Еще один круг на карусели: Путешествие в поисках исцеления и смысла

Результат оказался быстрым и ошеломляющим: рот наполнился сильнейшим железным привкусом, голова вспыхнула, как от струи напалма, и этот жар растекся по всему телу, проник в каждый уголок и добрался до кончиков пальцев. Я сидел в удобном кресле, как астронавт в космическом корабле, любовался цветами на подоконнике – скромными, но живыми, и слушал, как милая молодая медсестра рассказывает мне о своей заветной мечте: хочет жить в Калифорнии, в домике у моря. Мне было спокойно, я чувствовал себя в надежных руках. Мне нравился яркий, почти светящийся цвет жидкости, что входила в мое тело, – этот цвет казался мне признаком того, что она непременно подействует, и я даже огорчился, когда красный раствор закончился и девушка подсоединила к капельнице новый флакон с последним компонентом коктейля. Он оказался бесцветным, как вода, и я не мог себе представить, что от него будет хоть какая-то польза. Я посоветовал окрасить эту жидкость в какой-нибудь красивый цвет – изумрудно-зеленый или сиреневый, чтобы подкрепить химическое еще и психологическим. Медсестра рассмеялась: «Что ж, неплохая идея!»

Она была очень наблюдательна. Следя за пациентами, замечала, что каждый из них переносит химиотерапию по-своему. Кто-то медитирует, кто-то берет с собой плеер, чтобы слушать любимую музыку. Есть и такие, которые мечутся, страдают; процедура для них – буквально пытка, потому что они не подготовлены к ней психологически, не видят в ней шанса на выздоровление и, главное, не желают смириться с последствиями лечения, с побочным эффектом, который скоро даст о себе знать.

– А вот вас, похоже, все забавляет, – сказала она мне.

Выбора, собственно, у меня не было, так что «хорошая мина при плохой игре» казалась естественной моделью поведения.

«Химия» была первым этапом, предусмотренным оптимальной стратегией выживания, которую разработали для меня специалисты Онкологического центра после недель обследований, наблюдений и консультаций. Так сказала мне мой лечащий врач, уверенная в себе, серьезная женщина лет 50 – худощавая, суровая, немногословная (правда, временами ее лицо освещала очень мягкая улыбка). Уже в первую нашу встречу я почувствовал, что могу довериться ей, и, не колеблясь, так и сделал. После «химии» – коктейля, приготовленного для меня по особому рецепту миланских врачей, о которых она отзывалась с большим уважением, – мне предстояла операция. А когда швы заживут, придет очередь облучения по новой экспериментальной методике, разработанной израильским врачом, возглавляющим сейчас в Центре отделение радиологии.

Радиолог, невысокий, крепкий, с фрейдовской бородкой, живо интересующийся всем на свете, казалось, просто излучал надежду на выздоровление – ему можно было даже аппаратуру свою не включать. По крайней мере, так мне казалось. Увидев его, я сразу же решил принять участие в его «эксперименте». В списке пациентов я был у него 18-м.

– А что же остальные 17?

– Все выжили.

– И сколько времени уже прошло после терапии?

– Два года… Собственно, мы только два года ее применяем.

С тех пор я прозвал его Излучателем.

Хирург предстал передо мной в брюках цвета хаки и джинсовой рубашке. Невысокий, полный, светловолосый, с пивным брюшком – пожалуй, в нем текла тевтонская кровь. В буквальном переводе его фамилия звучала как «Властелин» или даже «Господь». На меня произвели сильное впечатление его уверенные голубые глаза и маленькие руки с тонкими сильными пальцами. Подумалось, что, будь я Людовиком XVI, идущим на гильотину, мне хотелось бы, чтобы палач был столь же надежным. Хирург производил именно такое впечатление: видно было, что он абсолютно уверен в своих действиях и точно знает, что именно должен удалить, предварительно раскроив меня одним махом от пупка до спины, а что оставить на месте. Правда, о том, не собирается ли он в процессе работы вынуть у меня ребро для известной надобности, «Господь» деликатно умолчал.

– Каковы мои шансы на выживание? – спросил я у него.

– Просто великолепные – если, конечно, вы не умрете от того вашего другого рака.

Что ж, это лучше, чем ничего. Тем более когда тебе это говорит «Господь» (или «Творец», как я стал про себя его называть).

Каждая из этих фаз предварялась сеансом Спелеолога, юного специалиста в области эндоскопии, способного со своей крошечной телекамерой забраться туда, откуда нужно было взять ткани на анализ. Раз 10 он проникал в недра моего тела, и, думаю, никто не может похвастаться, что знает меня изнутри лучше, чем он.

Все эти дела заняли в общей сложности месяцев шесть-семь. Я пытался уговорить докторшу, координировавшую все этапы «ремонта», сократить сроки и отказаться от некоторых процедур.

– Может, стоит повременить с операцией? – спросил я.

Глядя мне прямо в глаза, она отрезала путь к бегству:

– Mister Terzani, you wait – you die. (Помедлите еще – умрете.)

Если промедление и вправду означало расставание с этим светом, выбора у меня не было; больше я не стал спорить.

