Одержимый. Игра без правил

Беру телефон. Саша Марков. Открываю чат. Три сообщения:

Саша Марков: «Привет, мы не знакомы, но я просто хотел написать тебе о том, что то, что сделали в группе, очень низко Ты не заслужила такого».

Саша М: «Не принимай всё близко к сердцу. Люди порой жестоки, но это ничего не говорит о тебе, только о них».

Саша М: «Если тебе тяжело, просто знай, что есть люди, которые поддержат тебя. Ты не одна».

И вот тут — всё. Слёзы хлынут внезапно, неудержимо. Катятся по щекам, падают на рубашку. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не всхлипнуть вслух. Кто он? Почему он это написал? Но дело не в нём. Дело в словах. В том, что где-то там, за пределами моего кошмара, есть человек, который увидел. Который не прошёл мимо. Который сказал: Ты не одна. Это как глоток воздуха после долгого погружения в тёмную воду. Как луч света в кромешной тьме.

Пальцы дрожат, когда я печатаю ответ:

«Привет Спасибо тебе за эти слова. Прям вселяют уверенность в том, что правда не стоит обращать на это внимание. Прям не хватало этого».

Отправляю. И тут же жалею. А вдруг он ответит? А вдруг придётся продолжать разговор? Но он пишет сразу:

Саша М: «Конечно. Я верю, что ты справишься с этим. Не позволяй чужим словам задеть тебя. Ты сильнее этого. Если вдруг захочешь поговорить — я здесь».

Я замираю. Что ответить? Спасибо? Хорошо? Я не знаю. Закрываю чат. Не отвечаю. Потому что если отвечу — придётся признать, что мне нужно это. Что я не справляюсь. Что я слабая.

Переодеваюсь. Медленно. Механически. Каждое движение — как через вязкую массу. Спускаюсь вниз. Мама улыбается. Папа спрашивает, как дела. Я улыбаюсь в ответ.

Всё хорошо.

Но внутри — пустота. И страх. И стыд. И крошечный огонёк надежды, зажжённый незнакомым Сашей Марковым.

Глава 4

Αρτεϻμύ

Сижу в кафе, пальцы ритмично постукивают по столешнице — единственный видимый признак того, что внутри меня медленно закипает ярость. Кофе давно остыл, но я даже не притронулся к нему. Взгляд прикован к экрану телефона, где застыло сообщение от Лики: «Спасибо за поддержку».

Губы растягиваются в холодной усмешке.

Наивная.

Она действительно поверила. Поверила, что в этом мире ещё осталось место для сочувствия. Что кто‑то вроде меня способен на искреннюю жалость. Я медленно прокручиваю в голове каждый этап своего плана — как шахматную партию, где все фигуры уже расставлены, а противник даже не подозревает, что игра идёт не по его правилам.

Она думает, что я протягиваю руку помощи. А я просто накидываю петлю.

Вспоминаю её лицо на той фотографии — растерянное, испуганное. Как она пытается сохранить достоинство, когда мир уже начал рушиться вокруг неё. Это не просто уязвимость. Это возможность. Я чувствую, как внутри разливается тягучее, почти сладостное предвкушение. Как охотник, который видит, что жертва уже зашла в капкан, но ещё не осознала этого. Скоро осознает. Каждый её шаг — это ещё один узел в сети, которую я плету. Каждое слово благодарности — гвоздь в крышку её иллюзорного спокойствия. Она сама отдаёт мне ключи от своих страхов, даже не понимая, что делает. И это… восхитительно.

Экран гаснет, и я резко поднимаю голову. Время. Опять это проклятое время. Вика опаздывает. Внутри что‑то щёлкает — тихо, но необратимо. Как предохранитель, который вот‑вот сорвётся. Я не люблю ждать. Не терплю, когда кто‑то позволяет себе относиться к моему времени как к чему‑то несущественному. Это не просто неуважение. Это вызов. Достаю телефон, набираю её номер. Гудки тянутся, будто издеваясь. Никто не отвечает. Сжимаю аппарат так, что костяшки белеют. Ещё раз. Третий звонок. Пауза.

