Одержимый. Игра без правил

— Почему ты сразу не сказала?

Я усмехнулась. Горько.

— Потому что ты бы пришёл в этот университет и устроил там массовое убийство.

— Звучит как неплохой план.

Вот теперь я всё-таки улыбнулась. Слабо. Почти по-настоящему. И это, кажется, немного его успокоило. Но не до конца. Никогда не до конца. Он сделал шаг ближе.

— Лика, если действительно только это — хорошо. Мы разберёмся.

Я кивнула. Молча. Потому что если бы попыталась заговорить, снова бы расплакалась. Он коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову. Как в детстве.

— А если ты мне врёшь.

Я замерла. Кирилл смотрел прямо в глаза. Спокойно. Жёстко. По-братски страшно.

— Я всё равно узнаю.

Сердце пропустило удар. Я знала. Конечно, узнает. Рано или поздно. Но не сегодня. Только не сегодня. Я натянуто улыбнулась.

— Какой ты всё-таки зануда.

Он хмыкнул.

— А ты всё такая же плохая актриса.

И, наклонившись, коротко поцеловал меня в макушку. Тепло. По-настоящему.

Домом.

— Поспи хоть немного, катастрофа.

Он ушёл вниз, а я осталась стоять в дверях, слушая его шаги. Пока они не стихли. Пока дом снова не погрузился в тишину. И только тогда посмотрела на телефон. На последнее сообщение.

Только попробуй, Кошка.

Я медленно села на пол прямо у двери. Обняла колени. И впервые честно призналась себе: я не контролирую уже ничего.

Прошло почти полторы недели. Десять дней.

Десять чёртовых дней тишины, которая давила сильнее любых угроз. Он не писал. Не звонил. Не появлялся. Никаких новых фотографий. Никаких сообщений. Никаких анонимных аккаунтов. Никаких «Кошка». И именно это было самым страшным. Потому что Артемий не из тех, кто исчезает. Он не отпускает. Не забывает. Не передумывает. Он просто ждёт. И это ожидание медленно сводило меня с ума.

Я плохо спала. Почти не ела. Начала вздрагивать от любого незнакомого номера, от каждого взгляда на улице, от любого мужского силуэта со спины. Даже дома стало тяжело дышать. Мама слишком внимательно смотрела. Отец слишком часто спрашивал:

— Всё нормально?

Кирилл слишком часто писал. А это значило — он что-то чувствует. Все чувствовали. Кроме одного человека, которого я пыталась держать как можно дальше.

Матвей.

Но, конечно, это было невозможно.

— Ты вообще слышишь меня?

Я вздрогнула и подняла голову. Мы сидели в кафе возле университета, и за последние десять минут я, кажется, не услышала ни одного его слова. Матвей откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто уже устал от моего вранья.

— Конечно, слышу.

— Тогда повтори, что я сказал.

Я молчала. Он усмехнулся. Коротко. Без веселья.

— Вот именно.

Я устало потерла висок.

— Матвей, пожалуйста, не начинай.

— Не начинай? — он наклонился вперёд. — Лика, ты выглядишь так, будто тебя неделю держали в подвале, а я не должен начинать?

— Не драматизируй.

— А ты перестань делать из меня идиота.

Это прозвучало жёстче, чем обычно. Я подняла на него взгляд.

— Я не делаю.

— Правда? Тогда почему каждый раз, когда я спрашиваю, что с тобой, ты врёшь мне в лицо?

Я сжала чашку крепче.

— Потому что это не твоё дело.

Он замер. На секунду. А потом тихо переспросил:

— Не моё?

Я уже понимала, что зашла не туда. Но остановиться не могла. Потому что усталость, страх и злость — ужасный коктейль.

— Да, Матвей. Не твоё. Не всё в моей жизни должно проходить через твой личный допрос.

Он медленно кивнул. Очень спокойно. Слишком спокойно.

— Понял. То есть, когда тебе удобно — я нужен. Когда неудобно — иди нахрен, да?

— Не переворачивай.

— А как мне это понимать?

Его голос стал ниже. Опаснее.

— Я таскаюсь за тобой, потому что вижу, что что-то не так. Я пытаюсь помочь, а ты смотришь мне в глаза и врёшь. Снова. И снова. И снова.

Я резко поставила чашку на стол.

— Потому что я не просила меня спасать!

Несколько человек за соседними столиками обернулись. Плевать. Матвей смотрел на меня так, будто я только что ударила его.

