Еще один круг на карусели: Путешествие в поисках исцеления и смысла

Первое, что я сделал, – вернулся в Индию, где жизнь более естественна, а человеческое общество радует разнообразием, где время течет неторопливо и старое уживается с новым, где вопросами жизни и смерти задавались еще в далекой древности. Меня не было в Дели почти год. Когда я вошел в лавочку своего хорошего знакомого, старого ювелира из Сундар-Нагара, он трудился над подношением для статуи Кришны – гирляндой из дивно пахнущего жасмина.

– Что с вами? – спросил он меня. – Где вы пропадали?

– Я кочевал по больницам. У меня рак, – вырвалось у меня; никому другому я бы не сознался в этом вот так с ходу.

– Полагаю, теперь вы стали куда ближе к Богу, – спокойно отозвался он.

Так оно и было – но как же он об этом догадался?

– Знаете притчу про мусульманина, которого вышвырнули из дверей мечети и спустили с лестницы?

– Нет, не знаю.

– Всякий раз, ударяясь об очередную ступеньку, бедолага от боли взывал к Аллаху. Но, докатившись до самого низа, уже досадовал, что лестнице конец и больше ступенек не будет. Я думаю, с вами произошло то же самое.

Вообще-то я зашел к нему в лавку, чтобы купить себе зажим для банкнот взамен утерянного. Я и подумать не мог, что мне так повезет. Не представляю себе лучшего напутствия для того, кто собирается в путь на поиски чего-то – а чего именно, и сам не знает.

Так началось мое путешествие. Раз в три месяца я наведывался в Нью-Йорк на очередной осмотр, а все остальное время скитался по свету, следуя прихотливому маршруту своего любопытства: тут одна ниточка, тут другая… Зацепка, неожиданный поворот, обрывок истории, в правдивости которой мне непременно хотелось убедиться.

Я почти неделю провел в отдаленном уголке Индии, в старом аюрведическом центре, которым руководил молодой врач, знающий наизусть все священные тексты, связанные с врачеванием. Он научился им у своего деда, а тот – у своего отца и т. д. Место было удивительно красивое, окруженное рисовыми полями, рядом руины древнего храма – по легенде, его основал сам Рама по пути на Шри-Ланку, куда он направлялся на поиски похищенной жены.

Там же, в Индии, я прошел курс обучения рэйки и даже получил соответствующий диплом. В Таиланде целых семь дней голодал в оздоровительном центре, специализирующемся на модной процедуре – колонотерапии. На севере Филиппин перед самым открытием Всемирного центра здоровья первым испытал на себе воздействие «Пирамиды Азии», возведенной по заказу самого известного из местных хилеров-целителей, который вдобавок накануне меня «прооперировал». В Центральной Индии довелось провести несколько дней в обществе мага-целителя, который готовил для меня из трав и коры свои зловонные зелья. Еще несколько дней находился в знаменитой традиционной больнице в Керале, где невозможно было толком выспаться, так как по ночам на больничном дворе трубил слон и беспрерывно играли музыканты, славя покровительствующее аюрведе божество.

Еще я ездил в Бостон, где прослушал курс о «морских снадобьях» у молодого итальянца, бывшего хирурга, ставшего гомеопатом и живущего в забытой Богом долине в старой, переделанной под жилье сыроварне. Там он трудится над поиском научного обоснования своего метода, в котором, по его признанию, присутствуют элементы магии. Кстати, я испытал его снадобье на себе – и с отменным результатом!

Потом отправился в Гонконг, чтобы встретиться со старым китайцем, миллиардером и филантропом. Перед смертью он хотел оставить в дар человечеству лекарство от рака и потому вложил часть состояния в изучение и производство экстракта из гриба, который в китайской традиции всегда считался чудодейственным.

На севере Таиланда, в Чиангмае, я разыскал своего старого друга Дэна Рида, специалиста по даосизму и гимнастике цигун; каждое утро под его руководством я проделывал древние китайские упражнения, чтобы «вобрать в себя космическую энергию» – ту самую, о которой он написал целую книгу. Еще я побывал в Калифорнии, где с высокого берега открывается изумительный, переполняющий душу вид на беспредельный океан. Там, на семи ветрах, в затерянном на скалистом побережье маленьком селении, я участвовал в семинаре для онкобольных. Нас было девять, и о каждом из моих товарищей я храню воспоминания – забавные и трогательные. Сразу после этого познакомился с двумя индийцами: один был выдающимся учителем йоги, другой – музыкантом. Основная идея их курса заключалась в том, что при выполнении асан в человеке открываются некие каналы и музыка проникает в ткани и клетки тела, стимулируя жизненную силу. Не знаю как, но и это мне помогло! Их музыка проникла мне в самое сердце.