В голове — чёткая, холодная мысль: если она не ответит сейчас, всё изменится.

Наконец — щелчок. Соединение. Но я не даю ей сказать ни слова.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — голос ровный, почти безэмоциональный. Но за этой маской — раскалённая добела ярость. — Или ты решила, что моё время — это просто мусор, который можно выбрасывать без сожалений?

Молчание. Я жду. Секунды тянутся, как часы.

— Через пять минут будешь здесь, — говорю так тихо, что это звучит страшнее любого крика. — Иначе я уйду. И тогда твои проблемы останутся с тобой. Навсегда.

Отключаюсь. Бросаю телефон на стол. Взгляд снова падает на экран. Там — её фото. Лика. Её глаза. Её страх. Её растерянность. Скоро ты будешь моей. А Вика… Вика — всего лишь инструмент. Временный. Пока она полезна — она существует. Когда перестанет — исчезнет. Так всегда. Так будет.

Спустя десять минут дверь кафе с тихим звоном открывается — она вплывает, небрежно падает на стул напротив. Я даже не поднимаю взгляда от стола. Знаю, что увижу. Медленно поднимаю глаза. Да. Всё как я и думал.

Волосы — в беспорядке, не от ветра, а от чужих рук. Губы — распухшие, будто их терзали часами. Шея в пятнах, которые она тщетно пыталась замазать. Одежда смята, взгляд ещё плывёт от недавнего удовольствия. И она даже не потрудилась извиниться.

Я скрещиваю руки на груди. Голос — ледяной, обманчиво спокойный:

— Ну что, расскажешь, где тебя носило, м?

Она моргает, изображая невинность:

— А что? Опоздала немного…

— Немного? — усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли тепла. — Час, Вика. Целый час я тут сижу, жду тебя. А ты даже не соизволила написать?

Она пожимает плечами, будто это пустяк:

— Прости, не заметила…

— Не заметила? — я наклоняюсь вперёд, голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Или была слишком занята? Может, телефон выпал из рук, когда ты… как бы это сказать… отдыхала?

Её лицо на секунду теряет маску. Попалась.

— Я просто… — начинает она, но я резко обрываю:

— Просто? Что «просто»? Просто забыла о встрече? Просто решила, что моё время ничего не значит? Или просто была слишком увлечена, чтобы вспомнить, что у тебя есть обязательства?

Она молчит. Пальцы нервно теребят край скатерти. Боится. Но ещё не готова сдаться. Я продолжаю, медленно, словно вбивая гвозди:

— Знаешь, что самое мерзкое? Не то, что ты опоздала. Не то, что я ждал. А то, что тебе абсолютно плевать. Ты даже не понимаешь, насколько это унизительно — сидеть тут, как мудак, и гадать, где ты и с кем.

Она наконец поднимает глаза. В них — смесь вины и раздражения:

— Я не специально…

— Конечно не специально, — перебиваю я, голос звучит почти ласково, но за этой мягкостью — сталь. — Ты никогда ничего не делаешь специально. Ты просто живёшь в своём мире, где есть только твои желания, твои удовольствия, твои… партнёры. А остальное — неважно.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я поднимаю руку:

— Нет, послушай. Я дал тебе шанс объясниться. Но ты даже не попыталась. Ты просто пришла, села и думаешь, что всё обойдётся? Что я проглочу это, как всегда?

Её губы дрожат. Она пытается собраться, но я вижу — она на грани. Ещё чуть‑чуть.

— Ладно… — наконец шепчет она. — Да, я была с парнем. Мы… увлеклись. Я потеряла счёт времени. Прости.

Тишина. Я медленно откидываюсь на спинку стула. Вот оно. Правда. И теперь — взрыв.

