Только твоя тень. Последний экзорцист.

Чувство удовлетворения и привычного превосходства, хоть и крошечного, грело тёмную душу Гильзы в ранний час очередного полупустого дня. Спешить ровным счётом было некуда: ни работы, ни семейных забот у Симеона не существовало. Сам себе хозяин, – он распределял время сообразно желаниям и потребностям, но чаще всего в строгом соответствии с давно выработанным графиком.

Лёгкая разминка перед раскрытым окном.

Водные гигиенические процедуры.

Крепкий кофе.

Самый приятный момент: выбор наряда. Сегодня Сиги облачился в чёрные брюки и рубашку с вышитыми по вороту черешнями, дополнил образ рубиновой подвеской, искусно изображающей человеческое сердце, пронзённое серебряной стрелой. И, несколько озадаченно изучив своё отражение в зеркале, выудил из бархатной коробочки бордовый кожаный пояс.

– Сойдёт. Не станем сильно выделяться, – Симеон улыбнулся, обращаясь через плечо к спящей змее, и вздохнул.

Далее спокойное изучение карты: Гильза заранее отмечал локации, куда хотел бы наведаться. Его интересовали места людные, полнящиеся эмоциями и чувствами, мыслями; кроме того – места, отличающиеся заброшенностью или обыденностью. Они составляли список запасных на тот случай, если «улов» окажется слишком скудным. Заодно заветные красные точки появлялись и рядом с названиями кофеен, ресторанов, изредка – музеев и антикварных магазинов. Сиги имел привычку тешить свою ленивую тягу к знаниям.

Пока Симеон собирался, пока придирчиво застилал постель и вытирал зеркало и кран в ванной, во избежание разводов и белёсых пятен от воды, минутная стрелка совершила полный оборот и ещё половину, – время близилось к обеду. Оставив змею в номере, Гильза выбрался на улицу, захватив любимое полупальто с высоким меховым воротом – всё же погоды стояли прохладные.

Нижний Новгород. Сиги не нравилось это название, но сам город – воодушевлял. Молодое население, активная жизнь, чистота и красота. Практически всё, что требовалось для успешной работы экзорциста, собралось на берегу широкой реки, название которой Гильза постоянно забывал, а позже вспоминал, что рек на самом деле – две.

– Позорный склеротик, – шептал он себе, проплывая мимо витрин и полупустых забегаловок. – Но такая забывчивость простительна. Я слишком стар.

Губы его сложились в едва различимую улыбку, тронутую туманом меланхолии, и снова сжались. Непривычное и сбивчивое ощущение тревоги, перемен витало в воздухе, обрушивая на Сиги всё новые и новые мысли, слишком свежие и революционные. Думалось ему о свершениях, которые раньше никогда не прельщали, хотелось взять и если не перевернуть, то немного сместить привычный режим и алгоритм. По-шат-нуть. И пошатнуться самому.

– Что ж… Пора бы подкрепиться… – Симеон поправил воротник и засунул руки в карманы. – Не веди себя как вампир, стыдно подумать… Подкрепиться! Ну уж нет… Изгнать! Удалить. Вытащить! Извлечь…

Слишком хищный взгляд его напугал пробегающую мимо девушку, отчего она сильно дёрнулась в сторону и чуть не угодила на проезжую часть. Сиги только хмыкнул – всегда они так, люди. Чуют его нутро, чуют рядом бездну ужаса, в которую с радостью готовы окунуться, дай только волю, всего лишь надави пальчиком. Никто ещё не сдался под натиском экзорциста, ни один человек не сопротивлялся по-настоящему, с удовольствием утопая в злости, зависти, ревности и даже в унынии. Конечно, все они помнили про заповеди, про грехи, даже те, кто не верил ни в одного бога. Даже те, кто проповедовал жизнь праведную и считал себя добрым. Так что каждый раз Гильза ловил себя на радостном сожалении: работа всегда ему нравилась, но жаль было получать желаемое настолько легко. Если так пойдёт и дальше, то никаких экзорцистов не понадобится – люди сами сделают их дело. Натянут на себя полог тьмы, растворят всё светлое и доброе, что пока ещё живёт, и без должного огорчения принесут в жертву.