— Вот оно что.

— Не начинай строить из себя жертву.

— Жертву? — он усмехнулся. — Нет, Лика. Жертва здесь явно не я.

Я встала резко. Стул с неприятным звуком отъехал назад.

— Знаешь что? Если тебе так тяжело рядом со мной — не надо. Никто не заставляет.

— А если проблема не во мне?

Я замерла. Он тоже поднялся. Смотрел прямо. Жёстко.

— Это он?

Сердце ударилось о рёбра. Я ничего не сказала. Матвей сделал шаг ближе.

— Это опять Артемий?

— Не впутывай его сюда.

— Значит, всё-таки он.

— Матвей—

— Ты серьёзно думаешь, что я не вижу? После того вечера ты будто живёшь с ножом у горла.

— Хватит.

— Он что-то сделал?

— Хватит!

Почти крик. Почти срыв. Я видела, как у него заходили желваки.

— Ты ещё его защищаешь?

Вот это ударило. Сильно. Я подошла ближе.

— Не смей говорить так, будто ты что-то понимаешь.

— Тогда объясни!

— Я не обязана! Тебе тем более!

Тишина. Острая. Режущая. И потом он тихо, почти зло:

— Иногда мне кажется, что ты сама бежишь в этот пожар, а потом удивляешься, почему горишь. Идиотка.

Я застыла. Потому что это было больно. Потому что это было почти правдой. И именно поэтому я не смогла это простить.

— Пошёл к чёрту, Матвей. Серьёзно говорю, не смей приближаться ко мне.

Я схватила сумку и вышла раньше, чем он успел что-то ответить. Просто ушла. На улицу. В холодный воздух. В дрожащие руки. В ощущение, что внутри снова всё разваливается.

Я шла быстро, почти не разбирая дороги, злая, уставшая, пустая. Телефон завибрировал в кармане. Я остановилась не сразу. Почему-то уже зная, что увижу. Экран загорелся.

Неизвестный номер.

Одно сообщение.

Короткое.

Спокойное.

От этого ещё страшнее.

«Надеюсь, Кошка, ты набралась сил для следующей игры».

Я перестала дышать. Люди проходили мимо. Машины ехали. Где-то смеялись. Мир продолжал жить. А я стояла посреди улицы, глядя в экран, и понимала только одно: Он никуда не исчезал. Он просто ждал. И теперь снова мой ход.

Αρτεϻμύ

Я не исчезал. Я просто перестал шуметь.

Тишина — самый точный инструмент давления. Сначала человек ждёт. Потом — начинает бояться. Потом — придумывает хуже, чем есть на самом деле. И ломается сам.

Полторы недели — идеальный срок. Достаточно, чтобы страх начал работать за меня. Чтобы ожидание стало ядом, который человек вводит себе сам. Лика делала половину работы. И делала это красиво.

Я люблю паузы. Не удары. Не крики. А именно паузы. Когда ты не знаешь, где я — но знаешь, что я есть. Я не писал ей. Ни разу. Даже когда тянуло. Особенно когда тянуло. Импульс — слабость. Я давно вырезал из себя всё, что делает человека удобным.

Я наблюдал. Не постоянно — это дешёвка. Точечно.

Университет. Маршрут. Кафе по утрам. Окна её квартиры. Не потому что не мог без неё. Потому что хотел видеть эффект. Как меняется походка — осторожнее. Как она оглядывается — чаще. Как держит телефон — будто он может защитить.

Страх делает людей настоящими. Снимает всё лишнее. И вот тогда — они интересны.

Телефон я нашёл почти сразу после парка. Даже не искал — просто знал, куда смотреть. Люди в панике предсказуемы. Поднял. Тёплый. С её отпечатками. С её дыханием на стекле. В тот момент вопроса «вернуть» не было. Был другой.

Контроль.

Телефон — это не вещь. Это доступ. Я не копался в нём, как дешёвый вор. Включил. Проверил. Понял, что нужно. Выключил.

Содержимое — вторично.

Возможность — важнее.

Пустота ломает сильнее слов. Но знаешь, что важно? Она поняла. Поняла, что я могу больше, чем она представляет. Вернул через курьера. Без подписи. Без объяснений. Лишь небольшая записка.

Зачем?

Не ради жеста. Не ради игры. Я просто хотел закрепить мысль: ты никуда не уйдёшь, я тебя не отпускал.