— Ты, сука, серьёзно?! — голос рвётся наружу, громкий, режущий, как нож. — Ты думаешь, это оправдание?! Потеряла счёт времени?! Ты что, ребёнок, который не умеет, блядь, пользоваться часами?!

Она вздрагивает, отшатывается. Но мне уже не остановить:

— Ты хоть понимаешь, насколько это оскорбительно? Сидеть тут, ждать тебя, как последний лох, пока ты… — я делаю паузу, подбирая слова, но они сами рвутся наружу. — Пока ты трахалась с каким‑то левым мужиком и даже не удосужилась предупредить?!

Её глаза наполняются слезами. Но мне плевать. Она заслужила.

— Я… я не думала, что это так важно… — шепчет она.

— Не думала?! — я резко встаю, стул с грохотом падает назад. — Ты вообще когда‑нибудь думаешь?! Ты хоть раз в жизни задумалась о том, что твои поступки имеют последствия?! Что твоё «не думала» может кого‑то ранить?!

Она молчит. Слёзы катятся по щекам, но я не чувствую жалости. Только ярость.

— Знаешь что? — говорю тихо, почти шёпотом. — Ты не просто опоздала. Ты показала, что для тебя моё время — мусор. Что я — просто фон в твоей жизни.

Делаю шаг к ней, наклоняюсь так, что наши лица оказываются в сантиметре друг от друга:

— И это — самое мерзкое.

Отхожу. Беру куртку. Бросаю на стол купюру:

— Закажи себе что хочешь. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы вести конструктивный разговор. Просто… не вздумай никому сказать, что это ты слила ту фотку. Поняла?

Не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к выходу. На улице телефон разрывается. Достаю его — отец. Десяток сообщений от его «подруги».

Сажусь в машину. Завожу двигатель. Рёв мотора — как крик. Выжимаю газ. 180 км/ч. Внутри всё ещё кипит. Сжимаю руль так, что руки белеют. Как они все легко выводят меня из себя? Резко переключаю передачу. Машина дёргается, выскакивает на встречную. Пусть. В зеркале — моё отражение. Глаза горят. Губы сжаты. Идеально. Именно так я должен выглядеть сегодня вечером. Быстро печатаю Насте: «23:00. Будь готова».

Давлю газ в пол. Машина рвётся вперёд, унося меня прочь от всего этого хаоса. Но ярость остаётся. Она сидит внутри. Ждёт. И я знаю, чувствую: сегодня она найдёт выход.

Глава 5

Λμӄα

Я стою перед зеркалом, и собственное отражение на мгновение заставляет меня замереть. Не узнаю себя — или, наоборот, вижу ту, кем всегда хотела быть.

Платье… Оно будто вторая кожа. Тонкие бретельки почти не ощущаются на плечах, а открытая спина дарит странное чувство — одновременно уязвимости и абсолютной свободы. Ткань скользит по телу, повторяет каждый изгиб, дышит вместе со мной. Глубокий вырез не кричащий, но откровенный — он подчёркивает линию шеи, ключицы, заставляет взгляд задержаться. Провожу ладонью по материалу — прохладный, шелковистый, он отзывается едва заметной дрожью. Это не просто одежда. Это — броня. Моя личная броня на сегодняшний вечер. Макияж едва заметен — лишь лёгкий акцент на глазах, чуть больше объёма на ресницах. Ничего искусственного, ничего фальшивого. Высокий хвост открывает лицо, делает взгляд пронзительнее, ярче. В нём — вызов. В нём — я.

«Ты прекрасна», — шепчу своему отражению. И впервые за долгое время верю в это безоговорочно.

Беру телефон. Камера. Ракурс. Вспышка. Фото готово. Выбираю музыку — долго, тщательно. Хочется, чтобы каждая деталь была идеальной. Pussykiller «За закатами». Да, это то, что нужно. Загружаю историю. Лайки сыплются один за другим. Сообщения от друзей: брат, Аня, одногруппники. Все в восторге. Конечно, в нашем потоке я — та самая девушка, на которую оборачиваются. Но это ничего не значит. Ни один из них не вызывает во мне того трепета, который должна пробуждать настоящая симпатия.

