Рыжая зима

А где-то на дальнем конце леса, у самой пустоши, на кромке между зимой и тёплой частью леса, лёд продолжал медленно ползти по земле. Он растекался тонкими стеклянными узорами, и от него шёл едва заметный голубоватый свет.

Новый год начинается не с боя часов, а с первого доброго поступка.

О настольной игре, в которой никто не выиграл

Первого января положено ничего не делать, и пятеро друзей отнеслись к этому правилу очень ответственно.

После завтрака у ретривера они не разошлись по домам, а остались сидеть у печки. Корги принесла остатки пирога, дворняжка остатки мандаринов, кот остатки терпения, а лисёнок остатки сомнений насчёт ручья, которые он честно положил на край стола, чтобы никому не мешали. Ретривер заварила новый чайник и достала из шкафа большую коробку.

- Настольная игра, - объявила она. - «Лесная тропа». Мне подарили её давным-давно, а мы ни разу не играли.

- Почему? - спросила корги.

- Потому что правила занимают три страницы, - призналась ретривер.

Кот выпрямился в кресле, и по его лицу было видно, что для него эта фраза прозвучала как приглашение на праздник.

- Дайте сюда, - сказал он. - Я прочитаю.

Он читал правила двадцать минут. Все остальные успели доесть пирог, выпить по две чашки чая и подремать. Ретривер за это время нарисовала на салфетке портрет кота за чтением, очень похожий и очень смешной, и спрятала его в карман, чтобы потом подарить.

- Итак, - сказал наконец кот. - Каждый получает фишку и идёт по тропе от начала леса до избушки. Выигрывает тот, кто первым дойдёт до избушки с тремя грибами и шапкой.

- А если нет шапки? - спросила дворняжка.

- Значит, не выигрываешь.

- А если нет грибов?

- Тоже.

- А если медведь?

- Тогда возвращаешься на три клетки назад.

- Ужас, - сказала дворняжка. - Я лучше сразу к избушке без всего.

- Так нельзя.

- Но очень хочется.

Игра началась. Кот двигал фишку по клеткам с таким выражением, будто решал судьбу государства. Корги играла быстро и весело и каждый раз, когда попадала на что-то хорошее, радовалась так, будто выиграла настоящие грибы. Дворняжка ходила как придётся и на каждой клетке задавала вопрос, не относящийся к игре: «А где в этом лесу можно построить горку?» Ретривер играла спокойно и внимательно, поглядывая на остальных. А лисёнок ужасно боялся ошибиться.

Он знал, что в таких играх нужно считать клетки заранее, предугадывать ходы и всё делать правильно. Поэтому он просчитывал каждый шаг по пять минут, а когда наконец делал, оказывалось, что можно было иначе, и от этого становилось ещё страшнее.

- Лисёнок, - не выдержал кот на двадцатом его ходу. - Бросай кубик.

- Я думаю.

- Вижу. Уже десять минут. Мы успели состариться.

- Но если я пойду не туда...

- Это игра, - сказал кот. - Здесь невозможно пойти не туда. Каждая дорога куда-нибудь да приводит.

Лисёнок бросил кубик. Выпала тройка. Он передвинул фишку и оказался на клетке с надписью: «Ты встретил медведя. Вернись назад».

- Ну вот, - сказал он.

- Отлично! - закричала дворняжка. - Теперь тебе придётся пройти ещё раз! Это же вдвое больше приключений!

Лисёнок открыл рот, чтобы ответить, но вдруг понял, что она права. Всё, что казалось ему провалом, было просто ещё одним куском тропы. Он тихонько засмеялся.

- Ладно, - сказал он. - Пойду назад.

- Так-то лучше, - отметил кот.

К середине игры случилось нечто странное. Кот потерял шапку, попал в болото, три раза встретил медведя и в итоге оказался дальше всех от избушки. Корги в это время нашла все грибы и вообще не потеряла ничего, но по глупой ошибке свернула не на ту клетку и оказалась в самом начале. Дворняжка ушла вперёд, но на последней клетке вытащила карточку «Ты забыл, зачем пришёл» и должна была начать заново. А ретривер медленно и уверенно двигалась к избушке, но на предпоследней клетке остановилась.

- Подожди, - сказала она. - Тут написано: «Подожди остальных».

- Что? - не поняла корги.

- Так в правилах. - Ретривер протянула коту карточку. - «Тот, кто дошёл первым, ждёт, пока дойдут остальные. Игра заканчивается, когда все вместе в избушке».