В Индии я попытался увидеться с Саи Бабой, которого считают чудотворцем, но, не застав его на месте, принял это как знак; видимо, мне не стоило с ним встречаться.

По дороге я посетил несколько буддийских святынь. Не один день провел в Бенаресе – месте, куда индийцы приезжают умирать, полагая, что тому, кто встретит смерть на этом берегу Ганга, не придется потом перевоплощаться снова и снова.

Но, как это всегда бывает, ищешь одно, а находишь другое. Моя обширная коллекция целителей то и дело пополнялась необычными и чудесными людьми: живущие подаянием блаженные аскеты; старый иезуит – психолог и гипнотизер; монах, с отроческих лет влюбленный в статую…

И повсюду я собирал истории – самые разные. Истории исцелений благодаря чудодейственному снадобью или экзотической процедуре; истории о тех, кто поплатился жизнью, отказавшись от обычной западной терапии и доверившись альтернативной медицине (таких тоже было немало).

Если для излечения от болезни, порожденной, как я считал, прежним образом жизни, мне следовало научиться жить по-новому, – я выбрал верный путь. Я общался теперь с совершенно другими людьми, решал совершенно другие задачи, мысли у меня теперь были другими, да и сам я стал другим. Оставалось сделать только один шаг, переступить еще один порог. Причем порог этот был сугубо индийским.

Я решил провести три месяца в ашраме, подучить санскрит и поразмыслить над серьезным, исключительно важным вопросом, которым человек задается с давних пор, – центральным вопросом священной Веданты: «Кто я?». Ответ: «Я – корреспондент такой-то газеты, автор такой-то книги, больной, страдающий такой-то болезнью» – тут явно не годился, так что я попытался хотя бы формально перестать быть собой, отречься от своего имени и стать Анамом – «Безымянным». Остаться без имени – неплохой, как мне показалось, способ подвести черту под прежней жизнью, потраченной на то, чтобы это имя создать!

Это странный эксперимент – отказ от привычного «я». Как теперь завязывать отношения с людьми, как знакомиться, представляться? Кем ты был, что делал, где родился и с кем знаком – ничто из этого теперь не пригодится. Любопытное упражнение, советую попробовать, хотя бы во время отпуска!

И вот так, шаг за шагом, подсмеиваясь над собой и над тем, что со мной происходило, я перешел от лечения «меня-тела» в одной из лучших больниц мира к лечению «того-другого-который-как-мне-кажется-кроется-за-ним». Я жил в ашраме, изучал классические индуистские тексты, распевал ведические гимны, сидя на земле, ел руками из металлической плошки. Причем не диетическую пищу, которую когда-то так придирчиво искал в Нью-Йорке, а то, что давали, – главным образом это был отварной нут.

– Ну что, беседовал с Богом? – спросил меня старый друг, когда я, оказавшись проездом в Париже, зашел его навестить.

– Чтобы с ним побеседовать, нужно сперва его найти, – уклончиво ответил я. Возможно, он посчитал, что, пробыв столько времени в Индии, я в каком-то смысле сбился с курса. Ничего подобного. Я не стал ни индуистом, ни буддистом, не прибился ни к одному из гуру. Не вернулся и к религии своих земляков, хотя и открыл для себя вновь эту давно забытую радость – молча посидеть в старой прекрасной церкви, такой, как, например, флорентийская Сан-Миниато аль Монте, где все дышит древней верой.

Подобно многим, я нахожусь в поиске. Особых предрассудков у меня нет, новизна меня не пугает, быть смешным тоже не боюсь. Нашел ли я идеальное средство от своего недуга? Нет, не нашел, зато теперь, по крайней мере, точно знаю: его не существует – просто потому, что в мире вообще не существует коротких и легких путей. Короткие пути не ведут ни к здоровью, ни к счастью, ни к мудрости. И посоветовать тут нечего, каждый должен идти своей дорогой; одно и то же место может открыться двум путникам совершенно по-разному. То, что для одного лекарство, совсем не обязательно поможет другому – а для кого-то, возможно, и вовсе окажется ядом. Поди знай, чего ожидать, когда покидаешь надежное, привычное пространство науки, чтобы ринуться в неизведанное, туда, где в наши дни и не протолкнуться сквозь сутолоку пестрого люда – торгашей, шарлатанов и прохиндеев от альтернативной медицины, торговцев расфасованным воздухом.