Матвей Климов — единственное исключение. Но и там всё сложно. Он словно магнит для девушек, но сам остаётся равнодушным. Мы иногда играем в «пару» — помогаем друг другу выпутаться из неловких ситуаций. Но дальше игры дело не заходит.

Двадцать один год. А я всё ещё… невинна. Не в физическом смысле — хотя и в нём тоже. В другом. В том, как я смотрю на мир, как боюсь сделать шаг за черту, как не решаюсь нарушить правила, которые сама же и придумала. Кирилл, мой брат, никогда не заморачивался правилами. Тусовки, гонки на машинах, ночные приключения — его стихия. Даже в обезьянник попадал. Но при этом вырос настоящим мужчиной: ВДВ, ФСБ. Удивительно, как из такого хулигана получился человек, которым можно гордиться.

Смотрю на часы — пора. Ещё раз окидываю взглядом отражение. Улыбаюсь. Выхожу из комнаты.

Внизу — мама и папа. Их вид заставляет сердце сжиматься от нежности. Вот она — настоящая любовь. Без масок, без игр. Они смотрят друг на друга так, как я мечтаю, чтобы когда‑нибудь смотрели на меня.

— Как же красиво вы смотритесь вместе, — говорю я, и голос дрожит от переполняющих чувств.

Они оборачиваются синхронно, будто репетировали это годами. Улыбки — тёплые, родные. Папа подходит, целует в макушку.

— Ты выглядишь прекрасно, солнышко. Все взгляды будут обращены только на тебя. Держи голову всегда поднятой. Не давай им заставить тебя краснеть, — его слова звучат как напутствие, как благословение.

Мы выходим из дома. Садимся в машину. Дорога в ресторан кажется бесконечной. В голове — хаос из мыслей, а тело… тело подаёт странные сигналы. Мурашки бегут по рукам, дыхание чуть сбивается, сердце бьётся чаще, чем должно. Я пытаюсь успокоить себя: «Это просто нервы. Просто обычный вечер». Но где‑то глубоко внутри зреет уверенность: сегодня всё будет иначе. Сегодня что‑то изменится.

Глава 6

Αρτεϻμύ

Приехав в этот пафосный ресторан, я сразу понял: очередное сборище городской «элиты». Какой‑то Максим Сергеевич, близкий друг отца, зачем‑то созвал весь этот зоопарк. Причины? Да плевать мне. Наверняка очередная показуха — то ли повод похвастаться связями, то ли способ втереть кому‑то очередную аферу под видом «выгодного партнёрства».

Направляюсь прямиком в бар. Заказываю виски со льдом. Пью, не торопясь, сквозь зубы, будто пытаюсь смыть привкус этого места. За рулём? Да, конечно. Как будто я впервые. Меня это не колышет. Здесь всё — фарс. Каждый вздох, каждый взгляд, каждое слово.

Окидываю зал взглядом — и тошнота подкатывает к горлу. Это не банкет. Это выставка тщеславия.

Эти «бизнесмены», «инвесторы», «влиятельные персоны» — просто стая павлинов, распушивших хвосты. Они не разговаривают — они меряются. Чьи часы дороже. Чей костюм сшит на заказ у какого‑то там «эксклюзивного портного». Чья яхта длиннее. Чьи связи «покруче». Они бросают в воздух бренды, как фишки в казино, будто это что‑то доказывает. Будто если назвать вслух «Ролекс», «Феррари» или «Пентхаус в Монако» — это сделает их хоть на грамм значимее.

А их спутницы… О, эти «дамы высшего общества» — просто живые витрины.