Кот взял карточку и перечитал. Потом ещё раз.

- Я не видел этого пункта, - сказал он удивлённо.

- Он напечатан очень мелко. На обратной стороне.

- Значит... - Кот медленно поднял глаза. - Значит, в этой игре невозможно выиграть?

- Выиграть можно только вместе, - улыбнулась ретривер.

В комнате повисла тишина. А потом дворняжка расхохоталась так громко, что с полки упала кружка, а корги закрыла лицо лапами, и плечи у неё затряслись. Кот посмотрел на правила, на фишки, на всех сразу и вдруг тоже засмеялся. Негромко, глухо, будто смех этот долго лежал в шкафу и покрылся пылью.

- Три страницы, - сказал он, вытирая глаза. - Двадцать минут. И в конце: «Идите все вместе».

- Мы мудрые, - сказала дворняжка. - Мы так и делали!

Игру пришлось закончить сообща. Лисёнок передвинул свою фишку на клетку с избушкой, и все остальные фишки встали рядом, плечом к плечу. Выглядело это нелепо и очень красиво: пять маленьких деревянных зверей у картонной двери.

- Победа! - крикнула дворняжка и подбросила в воздух салфетку со своим рисунком.

Салфетка спланировала коту на голову. Тот снял её, развернул, посмотрел на свой портрет и сказал:

- Похоже.

- Правда? - Дворняжка просияла.

- Очень.

Он аккуратно сложил салфетку и убрал, и никто не сказал ни слова, потому что все всё видели.

К вечеру они разошлись, сытые, сонные и довольные. Лисёнок шёл домой по тропинке, где ещё поблёскивали остатки гирлянд, и думал о том, как просто бывает, когда ничего не нужно доказывать. Тревога о ручье притихла и лежала где-то на дне души, как камешек, который пока никому не мешает.

Но у его двери, на самом краю нижнего стекла, расцвёл тонкий ледяной узор. Лисёнок остановился. Узор был красивый, острый, как звёздочка. Он присмотрелся и вдруг заметил, что в центре у него остался маленький круглый просвет, точно кто-то подышал и протёр стекло.

Кто-то уже был здесь. Совсем недавно. И посмотрел внутрь.

Лисёнок оглянулся. Лес молчал. Только на самой границе на секунду вспыхнул и погас голубой огонёк.

Игра, в которой можно выиграть только вместе, никого не обижает.

О той, кто смотрела на чужие огоньки

На краю леса, там, где ёлки стоят так густо, что между ними не проходит и ветер, стоял дом из льда.

Его никто не строил. Он вырос сам, год за годом, как вырастает сосулька, которая однажды вдруг оказывается размером с дерево. Стены были прозрачными и голубыми, крыша переливалась, как хрусталь, а внутри всегда горел один-единственный огонёк, холодный и тихий. Днём дом прятался за ёлками, и никто, проходя мимо, его не замечал. А если кто-то и замечал, то решал, что это просто сугроб.

В этом доме жила снежная лиса.

Она была белой, как первый снег, с тёмным кончиком хвоста и глазами цвета зимнего неба перед закатом. Красивой её назвал бы любой, но называть было некому. Лиса сидела у окна и смотрела сквозь ледяное стекло на далёкую поляну, где горели золотые огоньки.

- Они смеются, - сказала она.

- Да, - отозвалась барс.

Снежный барс лежала на полу у печки, которая никогда не грела, а только светилась. Барс была большая, серая, пятнистая, с длинным хвостом, который она обычно обкручивала вокруг лап, когда о чём-то думала. Сейчас хвост был обкручен вокруг лап дважды.

- Мне не нравится этот смех, - сказала лиса.

Барс промолчала. Она знала, что это неправда. Но знала и то, что сказать об этом сейчас значит услышать резкое слово, которое повиснет в доме на несколько дней, как иней на окне.

- Они думают, что весь мир умещается в их поляне, - продолжала лиса. - Ёлка, гирлянды, пряники. Как будто больше ничего нет. Как будто никто не живёт за этими деревьями.

- Может быть, они не знают, что мы здесь, - осторожно сказала барс.

- Вот именно! - Лиса повернулась, и в голосе её зазвенели льдинки. - Годами живём рядом, а они ни разу даже не заглянули! Ни разу не подумали: а вдруг на краю леса кто-то есть? Вдруг кому-то тоже хочется огоньков?

Она замолчала. Слова вылетели быстрее, чем она хотела.

- Мне не хочется, если что, - добавила она поспешно. - Мне всё равно. Просто смешно, что они такие слепые.