С братом всё было проще. Я не был в её комнате. Мне это не нужно. Она пропала резко. Свет в квартире горел дольше. Машина отца — на месте. Потом ещё одна. Чистая. Служебная. Я видел такие. Дальше — тишина. Без криков. Значит, разговор. Закрытый. Значит — она не одна. Этого достаточно.

Я написал:

«Брату расскажешь про нас, Лика?».

Не потому что знал. Потому что понимал. Я был уверен, что она выберет молчание и ложь. И самое забавное? Она выберет это не потому что, боится меня, а потому что не хочет разрушать свою идеальную картинку.

Семью.

Брата.

Себя.

Я лишь дал ей шанс солгать, и она им беспрекословно воспользуется. Десять дней я держал дистанцию. Дрался. Выигрывал. Иногда специально пропускал удары. Проверял границы. Боль — это тоже инструмент. Денис пытался говорить. Я слушал. Это бесит сильнее, чем если бы я орал.

Иногда возвращаются воспоминания.

Мне было шестнадцать.

Отец стоял надо мной — идеальный костюм, идеальный голос, идеальное презрение.

— Ты позоришь семью.

Он не кричал. Он никогда не кричал. Он делал хуже — говорил спокойно.

Фотографии той драки разлетелись по школе на следующий день. Я сразу понял, кто это сделал.

— Я защитил репутацию семьи, — сказал он.— Ты должен быть благодарен.

Вот тогда всё встало на место.

Доверие — слабость.

Благодарность — ловушка.

Контроль — единственное, что имеет значение.

Он учил скрывать эмоции. Я научился их убивать. Он давил статусом. Я давлю неопределённостью. Он играл по правилам. Я их не признаю. Я не стал им. Я стал хуже.

Лика не ломалась сразу. Но и не уходила. Застревала. Между страхом и притяжением. Между «бежать» и «остаться». Такие — самые ценные. Сообщение я отправил в момент, когда она почти успокоилась. Это важно. Сначала дать выдохнуть.

Потом — затянуть.

«Надеюсь, Кошка, ты набралась сил для следующей игры».

Я посмотрел на экран секунду. Убрал телефон. Без эмоций. Просто следующий ход. Это не игра. Это процесс. Я почти видел эту картину. Как она держит телефон. Как сначала не откроет, а потом увидит и... застынет. Я чувствовал её.

Она думает, что это был конец? Ну нет, Кошка, это ещё даже не начало. Это момент, когда ты начинаешь принимать и понимать правила. И самое важное? Я до сих пор к тебе не прикоснулся. Ни разу. А ты уже не спишь и дергаешься.

Возвращаюсь вновь к окружению вокруг. Музыка бьёт по рёбрам. Свет рвётся кусками — красный, синий, снова темнота. Запах алкоголя, пота и дешёвых духов. Мы сидим в полутени. Денис крутит стакан, но почти не пьёт. Я — наоборот. Он долго молчит. Слишком долго. Потом всё-таки:

— Слушай, — он наклоняется ближе, чтобы перекричать музыку. — Могу задать вопрос?

Я даже не посмотрел на него.

— Ты уже задал.

— Почему «Кошка»?

Я даже не сразу понимаю, о чём он.

— В смысле?

— В прямом, блядь, — он раздражённо выдыхает. — Почему не Лика? Не имя. Почему ты её так называешь?

Я усмехаюсь. Медленно. Лениво.

— Потому что мне так удобно.

— Не ври, — отрезает он. — Ты всё делаешь с каким-то смыслом. Это не просто слово.

Вот тут я уже смотрю на него. Прямо. Без улыбки.

— Конечно, не просто.

Он напрягается.

— Тогда что?

Я делаю глоток, ставлю стакан, наклоняюсь к нему чуть ближе.

— Это не прозвище.

— А что тогда?

Пауза.

— Метка.

Он хмурится.

— Какая ещё нахер метка?

Я чуть склоняю голову, будто объясняю очевидное идиоту.

— Ты когда человека по имени зовёшь — ты с ним на равных.

— Ага — медленно тянет Денис.

— А когда даёшь своё имя — я усмехаюсь уголком губ, — ты его переписываешь.

Он замирает.

— Переписываешь?

— Угу.

Я откидываюсь назад, лениво провожу языком по зубам.

— «Лика» — это она сама, это то, что ей дали. «Кошка» — это то, чем она стала рядом со мной.

Денис уставился. Я пожал плечами.