Сиги всегда удивлялся, как легко люди расставались с тем, чем по природе своей обязаны дорожить. Можно излечить ногу или руку, можно пересадить новый орган, но нельзя получить новую, чистую душу. Этот жизненный светоч – ценнее всего на свете, и так беззаботно очернялся, угнетался болезнями и травмировался, будто бы у каждого в запасе ещё с десяток. Симеон же своей душой дорожил так, что боялся лишний раз её тронуть. Великая драгоценность. И пусть внутри тоже имелась та самая константа, слабый отблеск вселенской искры, подарившей жизнь и свет… Пусть. Но пока душа его на месте, пока она в безопасности, – Гильза тоже жив.

На углу, перед светофором, ругались двое: женщина средних лет и старушка. Предметом раздора стала, как это ни странно, трость. Кажется, именно этот старый кусок дерева задел спешащую на переход даму, конечно же, не просто так, а исключительно по злой воле владелицы. Одна доказывала другой, что возраст – ещё не повод вести себя нагло и размахивать палкой из стороны в сторону; вторая же сторона оправдывалась тем, что руки уже плохо слушаются, а глаза – почти не видят, и вообще она никуда не спешила, шла себе спокойно, а тут из-за спины… И так далее и тому подобное.

Сиги, довольный идеальным совпадением, решительно подошёл к женщинам с самой благостной улыбкой, на какую был способен, и с лёгким полупоклоном принялся за работу:

– Доброго дня, милые дамы. Как вижу, у вас возник конфликт… Да простите мне моё вмешательство, но вы обе – правы, – прошелестел Симеон, смущая взглядами собеседниц. Они было открыли рты, чтобы ответить, но он не дал им и капли шанса, проникая в самые сердца и чертоги разума, выискивая мрачные дорожки и узкие тропки к тёмным уголкам души, что, конечно же, не составляло большого труда. Лёгкая добыча. Изгнать. – Молодость не терпит старости, не так ли? А старость завидует молодости. Конечно, что одно, что другое, – предельно относительно. Но мы же с вами понимаем, что не стоит превозносить ничего из этого, но вполне в человеческом характере – презирать. Недостойное поведение дам более молодых, равно, как и поведение дам преклонного возраста, – оправданно. Но вовсе не должно оставаться безнаказанным. Прошу вас, милые, выскажите друг другу всё, что накопилось. Зло не должно оставаться внутри…

– Да вы не в себе! – пискнула та, что помоложе. – Вот нахал!

– О! Благодарю покорно… Но предмет вашей ненависти вовсе не я, – продолжал елейно напевать Гильза, всё больше воодушевляясь количеством темноты в сердце женщины. Всё доброе и светлое она с удовольствием отдавала ему. – Посмотрите на эту прекрасную старушку! Каковы её годы, а уважения и понимания – ноль!

– Да это у вас, молодой человек, ни капли уважения! Вот ведь молодёжь пошла, нет бы помочь, заступиться! А он что? – оторопела старушка, сверкнув глазами гневно и упрямо. – Подпевала! Вырядился! Небось из этих?

– Иностранец я, бабушка… Спасибо! – улыбнулся Сиги, вытягивая последнее, что мог, и, снова раскланявшись, смело шагнул на мокрую зебру, дабы оказаться по другую сторону от разозлённых женщин.