Барс подумала. Она всегда думала, прежде чем говорить, и от этого ей часто казалось, что слова слетают с языка слишком поздно, когда разговор уже ушёл в другую сторону. Но сейчас у неё было несколько секунд.

- Хочешь, я схожу туда? - сказала она. - Посмотрю на них. Может быть, они вовсе не такие.

- Нет, - отрезала лиса. - Не хочу, чтобы ты ходила к ним. Что ты там забыла?

- Я не...

- Принеси лучше чай.

Барс поднялась. Чай она заваривала из еловых иголок и льдинок, и получался он такой холодный, что обжигал язык. Но лиса любила именно такой, потому что тёплое её раздражало. Когда барс несла чашку обратно, она заметила, что у печки лужица воды замёрзла.

Не просто замёрзла, а застыла в форме звезды.

- Опять, - тихо сказала барс.

- Что опять? - спросила лиса, не оборачиваясь.

- Ничего.

Лиса взяла чашку и отхлебнула. Потом заметила на подоконнике тонкий слой инея, который час назад там не лежал. Он расползался, медленно, лучами, и она вдруг ощутила, как холод идёт не снаружи, а откуда-то изнутри, из груди, как будто там поселился маленький зимний ветер.

Это был не первый раз. Холод начался давно: с каждым разом, когда она смотрела на чужие огоньки, он становился всё сильнее. Сначала только на окнах. Потом на дорожках. Потом за пределами дома, на ветках, на снегу, на ручье, который она иногда навещала ночью просто так, чтобы послушать воду.

Ей это не нравилось. Но остановить это она не умела.

Лиса отставила чашку и придвинулась ближе к стеклу. Далеко-далеко, на поляне, зажглась новая гирлянда: яркая, жёлтая, весёлая. Кто-то обнял кого-то, кто-то засмеялся, кто-то поднял голову и посмотрел на звёзды.

- Они даже не знают, как нам здесь холодно, - прошептала лиса так тихо, что услышала только она сама.

А барс услышала. Потому что барсы всегда слышат больше, чем им говорят.

Она ничего не сказала. Просто подошла и села рядом, не слишком близко, чтобы не быть навязчивой, и не слишком далеко, чтобы было понятно: она здесь. Лиса повела плечом, как будто хотела отодвинуться, но не отодвинулась.

Так они и сидели вдвоём, глядя на огоньки.

Если никого не слушать, однажды некому будет говорить с тобой. Часто мы говорим «мне всё равно» именно о том, что для нас важнее всего.

О той, кто думала долго и всё-таки пошла

Утром барс проснулась первой. В ледяном доме не было ни солнца, ни тепла, и проснуться можно было только по привычке. Она потянулась, обернула хвостом лапы и подумала, что у неё очень тихая жизнь.

Лиса ещё спала, свернувшись клубком. Во сне она выглядела совсем маленькой: ни колючек, ни ледяных слов, только хвост, прижатый к носу. Барс постояла рядом, ничего не сказала и осторожно накрыла её старым пледом, который лиса вчера отвергла. Потом вышла на крыльцо.

Снег хрустел под лапами. Барс любила шагать по утрам одна, когда можно думать вслух, не опасаясь, что тебя оборвут. Она шла вдоль кромки леса и разговаривала сама с собой, как это умеют только те, кому давно не с кем разговаривать.

- «Они не знают, что мы здесь», - повторяла она. - Это правда. Но что, если они хотели бы знать? Что, если им просто никто не сказал?

Она остановилась.

- Надо сказать, - решила она. - Объяснить ей. Что можно прийти и сказать: здравствуйте. И никакого вреда не будет. Не обязательно сразу в гости, можно просто... постоять у края поляны.

И тут же сама себе возразила: лиса ответит, что ей это не нужно. Что она вообще ничего не хочет. Что барс ничего не понимает. Это всегда было так: барс объясняла, лиса отмахивалась, и разговор заканчивался тем, что барс шла заваривать чай.

Она шла и шла, пока не услышала тихий писк.

Под корнями старой сосны сидела маленькая серая мышка и безуспешно пыталась выбраться из норки. Вход в её дом покрылся тонкой корочкой льда, твёрдой и скользкой. Мышка колотила лапкой, а лёд только блестел.

Барс присела рядом.

- Подожди, - сказала она. - Я сейчас.

Она подышала на лёд тёплым дыханием, потом осторожно царапнула когтем. Лёд хрустнул и раскололся. Мышка вылетела, как пробка, отряхнулась и уставилась на барса огромными чёрными глазами.