— Она может делать вид, что у неё есть выбор, что она сама решает с кем быть, как жить и что чувствовать.

Денис резко выдыхает.

— Ты сейчас серьёзно?

Я пожимаю плечами.

— Она отзывается?

Он молчит. Я смотрю на него и добиваю:

— Отзывается.

Тишина между нами на секунду становится громче музыки.

— Это больная херня, Артём, — тихо говорит он. — Ты в курсе?

Я усмехаюсь.

— Нет. Это рабочая херня.

Он качает головой.

— Ты её ломаешь.

Я смотрю на танцпол. На людей. На хаос. И спокойно:

— Я её собираю.

— Да ты, — он запинается, злится. — Ты вообще слышишь себя?

Я снова перевожу взгляд на него. Спокойно. Холодно.

— Денис.

Он замолкает.

— Она уже не реагирует на «Лика» так, как раньше.

Пауза.

— А на «Кошка» — реагирует сразу.

Он смотрит на меня так, будто впервые видит.

— Ты понимаешь, что это значит?

Я наклоняюсь ближе. Почти к самому его лицу.

— Это значит, что внутри неё уже есть место, где она не совсем она.

Тишина. Даже музыка будто отступает. Денис сжимает челюсть. Проводит рукой по затылку — жест нервный, непривычный для него.

— Ты конченый.

Я улыбаюсь.

— Возможно.

Берусь за стакан, делаю глоток. И спокойно, почти лениво:

— Зато эффективный.

Он резко откидывается назад.

— И что дальше? Ты её полностью сотрёшь?

Я смотрю на него секунду. Потом — лёгкая усмешка.

— Нет.

Пауза.

— Я посмотрю, сколько от неё останется.

Денис молчит. Его взгляд скользит по моему лицу — задержался на глазах, скользнул по губам, будто пытается найти там что? Слабость? Ошибку? Признак того, что я шучу? Но ничего не находит. В этот момент он понимает: я не шучу. И никогда не шутил.

Его пальцы сжимают край стакана чуть сильнее. Он отворачивается к танцполу, но я вижу, как дёргается его кадык. А потом, почти шёпотом, себе под нос:

—... а если ты и меня так когда-нибудь перепишешь?

Я не отвечаю. Просто улыбаюсь. Медленно.

Музыка снова бьёт по рёбрам. Свет рвётся кусками. А Денис впервые смотрит на меня не как на друга. А как на того, кто может переписать и его.

Первая ошибка — давить в лоб. Крик. Угроза. Страх. Это работает. Но недолго.

Лика выдерживала. Не полностью. Но достаточно. Но она закрылась. А значит — я потерял прямой доступ. Давить дальше — глупо. Сильнее нажмёшь — она либо исчезнет, либо побежит за защитой. Мне не нужно ни то, ни другое. Мне нужно, чтобы она осталась. Рядом. Но уже не совсем собой.

Люди никогда не ломаются в одиночку. Они держатся за других. Всегда есть кто-то, через кого они дышат. У неё это — Аня. Голос, который говорит: «всё нормально». Забери этот голос — и всё остальное рушится само. Но если тронуть напрямую, Лика встанет на защиту. А значит — снова сопротивление. Поэтому я не трогаю. Я захожу. Стану тем, кому Аня доверяет. Тем, кого она сама начнёт оправдывать. И в какой-то момент она приведёт меня к Лике. Сама. Без подсказок. Без давления. И вот тогда начинается не страх. Не боль. Не крик.

Сомнение.

Когда одна говорит:

«Он опасен».

А вторая отвечает:

«Ты преувеличиваешь».

Вот это — точка. Где человек остаётся один. Даже если рядом кто-то есть. По-настоящему один. И самое удобное? Я ничего не отнимаю. Они делают это сами. Добровольно. С улыбкой. Настоящая власть — это не когда тебя боятся. Не когда тебя слушаются. Не когда перед тобой склоняются. А когда тебя защищают.

И даже не понимают, что делают это за тебя. Что уже играют по твоим правилам. Что уже на твоей стороне.

Музыка давила. Свет резал глаза. Люди двигались слишком близко, слишком громко, слишком хаотично. Денис что-то говорил рядом.

Я смотрел в зал. И вот тогда...увидел её.

Не Лику, нет.

Другую.

Та, кто сама пришла в лапы зверя.

Из тех, кто держит других на плаву. Спокойная. Смотрит вокруг не глазами — а оценкой. Собранная.

Аня.