Вот так, шаг за шагом, Симеон Гильза, продвигаясь в сторону кафе, где собирался отобедать, «подрабатывал». Одной девушке шепнул, что парень засмотрелся на чьи-то прелести, едва прикрытые короткой курточкой. Пареньку лет тринадцати, — указал на одноклассника, красующегося дорогим телефоном. Молодой мамочке с коляской напел о том, какой замечательный муж у её подруги – гуляет с малышом, ходит в магазин и успевает много зарабатывать, – сейчас ведь нет проблемы обустроить быт и наслаждаться воспитанием отпрысков. Капля за каплей, грамм за граммом, вытягивал Сиги из людей то доброе, что ещё оставалось. Выбирал он жертв из стоящих на грани, готовых прыгнуть в бездну, стоило только подтолкнуть.

Совершенно довольный собой и последней встречей: с девушкой, убеждённой в неправоте родителей, отказавших в оплате обучения, – Симеон, прикупив в цветочном магазине букет едва раскрывшихся пионов, звякнул дверным колокольчиком и занял столик в полупустом зале кафе.

Пока готовился заказ, Сиги посматривал на малочисленных посетителей, но совершенно пустым взглядом. Ему вовсе не хотелось сейчас выяснять, – подходят ли они для изысканий, или нет. Гораздо приятнее было просто раствориться в этом послеобеденном часе, распределить вытянутый свет и обдумать ближайшее будущее. Вот этого Симеон как раз и не любил. Миллиарды людей, тысячи городов, – никаких сомнений в том, что не оскудеет поток нечистот душ человеческих, а, значит, какой бы маршрут ни проложил Гильза, какую бы страшную гадость ни вытащил на поверхность, – всё будет ладно, всё будет подходящим.

Сиги наслаждался салатом, задумчиво изучая наполнение тарелки: он был равнодушен к овощам и фруктам, любил рыбные стейки, жареный сыр и чай. Особенно – чай. Но, следуя негласным правилам, считал необходимым питаться разнообразно. Подали рыбу. Симеон с улыбкой принял тарелку и наконец-то расслабился. День обещал приятное, сытое продолжение.

Звякнул колокольчик на двери – так же, как и от собственной его руки чуть раньше, и Гильза не обратил бы внимание на входящего, если бы не ощутил знакомый запах. Чернила и луговая свежесть. Отложив нож и вилку, он медленно поднял взгляд и понял, что рано, слишком рано понадеялся на тихий вечер. Но и обрадовался, что не стал строить никаких планов.

В длинном бежевом пальто, небрежно подпоясанном, к нему вальяжно подбиралась довольно высокого роста девушка с пшеничными волосами, будто написанная по классике картина. Идеальный образ идеального существа. Она холодно улыбнулась, заприметив взгляд Сиги. Он ответил тем же.

Ласково проведя кончиками пальцев по спинке соседнего стула, гостья мягко опустилась напротив Гильзы. Воцарилось молчание. Столик и его окружение тонули в ароматах луговых трав, перебиваемых запахом самых настоящих чернил. Симеон напряжённо ждал, косясь на рыбу, – хотелось есть.

– Зачем ты их всё время покупаешь? – девушка кивнула на нераскрывшиеся бутоны пионов из букета, брошенного Сиги на широкий деревянный подоконник.

– Нравятся.

– Интересно чем?

– Они как зародыши грехопадения. Смотри, какие милые и почти невинные. Чуть-чуть проглядывает будущая красота и соблазн, – он вдруг вспомнил пошловатую ассоциацию, которую считал невероятно изящной, и с лёгким смешком добавил: – когда смотрю на них, вспоминаю женскую грудь.

– Я знала, что ты извращенец.

– Сама спросила, – Симеон поддел самый крупный бутон, пропустив стебель между пальцами, и вытянул цветок на себя. – Вот так я и поступаю, когда вижу нечто соблазнительное… Забираю себе, – поднеся цветок к лицу, он вдохнул будоражащий травяной аромат и улыбнулся.

– Больной.

– Профессионал.

– Банально.

– Не завидуй.

– Ох, Сиги… Годы тебя не меняют…

– А должны?