Вот я и вернулся из странствий к началу своего пути. Означает ли это, что я вновь верю только в науку и разум? Считаю ли, что западный подход к решению проблем – лучший? Вовсе нет. Сейчас, более чем когда-либо, я знаю, что ничего нельзя отметать a priori, что в самом неожиданном месте можно обнаружить нечто ценное. Чудеса? Конечно же, они существуют, но я уверен, что каждый должен постараться сотворить свое собственное чудо. И главное – убежден, что наши знания о мире и о нас самих крайне ограниченны, что за осязаемыми фактами кроется ускользающая истина, которую не поймать в сети, сотканные из наших ощущений, научных догм и так называемого здравого смысла.

Конечно, Запад добился впечатляющих успехов в изучении человеческого тела. Но, честно говоря, меня всегда обескураживает то, что наша медицина опирается на анатомию, на расчленение трупов. Порой я спрашиваю себя: можно ли понять тайну жизни, изучая мертвецов? При этом Запад совершенно не продвинулся вперед (скорее, даже отступил назад) в том, что касается познания незримого, неосязаемого, невесомого – того, что поддерживает жизнь в теле, связывая его с остальными формами существования, и делает его частью природы. Психоанализ и психология еще только скользят по поверхности этого «незримого», словно робея перед великой тайной, к которой ни одна наука – именно в силу своей природы – никогда не сможет подступиться.

Поэтому у медицинских научных исследований нет другого пути, кроме как, пренебрегая целым, пытаться проникнуть в частное, переходя от малого к еще меньшему. Но почему бы не представить себе другое исследование, необязательно строго научное, которое бы двигалось в обратном направлении – от малого к большому?

Может, потому, что неосознанно хотел видеть в своей болезни нечто большее, чем просто проблему с осатаневшими клетками, или потому, что хотелось найти какое-то решение, не связанное с «испорченным переключателем» моей ДНК, я оказался в Гималаях, в хижине, сложенной из камней, обмазанных глиной. И там с легким сердцем, без желаний, без честолюбивых стремлений, пребывая в мире с самим собой, увидел, как в небе забрезжили первые солнечные лучи нового тысячелетия. Я глядел на этот рассвет, будто в первый день творения, а тем временем самые высокие в мире вершины выплывали из вселенской тьмы, чтобы вспыхнуть розовым огнем и одарить меня надеждой на будущее в этом вечном чередовании рождений и смертей.

Целыми неделями – весной, когда вовсю сияло солнце, или зимой, когда метровым слоем снега заваливало вход, а дубы и рододендроны стояли как ледяные гиганты, – я наслаждался гостеприимством восьмидесятилетнего мудрого индийца, поглощенного единственным делом – размышлением о смысле жизни. Когда-то он был знаком со всеми великими учителями своего времени, а теперь живет в тишине и уединении, убежденный, что истинный великий Учитель пребывает внутри каждого из нас. По ночам, когда тишина становится такой осязаемой, что можно услышать ее таинственный гул, он встает, зажигает свечу и садится перед ней. Так он проводит час-другой. Чем же он занят в это время?

– Пытаюсь быть самим собой, – так сказал он мне. – Расслышать мелодию.

Время от времени, после очередной лесной прогулки по следу местного леопарда, который как-то раз ночью съел его сторожевую собаку, он поднимался ко мне по деревянным ступенькам, а я на маленькой газовой плитке кипятил воду из ближайшего родника, чтобы заварить две чашки китайского чая из своих запасов.

– Силы видимые и невидимые, осязаемые и неосязаемые, мужские и женские, темные и светлые – словом, все силы Вселенной сообща устроили так, чтобы мы с тобой в этот час могли сидеть здесь у огня и пить чай, – говорил он посмеиваясь, и смех этот сам по себе уже дарил радость. То и дело цитируя Плотина и Боэция, Упанишады и «Бхагавадгиту», Уильяма Блейка или какого-нибудь суфийского мистика, он углублялся в одну из своих оригинальнейших теорий об искусстве и музыке или признавался в своем «первородном грехе», заключавшемся, по его словам, в том, что для него «быть» всегда было куда важнее, чем «делать».