Нарощенные волосы, накачанные губы, вставленные сиськи, наращённые ногти, приклеенные ресницы — всё куплено, всё фальшивое. Каждая из них — как дорогая игрушка, которую выставили напоказ. Они здесь не для разговоров о «крипте», «рынках» или «инвестициях». Они — аксессуары. Такие же, как часы на запястье, как ключи от «Ламборгини», как бутылка «Кристалла» на столе, которую никто не пьёт, но которая обязана быть.

Их интерес — не люди. Их интерес — цифры. Им неважно, кто рядом. Важно, сколько он может потратить. Новый браслет? Операция на грудь? Поездка на Мальдивы? Всё это — их валюта. Их мотивация. Их смысл.

Я смотрю на это всё и чувствую, как внутри закипает ярость. Не праведная, нет. Грязная, тяжёлая, почти животная. Потому что я вижу правду. За всеми этими дорогими костюмами — пустота. За всеми этими улыбками — расчёт. За всеми этими «важными разговорами» — ложь. Они думают, что они — вершина. Что они — избранные. Что их деньги делают их богами. Но они — никто. Просто пыль. Пыль, которую легко стереть с лица земли. И самое мерзкое — они даже не понимают, насколько жалкие. Настолько слепые в своём тщеславии, что считают себя королями.

Я делаю ещё глоток виски. Холодный, горький. Как правда. Как этот вечер. Плевать. Пусть играют в свои игры. Я здесь не для этого. Я здесь, чтобы наблюдать. И ждать. Когда всё это рухнет.

Я стоял у края бара, крутя в руках бокал с виски, и в который раз проклинал тот миг, когда согласился сюда притащиться. Уже прикидывал, как бы по‑тихому слинять, но тут ко мне скользнула она — высокая, тощая, с лицом, вылитым по единому шаблону «идеальной куколки».

— Ты здесь один? — пропела она, растягивая гласные, будто мёд из горла выдавливала. Глаза — ленивые, оценивающие — прошлись по мне сверху вниз, словно сканировали: «Сколько стою? Каков потенциал?»

— Допустим, — бросил я без тени интереса, делая глоток. Виски обжёг горло — единственное настоящее ощущение за весь этот фарс.

Она придвинулась ближе, «случайно» коснувшись моей руки. От неё несло духами — дорогими, но удушающими, будто в парфюмерный магазин вломился.

— Ты слишком сексуальный в этой чёрной рубашке… Меня такое заводит. Может, после банкета найдём место потише? Я знаю одно очень… уединённое местечко, — она растянула губы в улыбке, отработанной до блеска. Наверняка этот номер срабатывал сотни раз — на тех, кто клюёт на глянец и пустые обещания.

Я медленно смерил её взглядом — от лакированных ногтей до шпилек, от накачанных губ до выреза, где не осталось места для фантазии. Всё как под копирку: гладкая кожа, искусственные изгибы, глаза без искры. Очередная кукла с ценником вместо души.

Внутри шевельнулось что‑то вроде злорадного удовольствия. Вот оно. То, что я ненавижу больше всего. Я выдохнул, не скрывая раздражения, и бросил холодно, чётко, чтобы дошло:

— Слушай, шла бы ты на хрен. Неинтересно.

Её улыбка дрогнула, как треснувшее зеркало. Видимо, такой ответ в её сценарии не значился.

— Что? — голос сразу потерял сиропность. — Ну почему же? — она попыталась вернуть кокетство, медленно проводя ногтем по запястью. — Мы могли бы… приятно провести время.

Я развернулся к ней полностью, глядя прямо в эти пустые, нарисованные глаза.

— Повторюсь, — выдохнул с тяжёлым презрением, — мне вообще похер, что у тебя в голове. Я не собираюсь трахать первую встречную, у которой вместо характера — только ценник. Так что, будь добра, иди найди себе какого‑нибудь кошелька поинтереснее. Тут их дохрена — выбирай любого.

Её лицо перекосилось. Губы дёрнулись — то ли от злости, то ли от шока. Видимо, с таким отпором она сталкивалась нечасто. В её мире мужчины обычно растекались лужицей от одного взмаха ресниц.