- Спасибо, - пискнула она. - А вы кто?

- Я... - Барс запнулась. Давно никто не спрашивал, кто она такая. - Просто прохожая.

- Тогда спасибо, прохожая, - сказала мышка, смешно поклонилась и убежала.

Барс осталась на месте, чувствуя странное тепло где-то под рёбрами. Ей никто не приказывал. Никто не ждал. Она просто увидела и помогла. И от этого стало легко и непривычно хорошо.

«Вот так, наверное, живут они, - подумала она. - Те, на поляне. Делают добро не потому, что надо, а потому что хочется».

Она пошла дальше и вскоре вышла к тому месту, откуда было видно поляну. Совсем близко, шагов двести. Ёлка стояла в полном великолепии, увешанная игрушками и огоньками, хотя утром огоньки уже погасли. Пятеро зверей возились у ёлки, убирали остатки праздника, и до барса доносились обрывки разговоров и смеха.

- ...нет, ставь сюда, - говорил кто-то. - Там удобнее.

- Ты опять неправильно держишь!

- Я правильно!

Они спорили, но без злости, а так, как спорят те, кто точно знает, что после спора будет хорошо. Барс стояла за густой елью, и ей хотелось подойти, сказать хоть слово, помочь донести что-нибудь. Но ноги не шли.

«А что я скажу? - думала она. - Здравствуйте, я с краю леса? Они удивятся. Испугаются. Подумают, что я пришла с плохими намерениями. Я такая большая и серая, а они маленькие...»

Один из зверей, рыжий лисёнок с большими ушами, вдруг остановился и повернул голову прямо в её сторону. Барс замерла. Сердце тревожно стукнуло.

Лисёнок смотрел несколько секунд. Потом пожал плечами и вернулся к делу.

Барс медленно выдохнула. Он не увидел. Но он почувствовал. Она поняла это по тому, как дрогнули его уши.

«Он добрый, - подумала она. - Видно по тому, как держится. Он тоже тревожится».

Она потихоньку отступила назад. Сегодня ещё нет. Но когда-нибудь, может быть, она подойдёт.

Возвращаясь домой, она нашла на тропинке ещё одного мышонка, замёрзшего в сугробе, и отнесла его в сухое дупло. А по дороге решила: надо сказать лисе. Не приказывать, не уговаривать, просто сказать, что она видела. Что они не злые. Что можно прийти.

Но когда барс вернулась, лиса уже стояла в дверях, и лицо у неё было такое, что слова застряли в горле.

- Где ты была? - спросила лиса холодно.

- Гуляла.

- Гуляла. Пока я одна. - Лиса отвернулась. - Принеси дров. Печка гаснет.

- Она не греет...

- Принеси!

Барс кивнула и пошла за дровами. Она так и не сказала.

Доброе дело не ждёт приказа. Достаточно увидеть, что кому-то нужна помощь, и сделать. А вот слова, которые мы так долго обдумываем, иногда остаются несказанными, пока не станет слишком поздно.

О пледе, который не взяли

Ночью поднялся ветер.

Он шёл с севера и нёс запах сухого снега. Барс лежала на полу и слушала, как он проходит сквозь ледяные стены дома. Лиса давно спала, но не спокойно: дёргала хвостом, вздрагивала, шептала что-то неразборчивое. Иногда по стенам пробегали голубые вспышки, и тогда барс замирала, потому что знала: сейчас холод вырвется наружу.

Он вырвался перед рассветом. Лиса вскрикнула во сне, и стекла дома задрожали. По двору пронёсся тонкий звон, как будто тысяча хрустальных бокалов лопнули одновременно. А потом наступила тишина.

Барс подбежала к окну. Двор был покрыт ровным слоем льда, гладким, как зеркало. Ёлки по краям блестели от инея. А ещё дальше, там, где дорожка уходила к ручью...

Ручей молчал. Он затих ещё в первую ночь года, а теперь лёд дошёл до самого дна.

Он больше не журчал, не булькал, не отражал небо. Барс знала этот ручей: он был единственным живым звуком в её тихом мире. Она слушала его по ночам, когда не могла уснуть. И теперь он замолчал совсем.

- Что случилось? - Лиса стояла в дверях, бледная и растрёпанная. - Что там?

- Ручей промёрз до дна, - сказала барс тихо.

- Ну и что? - Лиса передёрнула плечами. - Зима. Бывает.

- Здесь не бывает, - сказала барс. - Это ты, лиса.

