, раскладывая ассигнации аккуратными стопками на столе.

Сумма оказалась внушительной — куда внушительнее, чем я смел надеяться поначалу. Я прикинул в уме: этого хватит, чтобы покрыть жалованье Фёдору и Егору за первый месяц их службы, да ещё останется на изрядную часть зимних запасов — крупу, муку, постное масло, которых так катастрофически не хватало после разрыва с Добролюбовым.

Не решение всех бед разом, но уже немало. Первый, ощутимый, не умозрительный, а вполне реальный, пересчитанный собственными руками результат моего отчаянного замысла с анонимным лечением.

Я как раз заканчивал подсчёт, когда в дверь кабинета постучали, и на пороге показался один из санитаров.

— Андрей Геннадьевич, почтальон приезжал, — сказал он, протягивая мне небольшой, аккуратно запечатанный конверт. — Велел вам лично передать.

Я взял конверт, и сердце моё невольно дрогнуло, едва я разглядел знакомый, твёрдый почерк на лицевой стороне.

Стремоухов.

Я вскрыл письмо со смешанным чувством настороженности и любопытства, что неизменно сопровождало любое упоминание этого человека со времени его памятного визита к Воронцову, и быстро пробежал глазами немногие, тщательно выверенные строки.

«Многоуважаемый Андрей Геннадьевич,

Признаться, не оставляют меня мысли о нашей последней встрече в стенах вашей лечебницы. Полагаю, у меня имеется к вам дело некоторой важности, обсуждать которое в письме я почёл бы неосторожным. Не откажите в любезности встретиться со мною для беседы — время и место, думаю, удобнее было бы обговорить особо, когда получу ваше согласие, но он столь важное, что я бы взял на себя наглость и назначил дату сразу же. К примеру, послезавтра, в 18.00 часов у меня в доме (адрес прилагаю). Дело не терпит излишней огласки, но и промедления, смею заверить, также не терпит.

С неизменным почтением,

А. Н. Стремоухов».

Я перечитал это короткое, но от того не менее тревожное послание ещё раз, пытаясь уловить в скупых, обтекаемых фразах хоть какой-то намёк на истинную цель этого неожиданного приглашения.

«Дело некоторой важности». «Не терпит излишней огласки». «Промедления также не терпит».

Ни единого прямого слова о том, что же на самом деле нужно было от меня этому человеку — благодетелю ли, обернувшемуся вдруг совсем иной, куда более зловещей фигурой, если верить Воронцову, или всё же тому редкому, искреннему союзнику, каким он представился мне поначалу, на балу.

Я держал письмо в руках, чувствуя, как тревога, едва успевшая отступить за эту относительно спокойную неделю, вновь поднимается во мне с новой, удушающей силой.

Согласиться на встречу — значило шагнуть навстречу неизвестности, возможно, прямиком в расставленную ловушку. Отказаться — значило, быть может, упустить последний шанс понять наконец, что за игру ведёт этот человек, и чем она грозит не только Воронцову, но и всей лечебнице, да и мне самому.

Глава 3

Воронцов сидел за тем небольшим столом, который я велел поставить ему несколько дней назад — якобы для чтения, а на деле ради того, чтобы хоть немного разбавить гнетущую неподвижность, в которой он был вынужден пребывать час за часом, день за днём, с тех самых пор, как оказался заперт в стенах лечебницы человеком, которому больше доверял, чем самому себе.

— Михаил Сергеевич, — сказал я, входя и протягивая ему конверт. — Взгляните. Пришло сегодня. От Стремоухова.

Он взял письмо не сразу. Несколько секунд смотрел на него, будто само прикосновение к бумаге, носившей это имя, грозило новой бедой. Потом всё же принял конверт двумя пальцами, по-старчески осторожно, и быстро пробежал глазами. Я видел, как по мере чтения лицо парня бледнело, а пальцы, державшие лист, начинали мелко дрожать — не от холода, в комнате было натоплено, а от того внутреннего озноба, который я уже научился отличать у него от обычной слабости.