— Ты хам, — процедила она, теряя весь свой фальшивый лоск.

Я усмехнулся — медленно, с наслаждением.

— А ты шлюха, — бросил ровно, без эмоций. — Так что, давай не будем притворяться, что нас это удивляет.

Развернулся обратно к бару, больше не глядя на неё. Несколько секунд она стояла, будто пытаясь найти слова, которые не рассыпались бы в прах. Потом резко развернулась и пошла прочь — каблуки цокали по мраморному полу, словно отбивали такт её унижения. Я допил виски, чувствуя, как по губам скользит ухмылка. Хоть что‑то искреннее за весь этот вечер.

Внутри разливалось тёплое, почти приятное чувство — как после хорошего удара в челюсть. Я знал, что она сейчас где‑то там, за моей спиной, пытается собрать осколки своего самолюбия. Пытается понять, как так вышло, что её «очарование» не сработало. Пусть думает. Пусть злится. Пусть ищет другого. Мне было в кайф. Потому что я ненавидел их всех — этих охотниц за кошельками, этих кукол с пустыми глазами и готовыми улыбками. Ненавидел их фальшь, их расчётливость, их уверенность, что мир крутится вокруг их надутых губ и накладных ресниц. И видеть, как одна из них получает по заслугам — это было почти искусством.

Я поставил пустой бокал на стойку и подумал: ещё один вечер, ещё одна маска сорвана. И это, пожалуй, стоило того, чтобы задержаться..

Я вышел на улицу, достал сигарету и прикурил. Дым медленно поплыл в промозглом воздухе — единственный признак жизни в этом мёртвом, фальшивом вечере. Вдохнул глубже, пытаясь смыть с себя приторный запах дорогих духов и лживых улыбок.

Вдруг за спиной — тяжёлые, резкие шаги. Даже не надо оборачиваться: знаю, кто это. Но я не спешу. Пусть понервничает. Пусть почувствует, как закипает кровь, пока я тут спокойно курю, будто его ярости для меня — не больше, чем комариного писка.

— Ты охренел, что ли?! — голос отца рвёт тишину, как наждак по нервам.

Медленно выдыхаю дым. Лениво поворачиваюсь.

Отец — как разъярённый бык: лицо багровое, челюсти сжаты так, что, кажется, зубы вот‑вот раскрошатся. Глаза горят — не от праведного гнева, а от бессильной злобы. Он уже проиграл, просто ещё не понял этого.

— Что ты опять несёшь? — бросаю равнодушно, стряхивая пепел. — У тебя что, других поводов для истерики нет?

— Ты, сука, понимаешь, как ты только что опозорил себя?! Опозорил меня?! — он шагает ближе, тычет пальцем мне в грудь, будто хочет пробить дыру. — Ты, блядь, понимаешь, с кем ты только что так разговаривал?!

Я усмехаюсь. Медленно, с наслаждением. Потому что это — именно то, чего я ждал.

— С силиконовой шлюхой, которая пыталась впарить мне своё «уединение»? Да, в курсе. И что?

Отец дёргается, будто я ударил его. В глазах — смесь ярости и недоумения. Он не привык к тому, чтобы его «авторитет» размазывали по стенке так легко.

— Ты совсем тронулся?! Это, между прочим, женщина, а ты как с ней говорил?!

— А мне должно быть не похер? — прищуриваюсь, глядя ему прямо в глаза. — Может, мне перед ней извиниться? Купить ей цветы? Или, блядь, деньги на карту скинуть за моральную травму?

Его кулаки сжимаются. Я вижу, как он борется с собой — хочет ударить. Но не может. Потому что знает: если ударит, я отвечу. И тогда этот фарс превратится в настоящую бойню.

— Ты ведёшь себя как больной ублюдок. С тобой вообще разговаривать невозможно! — шипит он, но в голосе уже не гнев, а бессильная ярость.

Я лишь усмехаюсь. Холодно. Презрительно.