Я чуть усмехнулся.

— Чё? — сразу напрягся Денис.

— Ничего, — ленив отозвался я, не отрывая взгляда.

Пауза.

— Просто игра становится интереснее, дружище.

Она стояла у бара.

Не танцевала. Не смеялась громче всех. Просто наблюдала. Такие люди не теряются. Они держат других.

Рядом с ней уже был кто-то.

Парень.

Слишком близко. Слишком настойчиво. Слишком уверен, что ему ничего не будет. Он наклонялся к ней, что-то говорил в ухо. Она отвечала коротко. Сдержанно. Сначала — вежливо. Потом — холоднее. Потом — уже с раздражением.

Он не отставал.

Я не спешил.

Смотрел. Считал.

Секунды. Реакции. Границы.

— Слушай, да расслабься ты, — донеслось до меня сквозь музыку.— Я же просто поговорить хочу.

Она отстранилась.

— Я уже сказала: нет.

Он усмехнулся. С той самой мерзкой уверенностью.

— Да ладно тебе, не ломайся.

Вот теперь — момент.

Я подошёл.

Спокойно. Без резких движений. Поставил стакан на бар рядом с ней.

И только потом — посмотрел на него.

Не на неё. На него.

— Она сказала «нет», — ровно.

Без агрессии. Без повышения голоса. Но так, что он услышал. Парень повернул голову. Оценил. Меня. Рост. Взгляд.

И на секунду завис.

— А ты кто вообще? — нахмурился он.

Я чуть склонил голову.

— Тот, кто сейчас стоит между тобой и проблемами.

Тихо. Почти спокойно.

Пауза.

Он хмыкнул. Но уже без прежней уверенности.

— Да я просто общаюсь

— Уже нет.

Мы смотрели друг на друга пару секунд. Этого хватило.

Он отступил.

Сначала шаг. Потом ещё один.

— Ладно, псих, — пробормотал, отводя взгляд. — Нашёлся защитник.

И растворился в толпе.

Тишина. Относительная.

Я не повернулся к ней сразу. Сделал глоток. Только потом — боковой взгляд.

— Он бы не отстал, — сказал спокойно.

Без пафоса. Как факт.

Она смотрела на меня внимательно. Не благодарно. Не тепло. Оценивающе.

— Я бы справилась, — ответила она.

Голос ровный. Но плечи всё ещё напряжены.

Я кивнул.

— Верю.

Пауза.

— Просто быстрее так.

Она чуть прищурилась.

— Ты всех так «спасаешь»?

Я усмехнулся.

— Только тех, кто не просит помощи.

Вот тут едва заметно уголок её губ дрогнул.

Контакт.

— А если бы я не хотела, чтобы ты вмешивался? — спросила она.

Я сделал глоток. Повернулся к ней полностью.

— Тогда бы я не вмешался.

Пауза.

— Но ты не сказала «уходи».

Она замолчала. Доля секунды .Две.

— Ты всегда такой самоуверенный? — чуть холоднее.

— Только когда прав.

Она смотрит ещё пару секунд. Дольше, чем нужно.

— Аня, — вдруг говорит она.

Не спрашивает. Просто даёт.

Я киваю.

— Артём.

Без улыбки. Без лишнего.

— Спасибо, — добавляет она спустя паузу. Тихо. Как будто не хотела, но всё-таки сказала.

Я пожимаю плечами.

— Не за что.

И отворачиваюсь. Первым.

Важно.

Я не беру номер. Не предлагаю продолжить. Не лезу. Я оставляю пространство. Чтобы она захотела сама.

И уже отходя, ловлю её взгляд на себе.

Секунда.

Достаточно.

Глава 21

Αρτεϻμύ

Я не искал её. Это важно. Потому что когда ты ищешь — ты зависишь. А я не завишу. Я создаю ситуации, в которых люди сами приходят.

Она написала через два дня. Не сразу. Сначала — пауза. Потом — сомнение. Потом — решение. Как по учебнику.

Телефон завибрировал, когда я сидел в машине. Ночь. Город уже выдохся. Идеальное время для слабых решений.

Неизвестный:

«Привет. Это Аня. Мы виделись в клубе».

Я не открыл сразу. Дал ей подождать. Минуту. Две. Пять. Пусть почувствует, что она не центр. Потом всё-таки нажал. Коротко пробежался глазами. Ничего лишнего. Вежливо. Осторожно. С лёгким намёком на неловкость. Она всё ещё не уверена.