– Было бы неплохо, – девушка скинула пальто с плеч и поправила неглубокое декольте кашемирового свитера цвета наисвежайшего крем-брюле. На конопушчатой шее блеснул кулон, такой же, как у Гильзы, только сердце было выточено из белого топаза.

– Что ты здесь забыла, дорогая моя… Хм… Как тебя звать сегодня? Свала1[1], Идиллия? Или, может, запамятовал… В прошлый раз ты представлялась сложным каким-то именем…

– Льот. Та, что наполняет светом.

– Ох ты ж! А я думал – Идунн2[2].

– Слушай, Сиги!

– Ладно-ладно, Иду… Хочешь есть?

– Нет. А вот пить – да, – Идунн схватила его кружку и осторожно отпила. – Неплохо.

– Интернет – великая вещь. Сложно ошибиться с выбором заведения.

– Скольких ты сегодня выкачал? – она облокотилась на стол, подпирая нежный подбородок ладонями. Глаза сверкнули небесным светом, чистым и ярким, озаряя бледное лицо розоватым румянцем.

– Сама посчитай. Ты ведь для этого здесь?

– Просто соскучилась…

– Так и не научилась врать. О! Смотри-ка, – Симеон указал на улицу через окно. – Первая жертва в этом городе. Ночная.

Идунн приподняла стул, осторожно переставила его ближе к Гильзе и села так, что они касались друг друга плечами. Сиги только хмыкнул, не без удовольствия втягивая носом воздух, до предела насыщенный знакомыми ароматами.

– Ты – зло во плоти, – недовольно фыркнула Иду, тем не менее не отодвинувшись ни на сантиметр.

– Да ну, смешно. Не утрируй.

– Посмотри, что ты творишь! Это же ужас…

– Боже мой… Я это творю уже сколько лет? И мир не то, что не рухнул, – даже не пошатнулся. Это моё дело, а ты делай своё, – Сиги ухмыльнулся, ожидая ответного выпада, но его не случилось.

– Всё равно как-то жаль…

– Кого?

– Да тебя! Дурак.

– А чего меня жалеть, скажи, пожалуйста? Я люблю своё дело. И посмотри на результат! – он снова указал через окно на противоположную сторону улицы, где в растерянности стояла миловидная женщина. – Просто посмотри на её взгляд! Разве теперь она даст себя в обиду? Да никогда! Ей теперь всё по плечу. Через полгода ты не узнаешь в ней ту забитую терпилу, которой она была.

– Она была доброй… Это важнее.

– Ну конечно! – разозлился Симеон так, что неудачно поставил кружку с чаем на столик, расплескав немного драгоценной жидкости. – За добро убивают и издеваются! Она была несчастной! И вообще, ты зачем пришла? Убедить меня в том, что я делаю нечто ужасное? Может, тебе зеркало дать, чтоб ты сначала на себя глянула?!

– Лучше б, действительно, не приходила.

– Да.

Гильза отвернулся, но знал, что секунд через тридцать нежная гостья обязательно прикоснется к его ладони, осторожно погладит ставшую за жаркое лето грубоватой кожу, и, выхватив из букета самый крошечный пион, покинет кофейню. Так и случилось. Только в этот раз она никуда не ушла.

– Сиги, – прошептала Идунн, смело поигрывая пальцами в ладони экзорциста. – Нам нужно поговорить.

– А сейчас мы что делаем?

– Не здесь, пожалуйста.

– Иду! Оставь меня в покое. Ты на кого-то взялась работать?

– Нет же… Ты сам знаешь, что мы все давно уже сами по себе. Никого не осталось. А работа… Наверное, она стала привычкой.

– Говори за себя. Я никогда толком не понимал, кто ты и чем занята. Зачем ты?

– Для баланса.

– Ну, конечно. Ты простой наблюдатель.

– А как же Льот?