— А мне с тобой классно, конечно. Прям праздник каждый раз. Что ты ко мне пристал, а? Что ты хочешь? Чтобы я с этой бабой поехал, чтоб ты потом мог своим корешам рассказывать, как твой сынок подхватил золотую пиявку?

Отец резко машет рукой, будто пытается отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

— Да иди ты нахер, Артемий.

— Сам туда иди, — ухмыляюсь, делаю последнюю затяжку и бросаю окурок на землю. Раздавливаю его каблуком — медленно, с удовольствием.

Мы смотрим друг на друга. Несколько долгих секунд. Его взгляд — тяжёлый, полный ненависти и разочарования. Он ненавидит меня не за то, что я сказал. А за то, что я не боюсь. За то, что не сгибаюсь под его давлением. За то, что вижу его насквозь — жалкого, пустого, зависимого от чужого мнения. Мой взгляд — спокойный. Даже скучающий. Потому что для меня он — не угроза. Он — просто шум. Фон.

— Ты позоришь меня, блядь. Всегда был конченым, неблагодарным ублюдком, но это уже перебор. — цедит он сквозь зубы, резко разворачиваясь.

— Да мне, если честно, плевать, — бросаю ему в спину.

Он уходит. Широкими, резкими шагами, будто пытается убежать от самого себя. От того, что я только что показал ему: он — не царь, не авторитет. Он — просто старик, который боится, что его мир рухнет. А я стою. Смотрю ему вслед. И чувствую, как внутри разливается холодное, почти приятное удовлетворение.

Вот так. Ещё один раунд — мой.

Достаю телефон. Пишу Насте: «Скоро буду. Жди меня». Не собираюсь больше тратить время на этот гнилой вечер. С меня хватило. Хочу только одного: чтобы всё было по‑настоящему. Чтобы не было фальши, не было масок, не было этих бесконечных игр. Настя в этом плане идеальна. Мне плевать на неё. Но потрахаться с кем‑то после всего этого абсурда — звучит как план.

Я швыряю купюры на барную стойку — даже не считаю, сколько. Уже делаю шаг к выходу, но вдруг всё вокруг замирает. Бармен застыл с бутылкой в руке, музыка приглушилась до едва уловимого пульса, а взгляды всех в зале — словно магнитом — прикованы к одной точке.

Я поворачиваю голову. И мир перестаёт существовать.

Лика.

Блядь.

Что она тут делает?

Удар по нервам — такой, что перехватывает дыхание. Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. В груди вспыхивает огонь, растекается по венам, сковывает горло. Это не просто желание. Это одержимость. Чистая, необузданная, пожирающая.

Она входит — и зал превращается в сцену, на которой только она. Приглушённый свет гаснет, а она оказывается в центре, окутанная тёплым золотым сиянием люстр. Как в кино. Как в грёзах, которые я гоню прочь, но они возвращаются снова и снова. Длинное чёрное платье на тонких бретелях скользит по её телу, будто живая тень. Оно не кричит о себе — оно шепчет. Подчёркивает каждый изгиб, каждую линию, не оставляя места воображению, но заставляя его работать на полную мощность. Высокий хвост открывает шею — такую тонкую, такую уязвимую. Ключицы, словно выточенные из мрамора, мягкие очертания плеч… Её макияж — почти незаметный. Ни грамма фальши. Ни капли силикона, ни грамма дешёвой показухи, которой пропитан этот зал. Только она. Настоящая. Живая. Совершенная. Я чувствую, как жар разливается по телу — от груди к животу, к паху. Кровь стучит в ушах, заглушая всё остальное. Она двигается — медленно, грациозно, будто не касается пола. Её глаза скользят по залу с лёгким, почти безразличным интересом. Ей плевать на эти фальшивые улыбки, на оценивающие взгляды, на деньги, которые здесь решают всё. Она здесь — но не здесь. В своём мире. В мире, куда мне хочется ворваться, схватить её и утащить за собой.