— Дело некоторой важности, — прочёл он вслух, почти шёпотом, не поднимая глаз. — Не терпит огласки… промедления также не терпит…

Он замолчал, опустил письмо на стол и несколько долгих секунд сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой — туда, где, кажется, видел не стену своей комнаты, а что-то другое, случившееся много лет назад и до сих пор не отпускавшее его.

— Что скажете? — спросил я, присаживаясь напротив. — Есть здесь что-то понятное именно вам? Какой-то скрытый смысл, который я, по неосведомлённости, пропустил?

— Стиль, — сказал он наконец, тихо. — Вот что здесь главное, доктор, не слова. Эта нарочитая, расчётливая туманность… именно так изъясняются между собой люди, привыкшие вести дела, не доверяя бумаге ничего прямого. Я слышал подобные обороты и прежде, на тех самых собраниях, о которых вам уже рассказывал. Там умели сказать всё, не сказав ничего, что можно было бы потом предъявить как улику.

— Значит, он знает, что я в курсе вашей истории?

— Едва ли. — Воронцов покачал головой, в этом движении была почти механическая, выученная за годы осторожность. — Скорее до сих пор полагает, что вы обычный, ничего не подозревающий врач, в чьей лечебнице случайно оказался нужный ему человек. Думаю, он намерен использовать именно эту вашу предполагаемую неосведомлённость — она для него куда удобнее, чем открытая борьба.

— Для чего же?

Он поднял на меня тяжёлый, измученный взгляд — такой, какой бывает у человека, слишком долго просчитывавшего худшие исходы, чтобы ещё удивляться им.

— Чтобы попросить вас выдать меня, — сказал он глухо. — Под каким-нибудь благовидным предлогом. Скажет, может быть, что я его давний знакомый, попавший сюда по трагическому недоразумению, и что он желает забрать меня для лечения у более опытных столичных специалистов. Или денег предложит — он же не даром взялся опекать лечебницу, доктор, никто просто так не раздаёт милости такому заведению, как наше. Или придумает что-то ещё, столь же правдоподобное на первый взгляд. А как только я окажусь за пределами этих стен, вне вашей защиты…

Он не договорил. Но в глазах его я прочёл всё — ту участь, которая ждала бы его, если бы прежние товарищи наконец дотянулись до него руками, а не одними лишь угрозами через подожжённые стены.

— Тогда я откажусь от встречи, — сказал я твёрдо. — Напишу ответ прямо сейчас, что не намерен с ним видеться вовсе. Сошлюсь на занятость, на дела лечебницы, на что угодно.

— Нет, — возразил Воронцов быстро, вскидывая руку, будто хотел остановить меня. — Нет, доктор, это было бы ошибкой. Откажетесь без объяснений — он тотчас заподозрит неладное. Поймёт, что вам известно больше, чем следовало бы простому, случайному врачу. А заподозрив это, станет куда более опасным противником, уже не ограничивающимся вежливыми, завуалированными письмами.

— Что же вы тогда предлагаете?

— Поезжайте, — сказал он просто.

— Что?! — такой ответ меня, признаюсь, обескуражил.

— Выслушайте его. Притворитесь, что ничего не знаете, что искренне недоумеваете, чем могли заинтересовать столь важного человека. Пусть сам раскроет карты, изложит свою просьбу. А уже тогда вы сможете правдоподобно отказать — сославшись на врачебную этику, на невозможность обсуждать состояние пациента с посторонними лицами, да хоть на что угодно, что не выдаст истинной причины вашей осведомлённости. Или хотя бы выиграете время, а время сейчас дорого — и мне, и вам, и всей лечебнице.

Я задумался, взвешивая этот рискованный, но, пожалуй, единственно разумный в наших обстоятельствах план.

— А если он решится на нечто большее, чем уговоры? — спросил я. — Если попытается силой принудить меня к согласию? Или того хуже — просто устранить неудобного свидетеля?

— Тогда вы, по крайней мере, будете знать, с кем и с чем имеете дело, — ответил Воронцов тихо, и в голосе его прозвучала какая-то совсем не докторская, выстраданная житейская мудрость. — Лучше встретить опасность, видя её лицо, доктор, чем гадать вслепую, откуда она явится в следующий раз. Поверьте человеку, который слишком долго гадал вслепую и дорого за это заплатил.

