Только твоя тень. Последний экзорцист.

Тесс Хаген

Только твоя тень. Последний экзорцист.

1.

Разве существует более терпкое и утешающее гордыню удовольствие, чем плыть в серый предутренний час по мокрому асфальту спящего города, представляя под своими ногами мостовую? Звук шагов, разносясь по пустой улице, напоминает поступь судьбы или её вершителя, умело воссоздаваемый оркестром. Если занести ногу медленно и опустить её тяжело, размашисто, то можно уловить отзвук или глухой, или чуть ярче, и убедиться, что никто более за тобой не идёт, никто не прислушивается к ровному, уверенному дыханию.

Следуя за этими мыслями, Симеон Гильза незаметно добрался до поворота, отсчитав всего сто двадцать шагов. По одному на каждые два удара сердца. Итого двести сорок. С учётом того, что сердце его билось с частотой в шестьдесят сокращений в минуту, выходило всего-то четыре минуты ходьбы. Он привык считать время через пульсацию на шее или запястье, если не мог ощутить биения сердца. Способ надёжный, хоть и несколько относительный.

Гильза жил в своём мире, умело вписывая его в тот, что выстраивался вокруг. Собственно, он не имел привычкой представлять, будто бытие вращается, используя его как ось, при этом не был лишён чувства собственного достоинства и абсурдной гордыни. Чаще ему думалось о себе, как о самодостаточном, талантливом, привлекательном, умелом, в меру обворожительном, но всё же серьёзном и жестоком экзорцисте.

О нет! Нет… Гильза никогда не изгонял из людей и нечто жуткое, именуемое в обыденности дьявольщиной. В его перевёрнутом мире экзорцист лишал доброго и светлого. Выкуривал, вытягивал, извлекал, как хирург удаляет здоровый зуб, вырезает аппендикс или стачивает мозоли. Зачем? Симеон Гильза не знал сам. Вернее – знал, но в такие минуты, как эта, предпочитал не помнить.

Вдоль его шеи, спрятанной под тугим воротом рубашки, затянутым тонким старомодным галстуком, проскользнула вечная подруга, охотливо выныривая из уютного внутреннего кармана пиджака, где обычно коротала время в поездках. Влажный осенний воздух привлекал существо, зависящее от температуры, страхом скорой гибели, ведь она – старая змея, давно уже уподобилась своему хозяину в губительной тяге к риску и опасности, так приятно щекотавшими почти атрофировавшиеся нервы.

– Неплохой городок, согласись, милая? – пропел Симеон, проводя пальцем по прохладной чешуе.

Ответа не последовало – было бы странным, если всегда молчаливое животное издало бы звук. Гильза в принципе не любил шума: ни того, который создавал сам, ни того, который извергали из себя другие. Может, поэтому он везде таскал с собой безымянную змею. Теперь-то вспомнить, откуда она взялась, не представлялось возможным.

А городок и, вправду, был неплохим, из разряда таких, где населения не так много, но и не настолько мало, чтобы каждый знал каждого. Перевалочный пункт для путешественников, родной дом для истинных патриотов и людей с романтическим складом души. Симеон же попал сюда, как и в любое другое место, – случайно. Ведомый собственным пальцем и картой: попросту ткнул в неё и проложил маршрут с помощью навигатора.

В мегаполисах или городах многомиллионных, конечно, было где разгуляться. Но ему нравилась непередаваемая атмосфера городов поменьше: иногда вспоминалось что-то из слишком далёкого прошлого, и он долго сидел, наблюдая из окна уже несуществующую жизнь, слышал стук копыт, скрип колёс, сигналы первых автомобилей и весёлый смех давно увядших девушек. Гильза никогда не был уверен, что видел всё это собственными глазами, но ему доставляло несравнимое удовольствие только лишь представление самого себя среди десятков прожитых полувеков, даже если всё – ложь.