- Что?

- Это от тебя. От твоей... от того, что ты чувствуешь. Холод идёт, когда тебе грустно.

- Мне не грустно! - Лиса вспыхнула. - Мне всё равно! Не смей говорить, что я чувствую!

Барс опустила голову. Она не хотела ссориться. Она хотела сказать, что холод не плох, что его можно научиться понимать, что рядом есть тот, кто готов помогать. Но слова опять не нашлись.

Она подняла с пола плед, тот самый, старый, шерстяной, серый, и протянула лисе.

- Тебе холодно. Возьми.

- Мне не холодно!

- Ты дрожишь.

- Не дрожу!

Плед упал на пол. Лиса отвернулась, резко, как отворачиваются от того, кого боятся обидеть, а потому обижают первой. Барс подняла плед, свернула и положила на скамью. Потом молча вышла на крыльцо и села, чтобы лиса осталась одна.

Холодный воздух ударил в лицо. Снег под лапами хрустел особенно громко. Она слышала, как за дверью что-то звякнуло и затихло. Потом голос лисы, глухой, едва слышный, сказал:

- Они даже не знают, что я здесь.

Барс замерла.

- Я смотрю на них каждый день, - продолжала лиса, не зная, что её слышат. - Каждый вечер. Они такие... тёплые. Все вместе. А я здесь. Я рядом. Совсем рядом. А они не видят.

Голос дрогнул.

- Если бы они спросили, я бы сказала, что мне всё равно. Но почему они не спрашивают?

Барс сидела неподвижно, и в груди у неё было так тесно, что казалось, будто сердце вот-вот лопнет. Вот оно. То, что лиса прятала за колкостями. То, что барс всегда подозревала, но никогда не слышала вслух.

Она не вошла в дом. Не сказала, что слышала. Лиса не простила бы этого. Просто сидела на пороге, глядя на мёртвый ручей и думая о том, что слова, которые нельзя произнести, иногда бывают громче любого крика.

Утром она взяла плед и положила рядом с лисой, пока та спала. И тихо, чтобы не разбудить, сказала: «Я здесь».

Лиса не шевельнулась. Но когда барс отошла, лисий хвост медленно, неохотно подвинулся и накрыл плед.

Тот, кто отталкивает заботу, часто просто боится её принять.

О лисе, которая вырастила ёлку из льда

Ночью, когда барс наконец уснула, лиса вышла во двор.

Она не знала, зачем. Просто ей не лежалось. Вся комната была полна тишины, а в тишине слышалось то, о чём не хотелось думать: смех на дальней поляне, звон чашек, слово «пряники», которое донёс ветер. Лиса постояла на крыльце, завернувшись в плед, а потом сделала шаг в снег.

Под лапами захрустело. Двор лежал белый и пустой, обнесённый тёмными ёлками. Над головой горели звёзды, настоящие, холодные и очень близкие. Лиса подняла голову и подумала, что звёзды хотя бы честные: они никогда не делают вид, что им тепло.

Она села на снег и стала смотреть на далёкие огоньки гирлянд. Они мигали, как светлячки. На самой макушке большой ёлки горела маленькая жёлтая звезда.

- Глупая ёлка, - сказала лиса вслух. - Украшенная, как ребёнок на праздник. Зачем столько блеска? Всё равно потом разберут.

Но она не отводила глаз.

Лиса не умела признаваться себе, что ей нравится что-то чужое. Это было как признаться, что ты голодная, когда мимо проходит чужой обед. Но ёлка действительно была красивой. Что-то в ней говорило: «Я стою здесь, и мне хорошо». Лиса вдруг захотела так же. Не чтобы кто-то смотрел, а чтобы просто стоять и светиться.

Она сжала лапы. Привычный холод поднялся из груди, но на этот раз она не стала его гнать. Она подумала: «А что, если не сопротивляться?» И выдохнула.

Дыхание вышло белым облачком, которое повисло в воздухе и вдруг застыло. Тонкая нитка льда потянулась вверх. Лиса удивилась и выдохнула ещё раз, осторожнее. Нитка выросла, обросла веточками, потом хвоинками, прозрачными, как стеклянные иглы. Лиса, затаив дыхание, водила лапой в воздухе, словно рисовала, и перед ней, ствол за стволом, ярус за ярусом, поднималась ёлка.

Она получилась невысокой, ей по грудь. Прозрачная, с голубоватым отливом, каждая веточка тонкая и острая, а на верхушке, там, где у настоящей ёлки горела бы звезда, вместо неё сверкала маленькая льдинка в форме звёздочки. Внутри этой льдинки мерцал свет. Лиса не помнила, как он там появился. Он просто был.