***

Ночные заморозки, схватившие за последние дни разбитую осенними дождями дорогу, наконец сделали своё дело: земля отвердела настолько, что телега уже не увязала в колеях, как это было ещё неделю назад, когда каждая поездка в город оборачивалась часовой борьбой с грязью. Митрич доложил мне об этом за завтраком, довольный собственной наблюдательностью, и я, не раздумывая, решил воспользоваться случаем.

Письмо Стремоухова лежало в ящике стола заперт на ключ, и назначенная им встреча — завтра, в шесть часов пополудни, в его собственном доме — тяжёлым, почти физически ощутимым грузом давила на мысли, не отпуская ни на минуту. Но до того рискованного шага у меня оставался ещё целый день, и я намеревался распорядиться им с толком.

Уездный исправник Яков Матвеевич Телятников принял меня без особых проволочек, стоило только назваться и упомянуть недавнее судебное дело, о котором, судя по его заинтересованному, слегка оценивающему взгляду, он был уже порядочно наслышан.

— Слушаю вас, доктор, — сказал он, грузно опускаясь в кресло за столом, заваленным бумагами, и указывая мне на стул напротив. — Чем обязан?

Я изложил всё по порядку, стараясь не упустить ни одной важной подробности: пожар, следы керосина у разбитого окна, угрожающую записку, найденную под кустом возле сгоревшей стены, и, наконец, того самого молчаливого «племянника» в сарае крестьянина Фрола из Берёзовки — человека со звонкими, подкованными ботинками, о котором мне рассказала слепая пациентка лечебницы, различавшая людей по одному лишь звуку шагов точнее, чем иной зрячий различает лица.

Телятников слушал внимательно, время от времени делая пометки в лежавшей перед ним потрёпанной тетради, и лицо его, вначале сохранявшее вежливую, почти казённую отстранённость, постепенно становилось всё серьёзнее.

— Записку сохранили? — спросил он, когда я закончил.

— Сохранил. — Я достал из внутреннего кармана сложенный, обгоревший по краю лист и протянул его исправнику.

Он развернул бумагу, вчитался в корявые, выведенные сажей буквы, и тяжёлые брови его сошлись на переносице.

— Серьёзное дело, — сказал он наконец, откладывая записку в сторону. — Угроза убийством, поджог, повлёкший риск для жизни нескольких беспомощных пациентов, — это уже не мелкое хулиганство, доктор, это дело, требующее настоящего розыска, а не отписки для начальства.

— Я полагаю, — сказал я осторожно, — что человек, скрывавшийся в Берёзовке, может быть как-то причастен к случившемуся. Крестьянин Фрол Аникеевич, у которого он гостил под видом племянника, отказался называть его имя — и, по-моему, не из упрямства, а из настоящего, животного страха. Такого, что не позволяет человеку произнести вслух даже самое обычное имя родственника.

— Берёзовка, — повторил Телятников, помечая название в тетради. — Пошлю туда человека, расспросим соседей. Может, кто и видел этого «племянника» подробнее, чем сам хозяин готов рассказать, — в деревне ведь ничего долго не скроешь, доктор, хоть бы и очень хотели. А у вас самого, — он поднял на меня внимательный, оценивающий взгляд, — нет ли каких предположений, кто мог желать вам подобного зла? Враги, недоброжелатели — кто угодно, кто мог бы точить на вас зуб?

Я замялся на мгновение, прикидывая, насколько откровенным мне следует быть. Упомянуть о Воронцове, о заговоре против государя, о всей той невероятной, опасной тайне, что была мне вверена, — означало бы навлечь на лечебницу внимание куда более пристальное и, пожалуй, куда более опасное, чем простое полицейское расследование поджога. Нет, этого права я на себя брать не мог, во всяком случае не здесь и не сейчас.