Он прекрасно знал несовершенства собственной жизни и изъяны личности, но благодушно пренебрегал ими, чувствуя абсолютную свободу и вседозволенность, которая вполне могла быть свойственна человеку, оказавшемуся одному на целой планете. Его, конечно, заботила Судьба, но уже не так остро, как десятью или двадцатью годами ранее. Главное – можно было лелеять свои прихоти, создавать маленькие ритуалы и наслаждаться имеющейся властью. А Гильза считал своё дело – проявлением величайшей силы, а, значит, и достойным наделяться тем уровнем могущества, какого захочется. Тем более что тех, кто мог остановить Симеона – попросту не существовало.

По-кошачьи растягивая шаг, он плыл вдоль тёмных витрин, напевая одну из тех мелодий, которые так любит народное творчество: лихую и незамысловатую. Гильза нахватался столь нехарактерного для него фольклора в путешествиях: отчего-то именно эти простодушные напевы западали в память и потом всплывали в моменты расслабления, напоминающего счастье. Проще говоря, сейчас экзорцист был спокоен и чувствовал себя в безопасности. Хотя он всегда так себя ощущал: не имея противников, не имея друзей и врагов, Симеон мог позволить самое дорогое – независимость.

– Сколько раз я говорил: не приезжай среди ночи, – бормотал он под нос в те минуты, когда не пел. – Или бронируй гостиницу заранее. Сиги – ты нестерпимый дурак. Твоя змеюшка, бедолага, вынуждена терпеть столь беспечного хозяина. Думаешь, её благодушие бесконечно?

Привычка говорить с собой – приобретение последнего времени. Оставшись в полном одиночестве, Симеон Гильза сначала страдал молча. Позже научился выговаривать накопившееся первому попавшемуся предмету мебели, гардероба и даже еде. Они, конечно, не откликались. И тогда Сиги проникся дружескими чувствами к змее, иногда ловя себя на мысли о слишком яром желании одушевить её. Общение – роскошь.

– Кажется, мы пришли. Да, малышка? – шепнул он с улыбкой, притормаживая около небольшой двухэтажной гостиницы. – Полуночники.

На мгновение Симеон отвлёкся от созерцания не совсем изящной дверной ручки и чуть подсобрав губы, как перед неумелым поцелуем, то ли прислушался, то ли принюхался.

– Как ты смотришь, моя дорогая, на то, чтобы пройти до угла? Кажется, намечается нечто интересное…

Змея, конечно же, смотрела на прогулку положительно: у неё никогда не бывало выбора, да и к хозяину она питала исключительно сладковатые на вкус чувства. Иначе и быть не могло – он её надежда и оплот спокойной, сытой жизни, а гладкое, мускулистое тело могло согреть, приютить и подарить ласку. Какое живое существо не любит ласки?

Поправив костюм и стряхнув невидимую пыль с высокого, широкого ворота из искусственного меха, напоминающего отворот водолазки, Гильза прошествовал до угла дома в полном молчании. Он умел сосредоточиться, если того требовала ситуация или когда чутьё обещало великое наслаждение. Удовольствие, ради которого Симеон продолжал скитаться по городам и странам, – давно уже стало смыслом его жизни, единственной причиной, которой он мог объяснить самого себя. И чем дольше ему приходилось оставаться без любимого дела, тем хуже откликался разум.

Из темноты переулка раздались едва слышные осторожные шаги, которые для слуха утончённого, привыкшего различать бесчисленные грани звука, говорили о многом: об изнеможении идущего, о его безразличии к месту, погружённости в собственные, отнюдь не радостные, мысли. Приосанившись, Симеон поиграл с выражением своего лица, приняв самое благодушное, как наиболее подходящее, и сделал широкий смелый шаг, едва не налетев на хрупкую девушку в коротенькой курточке, выходящую из переулка.

– О! Простите великодушно, – мягко произнёс он, с удовлетворением отмечая печать испуга на миловидном лице.

– Ничего, – медленно проговорила девушка, зачарованная взглядом Гильзы. Ох, эти его чёрные глаза, специально для таких ночных встреч придуманные! В обрамлении густых ресниц и с канатиками широковатых бровей над ними, – призваны были удерживать внимание.

– Не боязно вам одной бродить по тёмным улицам? Хотите, провожу? Немного, до угла? – не дожидаясь ответа, Симеон подхватил её под локоть и потащил через дорогу, игнорируя мигающий жёлтым светофор.