– А мелодия? – спросил я его однажды.

– Это непросто. Нужно всегда быть наготове, и тогда временами ты сможешь ее расслышать. Это мелодия глубинной, внутренней жизни – той, что лежит в основе всех жизней; той, в которой всему есть свое место, где все есть часть единого целого – добро и зло, здоровье и болезнь; той, в которой нет ни рождения, ни смерти.

Прошли дни, и теперь, глядя на эти великолепные горы (неизменные, незыблемые – истинное воплощение постоянства – и в то же время такие же изменчивые по природе своей, как и все в этом мире), радуясь общению с другом – этой прекрасной старой душой, встреченной на моем пути совершенно случайно, я чувствую, что мое долгое и непростое путешествие, которое началось в болонской больнице, близится к завершению.

Я приступаю к описанию своих поисков, потому что знаю: опыт странника, преодолевшего часть трудного пути, придает смелости тому, кто только-только начал собираться в дорогу. И еще потому, что путешествие мое вскоре обернулось поисками лекарства не столько от рака, сколько от болезни, которой подвержены мы все: от смерти.

Но болезнь ли это – наша обреченность на умирание? Стоит ли этого бояться, считая неким злом, которого следует сторониться? Может, и нет.

– Представь себе, во что превратился бы мир, если бы все были бессмертны и нам пришлось бы толкаться тут вместе с теми, кто жил прежде! – сказал однажды мой старый товарищ, когда мы с ним гуляли по лесу. – Главное – понять: жизнь и смерть – две стороны одного целого.

Осознать это – и есть цель путешествия, в которое все мы отправляемся, когда рождаемся на свет, – того самого путешествия, о котором сам я не так уж много знаю. Одно могу теперь сказать с убежденностью: путь лежит извне – вовнутрь, от малого к большому.

Последующие главы – это рассказ о том, как шаг за шагом, неуверенно нащупывая дорогу, я двигался в этом направлении.

Нью-Йорк

Физиономия в зеркале

Все происходило словно в аквариуме – и рыбой в нем был я. Выпучив глаза, хватая воздух разинутым ртом, в тишине, защищенный от непогоды, напичканный антибиотиками (мне даже прививку сделали, чтобы уберечь от простуды, которая могла стать для меня роковой), в одиночестве, в безопасности в своем сосуде, я созерцал, иногда часами не двигаясь с места, мир, который едва колыхался там, за стеклянной стеной. Это был Нью-Йорк.

Квартира находилась на пятом этаже – достаточно низко, чтобы наблюдать за происходящим на улице, где без остановки шел спектакль под названием «жизнь», но при этом достаточно высоко, чтобы в большом окне, обращенном на север, были видны деревья Центрального парка, а за ними контуры небоскребов.

Я, подобно настоящей рыбе, воспринимал этот странный мир за стеклом с его приглушенными, словно сквозь вату, звуками как нечто далекое и нелепое. В голове было пусто, я неспособен был четко мыслить, кости ныли, руки и ноги ослабели. И все это копошение огромного количества людей там, снаружи, – людей, которые сновали туда-сюда, встречались, здоровались друг с другом и разбегались в разные стороны, – настолько разительно не совпадало с моим собственным ритмом, что иногда меня разбирал смех, будто я смотрел старый фильм Чарли Чаплина.

Размеренное движение солнца, которое четко вставало и садилось за стеклом моего аквариума, больше не управляло моими биоритмами. Часто я засыпал среди бела дня, зато бодрствовал ночью, когда от воя полицейских сирен, пожарных машин и карет скорой помощи некуда было деться и потому темнота еще более угнетала.

Месяцами это окно скрашивало мое одиночество: отсюда я то наблюдал сверху за марафонским забегом, то смотрел, как снег засыпает город, как гоняются друг за другом белки под голыми деревьями – потом, весной, их уже не было видно среди зелени. Отсюда следил за житейскими перипетиями симпатичных бродяг. Устроившись на скамейках в окружении своих узлов и пакетов, они радовались солнцу куда больше, чем все эти деловые люди, которые спешили, ничего не замечая вокруг. Я пытался предугадать, что ждет в большом городе девушку, вышедшую из автобуса с огромной дорожной сумкой через плечо; одежды в этой сумке наверняка было совсем немного, зато там хранилось множество планов и надежд на будущее. Отсюда, из этого окна, я наблюдал за прелюбопытными отношениями между собаками и их хозяевами (и за взаимоотношениями не менее занятными – между владельцами собак). Просто удивительно, сколько всего можно узнать, сидя у окна, и сколько можно насочинять о жизни других людей, отталкиваясь от любой подмеченной мелочи, любого жеста.