Она отступила на шаг и посмотрела на свою работу. Ёлка стояла в лунном свете и переливалась тысячей мелких искр. Лиса обошла её кругом, потрогала веточку, и та тихонько звякнула, как колокольчик.

- Красиво, - прошептала она.

И вдруг рассмеялась. Не колючим смехом, не горьким, а тихим, удивлённым, будто она сама не ожидала. Холод, который всегда мешал, который замораживал ручьи и пугал птиц, оказался способен на такое. На красоту. На то, чего у неё никогда не было.

- Я могу, - сказала она. - Смотри-ка. Я могу.

Лиса села рядом с ёлкой и просидела так долго. Ей было странно и хорошо. Она представила, как покажет ёлку барсу. Как барс удивится, как скажет: «Это прекрасно». Как они будут вместе сидеть и смотреть. Это было такое тёплое, невероятное воображение, что холод в груди почти утих.

А потом с дальней поляны долетел смех.

Далёкий, звонкий, весёлый. Кто-то там, у большой ёлки, смеялся, и этот смех, прилетев через лес, ударил её прямо в сердце. Лиса вздрогнула. Холод вернулся одним рывком, остро и больно. Ёлка перед ней зазвенела, задрожала, и на ней побежала тонкая трещина.

- Нет, - сказала лиса. - Нет, подожди...

Но было поздно. Трещина разбежалась по всему стволу, ветки затрещали одна за другой, и ёлка рассыпалась тысячей сверкающих осколков, которые упали на снег с долгим печальным звоном.

Лиса стояла и смотрела на то, что осталось. Лапы у неё тряслись.

- Видишь, - прошептала она. - Всё равно ничего не получается.

Она не заметила, что за её спиной в дверях стоит барс. Та вышла на тихий звон, увидела всё, что случилось, и теперь стояла, не шевелясь, не желая нарушать эту минуту.

Лиса резко повернулась.

- Что ты здесь делаешь?

- Услышала, - тихо сказала барс. - Это было красиво.

- Это было ничего.

- Нет. - Барс подошла и осторожно присела у кучки осколков. - Это была настоящая ёлка. Самая красивая, которую я видела.

- Она рассыпалась.

- Да. Но она была.

Лиса отвернулась. Барс аккуратно подняла один осколок, маленькую льдинку в форме звезды. Тот самый, что сиял на верхушке. Он был холодный, но внутри его всё ещё светилось.

- Можно мне оставить его? - спросила она.

- Зачем?

- Чтобы помнить, что ты это умеешь.

Лиса долго молчала, потом пожала плечами.

- Как хочешь.

Барс спрятала льдинку и ушла в дом. Лиса осталась на снегу ещё на несколько минут, глядя на искрящиеся остатки своей ёлки. Но когда она тоже вернулась, уголки её рта чуть-чуть приподнялись.

Совсем чуть-чуть. Но барс заметила.

Т о, что рассыпалось, всё равно было. И тот, кто сохранит маленькую льдинку на память, говорит этим: «Я помню, что ты способ ен на чудо».

О том, что нельзя молчать

На второй день января ручей по-прежнему молчал, и к полудню даже кот перестал говорить, что это «ненадолго».

Они собрались у ручья вшестером: пятеро и тишина, которая стояла между ними, как шестой гость. Лёд не таял и к полудню стал ещё толще. Дворняжка осторожно потрогала его лапой и тут же отдёрнула.

- Он пищит, - сообщила она. - Когда на него наступаешь. Как будто жалуется.

- Лёд не жалуется, - сказал кот, но наклонился и послушал сам.

- Это странно, - сказала корги. - Не бывает так, чтобы он замёрз в один день, да ещё в тёплую погоду.

- Бывает, если что-то его заморозило, - тихо сказала ретривер.

Все посмотрели на неё.

- Что-то или кто-то, - добавила она. - Я не знаю. Просто мне кажется, что это не просто мороз.

Лисёнок почувствовал, как внутри всё сжимается. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, потом закрыл. Потом опять открыл.

- Лисёнок, - сказал кот. - Ты хочешь что-то сказать?

- Нет, - сказал лисёнок. И тут же понял, что опять соврал. Не словами, а молчанием. Он вспомнил, как всё начиналось в прошлый раз: сначала «не скажу», потом «не хочу беспокоить», а потом три дня молчания, и холодная стена между ним и всеми.