– Нет-нет! Не надо… – попыталась сопротивляться она, но было поздно. Как и всегда в таких случаях. Гильза умел обольщать, соблазнять и много чего ещё. Вот только никогда не доводил дело до постели, – ему это было ни к чему, да и цели экзорцист преследовал иные. Но сам процесс безумно будоражил его тёмное нутро, пробуждая самодовольство, достойное любого красавца из древнегреческого Пантеона.

– О, я вижу вы кем-то сильно обижены… – как ни в чём не бывало продолжал Сиги.

– Не ваше дело.

– Да что вы?.. Конечно, теперь и моё. Ведь если бы не эта обида, мы бы с вами не встретились… Знаете, – он притянул спутницу ближе к себе и заговорил на полтона тише, – я считаю, что девушек вообще нельзя обижать… Но мужчины иногда так глухи и слепы к чувствам тех, кто рядом… Привыкли только брать. Наглеют со временем и начинают вытирать ноги о любимых. А вы, конечно же, пытались быть для него самой лучшей, пытались создать уют и заботились…

– Он сказал, что разлюбил меня! – сдалась она всхлипнув. – Как это? Ну как? Я же не уродина! Работаю, у меня образование… Я для него всё-всё… А он…

– Нашёл кого-то попроще? Да? – участливо лил елей в уши Симеон, всеми силами скрывая довольную ухмылку. Всё так. Всё по плану. Каждый раз… Ну что за люди?

– Помоложе! А я столько лет на него положила!..

– Может, стоит отомстить?

– Глупость.

– Ну вам же хочется сделать ему больно? – Симеон остановился рядом с тёмными витринами продуктового магазина и с самолюбованием бегло глянул на отражение. Он был на полторы головы выше девушки, одетый в чёрное, что казался прогалом среди леса. Сгустком самой чёрной черноты в мире.

– Наверное…

– Не надо сомневаться, – он склонился над ней, готовый к тому, чтобы изгнать из хрупкого разума и открытой души остатки жалости к тому, кто заставил страдать. Вытеснить. Не дать хорошему вернуться, заполнить свободное место зёрнами злости и желанием мести. Очернить. – Просто делайте…

Симеон Гильза, тысячи раз выполнявший этот трюк, не сплоховал и в эту ночь. Его печально-прохладные губы коснулись горячего лба девушки так нежно и осторожно, что на несколько секунд она перестала дышать и видела перед собой только непонятное розово-серое свечение. А когда очнулась от едва ощутимого запаха тухлятины, пробирающегося в нос, рядом уже никого не было. Только пустота спящих улиц, только тишина и далёкое завывание ветра.

Сиги не вернулся к гостинице, а с совершенно довольным выражением лица продолжал своё немое шествие по улицам города, пытаясь вспомнить название. Топографические его познания были великолепны, но память на имена собственные странным образом прихрамывала. На самом деле, и Симеон вполне соглашался с этим, он просто не хотел фиксировать внимание на таких мелочах, чтобы не привязываться. Ему, в общем-то, хватало и безраздельной любви к родному городу, к городу, где он повстречал своего теперь уже сгинувшего друга, да ещё к парочке значимых мест. Впрочем, его непонятно долгой жизни хватило бы на то, чтобы никогда не возвращаться в одну и ту же точку дважды.

Нет, Симеон Гильза не был бессмертным, он просто не умирал вот уже… Сколько? Сиги не помнил. Прошлое стиралось из его памяти так же просто, как мел с чёрной школьной доски, оставляя лишь размазанный белёсый туман и пыль.

Остановившись у первой попавшейся лавочки, Гильза задумался. Не такую уж большую работу он провёл с этой обиженной девушкой, чтобы устать. И чувствовалось ему, что сделал он своё дело в этот раз плохо, оставив в душе несчастной каплю светлого всепрощения, до которого не стал дотягиваться. Поленился.