Даже такое непритязательное, обезличенное место может стать для человека своего рода домашним очагом. Сколько раз, возвращаясь с прогулки, чувствуя, как капли холодного пота стекают по спине, я считал шаги, предвкушая, с какой радостью открою дверь квартиры 5/С и почувствую въевшийся запах наемного жилья, который я напрасно пытался перебить сандаловыми курительными палочками.

Вселившись сюда, я первым делом задрапировал цветастыми индонезийскими батиками все зеркала, которые развесил тут кто-то из прежних обитателей, чтобы комната выглядела просторнее. Незавешенным оставил лишь одно, над умывальником, и теперь каждый раз, заходя в ванную, видел в нем какого-то лысого типа с одутловатым желтым лицом; он нахально пялился на меня и корчил гримасы, прикидываясь, будто мы с ним знакомы. На самом деле я никогда прежде его не встречал. Тем не менее он всегда был там, в зеркале, – стоило только открыть дверь. Иногда он даже ухмылялся мне и от этого казался еще противнее. Но собственное уродство его нисколько не смущало, и он продолжал по-своему общаться со мной. Говорил, что мы с ним знакомы почти 60 лет. Утверждал, что он и есть я. Пришлось потихоньку привыкать к этому моему новому «я» – грузному, мертвенно-бледному, без единого волоска на голове.

Для китайцев красиво стареть – искусство, отточенное веками. Прожив среди них не один год, я тешил себя надеждой, что хоть немного ему научился. Мне нравилось думать, что когда-нибудь я стану седовласым старцем, возможно, с красивыми густыми бровями, как у утонченного эстета Чжоу Эньлая, председателя Госсовета при Мао, – свои брови он наверняка холил и расчесывал. Я же не мог предвидеть, что когда-нибудь мне придется прибегнуть к химиотерапии. Но и химиотерапия тоже не на того напала! Чтобы не вычесывать каждый день клочья выпадающих волос, я перед самым курсом «химии» попросил знакомого парикмахера Анджело обрить меня наголо якобы для смены имиджа – а шевелюра у меня была почти до плеч.

– Я уже закрываю, приходите завтра, только за ночь обдумайте все хорошенько, – сказал Анджело. – Еще не хватало, чтобы вы мне потом парикмахерскую подожгли.

На следующий день он все-таки выполнил мою просьбу; правда, усы отказался сбривать наотрез, и мне пришлось сделать это самому.

Усы я носил с 1968 года, когда Ричард Никсон победил на президентских выборах, а я, тогда студент Колумбийского университета, проиграл пари. За эти почти 30 лет усы стали частью меня – того, каким я себя видел, так что меня самого потом удивило, как быстро я от них отвык.

Однажды я услышал от своего старого школьного товарища Альберто Барони, ныне известного во Флоренции геронтолога, такую фразу: «Старики, которые всю жизнь тряслись над своей внешностью, особенно страдают, когда инфаркт, паралич или любая другая болезнь разрушают их имидж». Я хотел одолеть болезнь, поэтому от прежнего меня – усатого и косматого – следовало избавиться.

Последний день оказался примечательным во всех отношениях. Еще не расставшись с прежним лицом (чтобы банковские клерки меня узнали и оплатили чек), я отправился в Итальянский коммерческий банк на Уолл-стрит – снять со счета солидную сумму (теперь мне необходимо было иметь при себе наличные). Светило солнышко, дул ветер, и я – пока прежний я – весь в белом, еще полный сил, усатый, с развевавшейся шевелюрой, шел вдоль Пятой авеню, разглядывая себя в витринах. Пройдет всего несколько часов – и мне больше не быть таким, как это отражение. Мысль о том, что скоро я стану другим человеком, почти забавляла. Не раз доводилось встречать людей, которые, насколько мне было известно, жили двойной, а то и тройной жизнью. И я бы так хотел, да не умел. Зато теперь можно сказать, что я проживу две жизни – правда, не одновременно, а одну за другой… Возможно, проживу – так будет точнее.