– Ты потеряла это имя! Уходи, Идунн. Не береди мою душу…

– Сиги, пожалуйста. Мне нужно всего-то пару минут, чтобы сказать тебе всё. Только не здесь, не на людях, – она заискивающе взглянула в его глаза и осторожно сжала пальцы.

– Две минуты. Здесь недалеко сквер.

Расплатившись, Симеон Гильза, как благовоспитанный позёр и внимательный спутник, помог Идунн надеть пальто и, подставив свою руку, вывел на улицу. Их встречи никогда не были исключительно дружескими или окрашенными в коричневый вражеский цвет. Они занимали середину, то склоняясь в одну сторону, то в другую. Внимание Иду, обращенное к Сиги, представляя собой её прямые обязанности, угнетало и напрягало, но в то же время не беспокоило, – баланс, так баланс. Но коллеги, вынужденные работать бок о бок долгие и долгие годы, непременно становятся более близкими, чем должны бы, и знают гораздо больше, чем стоило. Это происходит случайно, как закономерное последствие плотного взаимодействия, участия и наблюдения.

Идунн, в ту пору, когда ещё носила имя Льот, оказалась не просто свидетельницей возможного падения Симеона. Она знала его самую большую слабость. Провела по ней кончиками пальцев и… И придала огласке. Именно этого Гильза не мог ей простить. Никому бы не простил.

Медленно прошествовали они под руку через улицу и свернули в сквер. Пахло сыростью, ни один солнечный луч не добирался до земли, оставляя её мёрзнуть в одиночестве. Сиги не терпел пустых разговоров, особенно если не он был их зачинщиком. А сейчас в его планы не входили встречи со старыми знакомыми, Гильза вообще был бы рад, если бы все они оказались прахом, как он и предпочитал думать.

– Недавно мне довелось побывать дома… – тихо начала Идунн.

– Это где? – усмехнулся Симеон. Где дом у таких, как она?

– Ну… Там, где я жила дольше всего. Ты ведь помнишь? Там мы познакомились.

Конечно, Гильза помнил и этот город, – Ливерпуль, – и даже мрачноватую улицу, на которой снимал дом много лет назад. Тогда ещё не думал он о тотальном одиночестве, тогда ещё мир был совершенно другим, и подобных Идунн приходилось по одной на пятерых экзорцистов. Ни о каком забвении и падении системы речи не шло, правила равновесия выполнялись безукоризненно, и мировой баланс оставался нетронутым.

– Сколько лет прошло? – уточнил Сиги.

– Не ври, что не считал, – резко отозвалась она, но тут же стушевалась, крепко сжав его локоть. – Прости.

– Продолжай. Две минуты.

– Послушай, – Идунн остановилась, перегородив Симеону дорогу и ухватила его за плечи, ловя светло-зелёными, настоящими своими глазами, взгляд. – Я была там, долго сидела среди пыли и пустоты. Вспоминала. Мне нужно было вспомнить! Одиночество не убивает так, как чувство вины. Бесконечное и горькое, как микстура от кашля… Помнишь? Я болела… Сиги! Ты должен меня простить. Умоляю. Кажется, что я не в состоянии покинуть этот мир только потому, что ты не отпускаешь. Я не виновата в том, что случилось с Торнтоном! Ты ведь знаешь…

– Ты виновата в том, что не оставила всё в тайне, – сухо произнёс Гильза, в кои-то веки не отводя взгляда. Но сердце уже предательски заныло, воскрешая разложившиеся трупы из прошлого.

– Я всё объясню! Теперь могу, – она чуть пошатнулась, делая шаг навстречу Симеону, и оказалась слишком близко к нему, отчего Сиги чувствовал её тяжелое дыхание. – Если бы ваша дружба не оказалась столь порочной, столь губительной для тебя, я бы никогда в жизни не рассказала о ней никому на свете! Но жизнь Торни, как и его смерть, – одинаково уничтожали тебя! Он был мостом к разрушению. Я хорошо помню, что тогда происходило с тобой: уменьшение количества жертв, а потом выкачка до нуля, ты почти добирался до константы! Сиги! Ради безумных идей Торнтона, больного, ты готов был совершать преступления. Кто-то должен был это остановить…

– Спасение друга стоит чего угодно.