– Сиги, – шепнул он себе, – ты халтуришь. Будешь так действовать, вскорости сляжешь с приступами мигрени или того хуже, – с сердечной болью. Пожалел? Старик… А в самом деле? – Симеон осторожно сел на край скамьи, недоверчиво проверяя надёжность деревянных перекладин запущенного вида. – Торопился? Некуда было спешить. Испугался? Да разве я чего-то боюсь? И не заметить не мог. Понял же, что оставил кусочек. И всё равно ушёл… Ну точно, жалость. Надо было выспаться для начала.

С тяжёлым вздохом он, несколько разочарованный собой, откинулся на спинку лавки и прикрыл глаза. То, что Симеон забирал у людей, недостаточно было изъять, следовало ещё переработать – получить «питание» для себя, а всё прочее… Отдать. Куда, кому – когда-то Гильза всё это знал, но чем дольше скитался по свету, тем яснее понимал, что если энергия, чувства, эмоции, мысли и даже знания и уходили куда-то, то в необъятные просторы Вселенной. Священный великий баланс. Где-то убыло, значит, где-то прибыло. А с учётом того, что в этом мире ничто не исчезало бесследно и не появлялось из ничего, то все вопросы сразу рассеивались, толком не успев оформиться.

Так что Симеон давно уже не спрашивал себя кто он и зачем всё это делает. Единственным способом выживания осталось одно – изымать, оставлять себе и передавать дальше. Может, всё добро, что он извлекал, собиралось в огромные накопители-мешки, или бочки, или озёра (каждый раз, когда Гильза думал о происходившем всерьёз, придумывались новые и новые метафоры) и когда было нужно – забиралось оттуда, переправляясь в те места, где в нём нуждались.

Противоречивым казался лишь тот факт, что он, Симеон Гильза, экзорцист-наоборот, выживал за счёт полученных светлых чувств и эмоций, тогда как нёс исключительно зло, подсвечивая и вытаскивая на поверхность тёмные стороны души. Считал ли он себя отрицательным героем в этой пьесе? Нет. Да и положительным – тоже. Сиги давно привык абстрагироваться, чем сейчас и занимался, снова принимаясь напевать себе под нос народную песню какого-то северного народа, проживающего не то в Норвегии, не то в Финляндии.

Змея, почувствовав настроение хозяина, выбралась из своего убежища и обвилась вокруг плотного мехового воротника, пытаясь проникнуть внутрь, – к тёплой шее. Симеон расстегнул застёжки, впуская верную спутницу в её излюбленное место, и снова погрузился в полусон. В эти моменты, после изъятия, он всегда видел одно и то же: переливчатые облака разных приглушённых цветов и проникающий сквозь них отсвет далёкого рассвета. Одно время ему казались эти образы похожими на меренгу, потом – на взбитые сливки, на морскую пену, на нежный мрамор изящных статуй; иногда видел он в них лёгкую органзу подвенечных платьев, или туманную дымку над лавандовыми полями Прованса. Сегодня же Гильза не мог отделаться от образа лебяжьего пуха. Неважно, что оттенки его нереальны. Да и всё прочее вдруг потеряло значение, как и всегда теряло, когда Сиги проваливался в спокойный, тягучий сон после работы.

В ушах звучали далёкие восточные напевы, сопровождаемые отстуком барабанов. Что-то трагичное, наполненное болью поколений, их сожалением и горем слышалось в женском пении, больше похожим на плач. Симеон смутно припоминал, где он мог встречать эту выворачивающую душу песнь. Это было слишком давно… Непростительно давно. Гильза легко мог представить себя бедуином, затерявшимся в песках. Магриб. А, может, горцем, прислушивающимся к пению скорбящих о потерянных в боях мужьях? О чём был этот плач? О ком?

Может быть, о нём? О Симеоне Гильзе? Когда он ещё звался другим именем.

– Молодой человек! – раздалось над самым ухом скрипучим голосом, приправленным влажным ветерком. – Ау!

– Что такое? – Сиги приподнял веки и попытался разобрать обращённую к нему старческую речь, всё ещё ловя отзвуки далёкого плача.

– Не замёрз часом?

– Нет, бабушка.

Симеон наконец-то рассмотрел престарелую даму в затёртом синем пальто, упрямо высматривающую в его лице что-то только ей известное.