«Химия» мне нравилась. Я ухватился за нее как за веревку, которую кто-то бросил мне, чтобы спасти и от тигра наверху, и от пропасти подо мной. Старался осознанно воспринимать каждую каплю, следить за каждой реакцией организма, сосредоточиться на том, как действует это лечение. Химиотерапия стала началом другого отпущенного мне отрезка существования, еще одного круга на карусели. И мне нравилось, что на больничном жаргоне день инъекции назывался Day One. Для меня тоже это был «день первый» – первый день новой эры, моей второй жизни.

Когда спустя часа два девушка помогла мне подняться, я почувствовал страшную усталость. Кости болели так, словно меня долго колотили дубиной, но я заранее знал, что так будет, и собрался с силами, чтобы вернуться домой пешком через Центральный парк. Обычно на это уходило полчаса, теперь понадобилось вдвое больше. Ощущение было такое, будто плыву в воздухе, как в наркотическом сне, но я был рад, что доплелся домой сам. Докторша подбодрила меня, посоветовав по возможности продолжать занятия гимнастикой и побольше двигаться. В числе рекомендаций насчет того, что делать и чего не делать, она попросила меня как можно больше пить, пропускать через себя до трех-четырех литров воды в день, чтобы вывести из организма убитые «химией» клетки. Я скрупулезно выполнял все указания. В этой вере во врачей, в тщательном выполнении их предписаний было что-то утешительное, и я чувствовал, что это сильно мне помогало. Как молитва. Однако молиться-то я как раз и не умел. Мне казалось немного смешным беспокоить Бога – или кого бы то ни было там наверху – просьбами заняться моими болезнями. И без того столько хлопот со всей этой Вселенной, не хватало еще и со мной возиться…

Между двумя коктейлями полагалось две недели перерыва, и в течение них я должен был по определенной схеме принимать целый ряд лекарств. К тому же сам делал себе маленьким шприцем инъекции стероидов в складку живота. Стероиды должны были способствовать воспроизводству белых шариков, но вызывали боли в костях, особенно в области таза и в груди. Целью этого двухнедельного перерыва было прежде всего дать организму оправиться после «бомбардировки» и заставить тело вернуться к некоему подобию нормальной жизни, чтобы можно было нанести следующий удар.

Тело. Тело. Тело. Любопытная вещь: пока все нормально и человек здоров, он не замечает, что у него есть тело, не задумывается над тем, как оно работает. Но стоит только заболеть, как тело тут же оказывается в центре нашего внимания. Простые действия – вдохнуть-выдохнуть, сходить, как говаривали наши старики, по малой или большой нужде – вдруг приобретают первостепенное значение, становятся источником боли и радости, вызывают облегчение или угнетают. Следуя полученным инструкциям, я наблюдал за всеми функциями тела и старался отмечать всякие отклонения. И при этом все больше осознавал свою зависимость от него: его состояние определяло теперь мое настроение, и моим различным «я» – «я-разуму», «я-сознанию», «я-тому», «я-другому» – приходилось предпринимать серьезные усилия, чтобы не стать его, тела, рабом.

Мысль о том, что при наличии сильной воли можно быть свободным даже в тюрьме, всегда казалась мне убедительной. Вот один из самых прекрасных примеров, совсем свежий: Палден Гьяцо, тибетский монах, которому удалось выжить после 33 лет пыток и изоляции от внешнего мира в китайских застенках, сохранив духовную свободу. Но до какой степени можно оставаться свободным, когда ты пленник собственного тела? И что такое эта благословенная свобода, о которой сегодня мы все столько говорим? Ответ можно найти в одной древней восточной притче.

Жил-был царь, и славился он своей мудростью. Приходит как-то раз к нему человек и спрашивает:

– Скажи мне, о повелитель, есть ли на свете свобода?

– А как же, – отвечает ему тот. – Сколько у тебя ног?

Человек оглядывает себя, удивленный таким вопросом.

– Две, о повелитель.

– А можешь ли ты стоять на одной ноге?

– Могу.

– Так попробуй, только реши сперва, на какой.

Человек, поразмыслив немного, поднимает левую ногу, перенеся при этом всю свою тяжесть на правую.

– Хорошо, – говорит царь. – А теперь подними и другую ногу тоже.

– Как? Это же невозможно, о повелитель!

– Вот видишь? Вот она, свобода. Ты волен сделать лишь первый выбор, а затем свобода кончается.

Ну а я? Какой выбор был у меня? До какой степени мое тело – это я? Какие отношения связывают нас – меня и мое тело? Действительно ли нас двое или мой разум, с которым мое «я-я» предпочитает себя отождествлять, – всего лишь одна из функций тела и, следовательно, полностью от него зависит? Теперь, когда смерть маячила где-то поблизости, когда мне приходилось ежедневно бороться с болью, смятением, тоской, эти вопросы наполнялись для меня глубоким смыслом, хотя, конечно, ответов на них я найти не мог.

Мне нравилось думать, что мое тело – всего лишь одежда, костюм, который при рождении я взял поносить и который рано или поздно верну (придется вернуть, никуда не денешься) – спокойно, не боясь внезапной наготы. Но так ли это будет? Одно я знал точно: мой «я-разум» осознавал существование моего тела. А вот тело – осознавало ли оно мое существование? Как бы там ни было, пусть теперь знает, что я есть и что оно, тело, не всегда может вытворять все, что ему заблагорассудится!