Отлично.

Я ответил не сразу. Сделал глоток кофе. Проверил время. И только потом набрал:

«Помню. Всё в порядке?».

Просто. Без смайликов. Без лишнего тепла. Она ответила быстро.

Аня: «Да просто хотела сказать спасибо. Ты тогда помог».

Я усмехнулся.

Помог.

Какое удобное слово.

«Не за что. Он бы всё равно отстал».

Ложь. Но ей не нужно знать. Я почти видел, как она сидит с телефоном в руках, перечитывает, думает, что написать дальше. Люди всегда думают, что должны сказать что-то правильное. И именно в этот момент они становятся уязвимыми.

Аня: «Ты часто там бываешь?».

Вот оно. Контакт закреплён.

Я откинулся на сиденье, провёл пальцем по экрану. Не торопясь.

«Иногда».

Я не давил. Не подталкивал. Она сама должна сделать следующий шаг. И она сделала. Конечно.

Аня: «Может пересечёмся как-нибудь? Просто кофе».

Я тихо усмехнулся. Вот и всё. Никто никого не заставлял. Никакого давления. Никаких угроз. Она сама пришла.

Я посмотрел в лобовое стекло. Отражение было спокойным. Слишком спокойным для того, что происходило.

Аня. Голос разума. Связь с реальностью. Теперь — точка входа. Я ответил:

«Можно».

Коротко. Без энтузиазма. Чтобы она захотела больше.

Телефон снова завибрировал почти сразу.

Аня: «Тогда давай вечером?».

Я закрыл глаза на секунду. Просчитал. Лика. Её состояние. Её изоляция. Идеально.

«Напиши время».

Потому что это было даже лучше, чем я рассчитывал. Мне не пришлось ломать. Не пришлось давить. Я просто появился в нужный момент. И теперь она сама приведёт меня к ней. Без сопротивления. Без крика. С доверием.

А это намного опаснее.

Аня: «Слушай... а ты не спросишь, откуда у меня твой номер?».

Я даже в голос готов рассмеяться от этого вопроса.

«Нет».

Пауза.

«Если ты его нашла — значит, он тебе был нужен».

Отправил. Положил телефон рядом. И только тогда позволил себе улыбнуться. Не широко. Не радостно. Хищно.

Я пришёл раньше. Всегда прихожу раньше. Не потому что пунктуальный. Потому что мне нужно видеть, как человек заходит. Аня появилась через семь минут. Огляделась у входа — быстро, чуть нервно. Поправила волосы. Нашла меня взглядом. И на секунду замерла.

Интересно.

Она подошла.

— Привет, — чуть неловко.

— Привет.

Я кивнул на стул напротив.

— Садись.

Она села, положила телефон рядом, но не отпустила его сразу. Пальцы ещё секунду держались за корпус. Контроль. И страх.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она, избегая прямого взгляда.

— Ты написала — я ответил. Всё честно.

Пауза.

Официант подошёл, мы сделали заказ. Она — что-то сладкое. Я — чёрный кофе. Без сахара. Она снова посмотрела на меня. Чуть внимательнее. Уже не так растерянно.

— Слушай — начала она и замялась. — Я, наверное, странно выгляжу.

— Нет.

Я сказал это сразу. Без паузы.

— Ты выглядишь как человек, который не выспался.

Она усмехнулась. Коротко.

— Это мягко сказано.

Я не стал спрашивать «что случилось». Никогда не задавай прямой вопрос, если человек сам готов рассказать. И она рассказала.

— У меня подруга, — она выдохнула, — с ней что-то происходит.

Я молчал. Смотрел. Слушал.

— Ей писали какие-то анонимы присылали фотографии. — она говорила быстрее, чем думала. — Снимают её где-то, следят, я не знаю, но это уже не смешно.

Пауза.

— Она закрылась. Вообще. Не выходит почти, не говорит ничего толком.

Я сделал глоток кофе. Медленно.

— И ты не знаешь, как ей помочь, — спокойно сказал я.

Она резко подняла на меня взгляд.

— Да.

Тихо. Слишком тихо. Попал.

— Ты говорила с ней?

— Конечно.

— И?

Она отвела взгляд.

— Она, — замялась. — она странно реагирует.

— В смысле?

Я не давил. Я просто уточнял.

— Будто, — она нахмурилась, подбирая слова, — будто не всё говорит. Или сама не понимает, что с ней происходит.