— Есть один человек, — сказал я осторожно, — чьё недовольство мной хорошо известно всему городу после недавнего судебного разбирательства. Дмитрий Сергеевич Добролюбов. Обвинять его напрямик не стану, улик у меня нет никаких, но умолчать о его имени было бы с моей стороны нечестно.

— Понимаю.

Телятников нахмурился ещё сильнее, и по тому, как он отвёл взгляд, забарабанив пальцами по столешнице, я понял: произнесённое имя отнюдь не обрадовало его перспективой дальнейшего следствия.

— Фигура влиятельная, — сказал он после паузы, тщательно подбирая слова, как человек, уже не раз обжигавшийся на неосторожных обвинениях. — Обвинять такого человека без веских, неопровержимых доказательств было бы неосмотрительно, доктор, да и себе дороже. Да и вряд ли станет он сам марать руки поджогом — при его-то связях на это есть кто угодно, только не он.

— Я и не настаиваю на прямом обвинении, — ответил я. — Прошу лишь заняться розыском того человека, что прятался в Берёзовке. Быть может, именно он, а не высокие покровители за его спиной, и даст ответ на этот вопрос.

Телятников кивнул, захлопывая тетрадь с решительным стуком.

— Хорошо, доктор. Пошлю людей в Берёзовку на днях, разберёмся как следует. А вы, со своей стороны, будьте осторожны. Угрожали однажды — могут решиться и на второй раз, особенно если почуют, что дело движется к разоблачению, а таким людям, как ваш безымянный поджигатель, терять нечего.

Мы попрощались, и я вышел на улицу — туда, где осеннее солнце уже клонилось к крышам, обещая скорые, короткие сумерки.

Прежде чем отправиться в обратный путь, я решил заглянуть в единственную на весь уездный город аптеку — небольшое, но опрятное заведение с латунной вывеской над входом, обещавшей «аптекарские и москательные товары», — в надежде пополнить скудеющие запасы лечебницы хоть чем-то более надёжным, чем те сомнительные, неизвестного происхождения склянки, что доставались мне в наследство от Кляйна и его более чем сомнительной практики.

Провизор, немолодой, сухощавый человек по фамилии Шмидт, встретил меня с той немного чопорной, но вполне доброжелательной обходительностью, какая свойственна людям его ремесла, привыкшим иметь дело с самыми разными, порой весьма взыскательными клиентами.

— Чем могу служить, доктор? — спросил он, окидывая меня внимательным взглядом поверх маленьких круглых очков, сползших, как водится, на самый кончик носа.

Я достал заранее составленный список и принялся называть необходимое, мысленно досадуя на скудость ассортимента, доступного в эту эпоху, — ассортимента, который в прежней моей жизни показался бы почти смехотворным, не будь обстоятельства столь серьёзны.

— Хинин, — сказал я, — сколько у вас найдётся. Бромистый натр, не меньше фунта. Йод, нашатырный спирт, карболовую кислоту для дезинфекции.

Шмидт кивал, записывая заказ своим аккуратным, убористым почерком, и принялся доставать с полок требуемое — стеклянные банки, плотно закупоренные пробками, аптечные пакеты, перевязанные простой бечёвкой.

— Опий у вас в каком виде? — спросил я. — Настойка или сырец?

— И то, и другое найдётся, доктор, — ответил он, — хотя сырца сейчас в весьма ограниченном количестве: последняя партия из Турции задержалась в пути, то ли из-за погоды, то ли из-за таможенных дел, кто ж их разберёт.

— А хлороформ имеется?

Провизор развёл руками с виноватым видом, будто сам был повинен в этой нехватке.

— Увы, не имею, доктор. Приходится заказывать особо, из столицы, а доставка в наши края тянется неделями, а то и месяцами — смотря по погоде да по состоянию дорог, как вот сейчас у нас с вами вышло в обратную сторону.

Я мысленно вздохнул. Арсенал, доступный мне здесь, был удручающе скуден в сравнении с тем, к чему я привык прежде: ни антибиотиков, ни современных анальгетиков, ни толком стандартизированных, точно дозированных препаратов — лишь горстка веществ, известных медицине уже не одно столетие, да шаткая, во многом эмпирическая надежда на их действенность.