– Не стоит! Не стоил Торни твоей жизни! Ваша дружба не стоила твоей репутации! Если бы я не рассказала о том, что между вами было… Тебя бы казнили за соучастие…

– Он только хотел не причинять боли.

– Себе.

– Всем. Его сводил с ума недуг.

– Симеон! Признай же, наконец, что он просто использовал тебя как прикрытие! Умоляю.

– Не стоит ворошить прошлое, Идунн. Ты поступила подло.

– Я спасла тебя!

– Зачем? – Сиги отстранился, схватил её за руки и снял их с себя. – Кто тебя просил? Это прямое нарушение баланса, Иду. Так за что я должен тебя простить?

– Я думала, что мы были друзьями.

– Коллегами. Твои две минуты кончились. Увы.

– Сиги!

– Уйди.

Симеон обошёл Идунн и двинулся дальше, пряча ладони в карманы. Сердце всё ещё ныло, и Гильза пытался заставить себя не вспоминать. Торни умер на его руках. Блестящий юноша, навечно сохранивший беззаботность и веру в светлое будущее, как в восемнадцать. Рыжеватые волосы, нежные, как китайский шёлк, никогда не слушались своего хозяина, и в тот злополучный день, подобно лучам солнца, разметались по старомодному ковру, на котором Торнтон умирал. Сиги пришёл слишком поздно, когда уже ничего нельзя было сделать: Торни несколько дней как не справлялся с недугом, Идунн-Льот, заглянувшая накануне, настойчиво посоветовала найти подходящего человека и всё же выудить из него частички добра, которые нужно, чтобы попробовать вылечиться. В те непростые для мира времена ничего не стоило отыскать слабую жертву. Но Торнтон не желал этого делать. Только Сиги знал, что нежелание это убивало его уже на протяжении полугода, да и сам Симеон всё чаще склонялся к правоте друга, но побаивался так яро следовать цели.

Силы покинули товарища Гильзы окончательно, и он едва заметно дышал, как раненая птица, устремив свой туманный серый взгляд в потолок с бессмысленной лепниной. Гильзе не оставалось ничего, кроме щемящего чувства собственной слабости и сожаления, горькой вины – мог ведь остановить Торни, мог переубедить, в конце концов – насильно вытащить на улицу. Но не сделал и этого. Любил и уважал – только эти две причины оказались на другой чаше весов.

И если бы Иду не вмешалась, если бы не перевернула всё с ног на голову… Сиги был бы казнён за укрывательство предателя, поправшего врождённые принципы экзорцизма, поставившего под удар самого себя и товарища. Укрывательство равносильно убийству. Факт глубочайшей дружбы – отягчающее обстоятельство.

Боль. Обжигающая боль разорвала грудь Сиги – такая бывает только если задеть константу. Он согнулся, сдавливая запястье на левой руке, чтобы унять приступ, и повалился на близлежащую скамью. Задержка дыхания могла бы спасти положение, но вспомнил Симеон об этом слишком поздно, когда ладони успели похолодеть настолько, что он перестал чувствовать собственные пальцы. Откуда-то сверху донёсся испуганный голос Идунн.

– Сиги! Миленький! Прости, прости меня, пожалуйста… Сейчас я помогу!

Он только скривил губы – это было несложно, они и так не слушались. Принимать помощь Иду – унизительно и опасно, потом придётся долго отмываться от ощущения её присутствия внутри. Но она всё равно принудительно внедрилась в его израненную душу, вступила в ледяную воду, погрузившись по лодыжки. Со злостью и судорогой боли, Симеон шепнул:

– Не лезь!