– Эй, Тициано, а ты что делаешь в Нью-Йорке?

Возле магазина Уолта Диснея, приветственно раскинув руки, передо мной стоял со своей женой давний коллега из «Либерасьон».

– Ну и ну, не ожидал тебя здесь увидеть. Ты, как всегда, в белом, мы тебя издалека узнали. Не поужинать ли нам сегодня вместе?

В последний раз мы встречались в Улан-Баторе; он сказал, что пишет исторический роман, действие которого происходит там же, в Монголии.

– Ну как, дописал роман? – спросил я.

– Да какое там! Накатал уже больше тысячи страниц, а он все разрастается, разбухает… Хуже раковой опухоли! Растет, понимаешь, растет… Но ничего, я не сдаюсь.

Я расхохотался, но ни он, ни его жена – маленькая, изящная лаоска – не поняли, что меня так рассмешило. Интересно, не я ли подсознательно внушил ему такое сравнение? Я пробормотал извинения за то, что не могу поужинать с ними, и сбежал.

До встречи с парикмахером Анджело нужно было обновить свой гардероб, точнее, решить, во что одеть этого «нового меня». Сомнений не было: если я действительно хочу справиться со своим недугом, не следует ни о чем жалеть, нельзя ностальгировать по прошлому и, главное, не следует обольщаться надеждой, что когда-нибудь я стану прежним – даже если сумею выкарабкаться. Поэтому нужно было поскорее покончить с этим субъектом, прежним мною – общительным, стремящимся каждому понравиться, слегка самоуверенным, всегда одетым в белое, – с тем самым Тициано, у которого в организме вдруг взбесились клетки. А почему, интересно, они взбесились? Может, именно потому, что я прежде был именно таким! И теперь мне нужно было изменить себя, не цепляться за прежний образ жизни, за привычки и любимые цвета прежнего Тициано. Не то чтоб я безоговорочно доверял всему, что рождалось в моей голове, – просто не мешал своим мыслям развиваться, наблюдая за ними как бы со стороны.

В Нью-Йорке никогда не прекращаются распродажи. Последней уловкой, призванной подтолкнуть людей потреблять все больше и больше и покупать то, что им совершенно не нужно, стал девиз «Два по цене одного». На одной из улиц, по которой я брел, стараясь каждый день выбирать новый маршрут, я наткнулся на большой магазин с названием, будто нарочно придуманным для меня: «Дешевая одежда для миллионеров». Миллионером я никогда не был, но всегда чувствовал себя таковым. Что касается одежды, то всегда носил дешевые вещи; роскошные магазины с дорогими тряпками никогда меня не привлекали. А вот здесь, среди уцененной и вышедшей из моды одежды приличных брендов, можно было откопать очень много интересного. За несколько минут и за пустяковую цену я приобрел все составляющие своей новой униформы: два спортивных костюма, синий и черный, кроссовки, гетры, перчатки – и, наконец, два красивых шерстяных берета, чтобы прикрывать тот бильярдный шар, в который вот-вот должна была превратиться моя голова.

У раковых клеток зловредное свойство: они склонны стремительно и неукротимо размножаться. При химиотерапии используется смесь сильнейших компонентов (именуемая для благозвучия «коктейлем»), которая, циркулируя вместе с кровью, разрушает такие клетки. Проблема в том, что другим клеткам тоже достается. Увы, ни в чем не повинные здоровые клетки волос, нёба, языка, стенок кишечника подвергаются такой же свирепой атаке, что и больные. «Выходит, это все равно что поливать напалмом тысячи деревьев, чтобы расправиться с одной-единственной сидящей на пальме несчастной обезьянкой», – сказал я медсестре, когда она старательно готовила первый коктейль, которым меня собирались «бомбить».

Мне стало так жалко мою воображаемую обезьянку! А потом я подумал о людях. О вьетконговцах. О том, как американцы во время вьетнамской войны обрабатывали дефолиантами огромные лесные территории, губя всю растительность, – только затем, чтобы помешать партизанам прятаться в джунглях и находить пропитание. Это казалось мне отвратительным, я ненавидел такую логику, а вот сейчас приходилось применить ее к себе ради собственного спасения. Наблюдая, как первые огненно-красные капли одна за другой вытекают из прозрачной емкости, проходят по пластиковой трубке и медленно проникают мне в вену сквозь иголку, воткнутую в левую руку, я чувствовал, что они уже действуют.