— Карболовую кислоту возьму в двойном количестве, — сказал я. — И нашатырного спирта побольше — пригодится при обморочных состояниях, их у нас после пожара случается чаще обычного.

— Может, ещё александрийский лист прихватите? — предложил Шмидт. — Хорошее слабительное средство, многие доктора нынче предпочитают его касторовому маслу — и переносится легче, и действует мягче.

— Возьму, — кивнул я, — и экстракт ромашки тоже, если найдётся свежий.

— Найдётся. — Он достал очередную банку, обтёр пыль с крышки рукавом. — А для нервических расстройств валериановый корень порекомендовать смею, да ещё, быть может, настойку ландыша? Весьма в моде нынче у столичных докторов, говорят, хорошо помогает при сердечных спазмах да бессоннице.

— Возьму и это, — ответил я, мысленно прикидывая, насколько скромным оставался весь этот перечень против того многообразия точных, целенаправленных средств, которыми я когда-то привычно пользовался. Ни антибиотиков от инфекции, способной унести жизнь от простого пореза, ни современных успокоительных для по-настоящему тяжёлых психических кризисов — лишь горстка растительных экстрактов, солей да той безжалостно ограниченной, во многом эмпирической фармакопеи, что оставалась в распоряжении врача этого века. И всё же — лучше такая, чем вовсе никакой.

Когда Шмидт закончил упаковывать заказ, аккуратно перевязав каждую коробку и склянку отдельной бечёвкой и сложив всё в один общий, увесистый свёрток, я расплатился частью тех денег, что оставил у меня купец Прохоров, поблагодарил провизора за хлопоты и вышел на улицу.

Город уже погружался в ранние, короткие осенние сумерки. Фонари ещё не зажгли, и узкие, кривые улочки уездного центра тонули в сизом, промозглом полумраке, разбавленном лишь редкими отсветами из окон лавок, готовившихся закрываться на ночь, да далёким лаем дворовой собаки где-то за углом.

Я направился к телеге, оставленной у коновязи в соседнем переулке, перехватывая свёрток поудобнее. И уже на половине пути вдруг ощутил холодок между лопаток. За последние недели я научился узнавать это чувство безошибочно: не просто тревогу, а тот почти звериный сигнал опасности, которому давно привык доверять больше, чем голосу разума.

Кто-то наблюдал за мной.

Я замедлил шаг, стараясь не выдать тревоги резкой переменой походки, и, не поворачивая головы, скользнул взглядом вдоль улицы краем глаза. У стены полуразрушенного, давно заброшенного сарая на мгновение мелькнула тень — высокая, неподвижная фигура, тотчас метнувшаяся в сторону, стоило мне чуть повернуть голову в её направлении.

Я резко обернулся, уже не скрывая настороженности.

Пусто. Лишь пустая, подёрнутая вечерней дымкой улица — да где-то вдалеке, за углом ближайшего дома, в узком тёмном проулке между складскими пристройками, мелькнул край тёмного плаща и тут же скрылся из виду.

И следом — тот самый, безошибочно узнаваемый звук. Звон подкованных каблуков по мёрзлой, схваченной первым настоящим морозцем брусчатке. Стук-стук. Быстрее, чем прежде. Удаляясь.

Я бросил свёрток с лекарствами прямо на обледеневшую землю, не раздумывая ни секунды, и кинулся следом — через улицу, в тот самый узкий, пропахший гнилью и застарелой сыростью проулок, где только что скрылась тёмная фигура.

— Стойте! — закричал я, хотя и сам понимал всю тщетность этого крика. — Кто вы?! Что вам от меня нужно?!

Проулок оказался длинным, зажатым между двумя глухими, без единого окна стенами, и я бежал по нему, тяжело дыша, скользя на обледеневших, неровных камнях брусчатки, а звон шагов впереди то приближался, то вновь ускользал, отражаясь гулким эхом от каменных стен так, что я уже не мог с уверенностью сказать, с какой стороны он доносится на самом деле — впереди, сбоку или уже позади меня.