– Ещё чего! Свалишься в недуг!

– Уйди…

Сквозь пелену воспоминаний и слишком горячего проникновения Идунн Гильза ощутил свет. Сияние константы и всполохи противоречащей ей темноты, заслонённые высоченными волнами добра, чистоты и умиротворения. Сильнейший магнит для любого экзорциста. Сиги глубоко вдохнул, резко избавившись от боли, вмиг превратившейся в отдалённые раскаты грома и слабости. Иду отшатнулась, а Гильза встал, поправил воротник, отряхнулся и, подойдя вплотную, подцепил пальцем кулон, поблескивающий на груди коллеги – она стояла в распахнутом пальто, изумлённая волшебным исцелением.

– Никогда не лезь ко мне в душу. Ясно?

– Сиги? – прошептала Иду и застыла на вдохе, всматриваясь в его пьяняще чëрные глаза.

– Жаль, ты не ангел… – одними губами вымолвил Симеон, отпуская кулон. Его всё ещё ледяные пальцы скользнули к отчаянно бьющейся на шее Идунн венке и чуть надавили. – Береги своё сердце, Льот… Малышка.

С этими словами он привычным движением спрятал руки в карманы и бодро зашагал к выходу из сквера, оставив Идунн в недоумении. Свет, который ещё чувствовал Сиги, затмевал всё: и воспоминания, и тревожные глаза Иду, и даже ощущение слабости после приступа. Образ Торни, и тот, внезапно померк. Цель же становилась только ярче, и Гильза всё смелее следовал к ней.

На противоположной стороне улицы развернулось забавное действо: фотографы расставили камеры и оборудование, с места на место перебегали визажист и стилист, суетно, но со знанием дела поправляя макияж, причёску и костюм молодого человека, выполнявшего роль модели. Сиги внимательно изучал его, пока ждал зелёный сигнал светофора: в голове словно заполнялась табличка. Рост не менее метра восьмидесяти сантиметров, телосложение худощавое, кожа бледная, с намёком на рыжеволосость владельца. Волосы светлые, почти белые, с небольшой долей желтизны, оттеняющие острые черты лица, выплавленные в бесконечных самоограничениях и физическом труде. Тонкий нос, средней величины глаза. Взгляд зацепился за выразительные, длинные узловатые пальцы и яркие, почти чёрные брови.

Симеон, не тратя ни секунды собственного времени, но бесцеремонно отбирая его у других, пересёк зебру и внедрился на «съёмочную площадку».

– Наидобрейшего дня! – протянул он руку молодому человеку.

– Э… Здравствуйте, – вяло пожал её тот, недоумённо поглядывая по сторонам.

– Стойте! Сюда нельзя! – прицепилась к Сиги одна из организаторов, девушка, ростом ему до плеча.

– У вас арендовано? – сухо поинтересовался Гильза, с непроницаемой улыбкой монстра воззрившись на неё.

– Имеем право! Пространство общественное!

– Ну так и я, прекрасная леди, имею право. Не отниму много времени, если вы не станете мне мешать, – с этими словами он безразлично отвернулся от негодующей дамы и снова обратился к молодому человеку. – Симеон Гильза, будем знакомы. У меня к вам есть прелюбопытнейшее предложение, если не боитесь, то забегайте вечером в кафе за углом. В шесть.

– А вы кто? – изумился парень, медленно выходя из образа. Сиги едва сдержал улыбку, – такими чистыми и невинными показались ему голубые глаза с коричневатой окаёмкой.

– Вот вечером и расскажу. Не думаю, что моё предложение окажется хуже, чем то, ради которого вы прозябаете на улице в откровенно некрасивых вещах, – чуть улыбнувшись, он приблизился к собеседнику и прошептал, – я могу дать свободу. И неплохой заработок.

– Так вы – агент?! – наивно-невинно выдохнул паренёк.