– Ну, смотри. Я уж думала, не околел ли. Сидишь, не шелохнёшься. Одет-то хорошо, не бездомный, видать.

– Просто устал, бабуль.

– Такой молодой, и устал?

– Всякое бывает, так ведь? Вам ли не знать, – Гильза приосанился, стряхнул капельки воды с воротника и чуть приподнял бровь, пытаясь сдержать ухмылку. Бабушка в этой жизни, действительно, повидала немало. И лет на двадцать раньше Симеон мог бы прилично всего из неё изъять, но не теперь. Хотя попытаться очень хотелось. После ночной встречи ему полегчало, и он чувствовал небывалую силу и задор. На несколько часов всего, да и неважно.

– Ох ты, какой дерзкий. Невоспитанная молодёжь пошла… Безобразие. И кто их воспитывал? – бабуля, мгновенно потеряв интерес к Сиги, поплелась дальше, прижимая к себе пустую авоську.

– Идите, бабуля, – шепнул ей вслед Гильза. – Идите… Я сытый и добрый. В следующий раз – не будите.

Ловко поднявшись, он потянулся и глубоко вдохнул свежий утренний воздух, по какой-то неизвестной привычке, рождённой скитаниями по безлюдным местам, где спутниками выступают только ветер, солнце, луна и собственные мысли. Насытившись свежестью до предела, Симеон запустил руку во внутренний карман полупальто, нежно погладил любимую змею, улыбнулся и направился в сторону гостиницы с единственным желанием – принять душ и переодеться.

Сам Сиги всегда удивлялся, как так получалось, что багажа у него было слишком много для того, кто не имеет дома. Лукавость его заключалась в отрицании своей любви к исключительным нарядам и мелочам в них же: изысканная штучная вышивка на воротниках рубашек и отворотах пиджаков, тончайшие кашемировые свитера с высокими воротами, украшенные таинственными узорами, пояса ручной выделки, браслеты, кольца, подвески. Среди кожаной обуви, пошитой вручную, путешествовала единственная трость, которой Симеон никогда не пользовался, но любил поставить рядом с креслом и любоваться набалдашником слоновой кости, изображающим морскую волну.

В общем, все его пожитки, заботливо уложенные в кофры, чехольчики и коробочки, погружались в тяжёлые чемоданы и путешествовали следом за своим хозяином. Сиги считал же себя эволюционно-продвинутым подобием рака-отшельника, таскающего за собой собственный дом, если допустить, что домом являлись вещи, создающие атмосферу. Так что в любом месте и в любое время, Симеон чувствовал себя спокойно и уютно, превращая временное пристанище в чуть ли не родовое гнездо.

Привычно отметившись на стойке регистрации, Гильза заселился в номер, где его уже ждал багаж. Самым лучшим моментом своих поездок он всегда считал именно этот – разбор чемоданов. Каждая вещица занимала место согласно только Симеону известному плану: пиджаки, рубашки и брюки – в шкаф на вешалки, прочее – на полки, обязательно по цветам и сезонности; мелочи навроде украшений – в ящички комода, а небольшой сундучок резного чёрного дерева, заполненный песком, обязательно помещался на подстилку с подогревом рядом с окном. Безымянная спутница Сиги любила днём вздремнуть именно в таком месте, напоминающим ей о родных просторах. Во всяком случае сам экзорцист хотел бы так думать. А, поскольку, он часто оставлял змею одну, то сердце требовало знать, что условия при этом – самые лучшие.

Итак, когда каждая маленькая деталь оказалась на своём месте, а Симеон преспокойно отправился в душ. Единственное, что он переносил с трудом, так это необходимость мыться тёплой водой, и если бы тело справлялось с низкими температурами, то вообще не использовал бы кран, помеченный красным. Каждый раз Гильза боролся с желанием как можно дольше находиться под струями воды, смывая усталость, мрачные мысли и грязь, и с ненормальным стремлением поскорее избавиться от ощущения стекающего по коже тепла. И чаще всего случалось так, что он выскакивал из душа, позабыв выключить воду, стоял какое-то время, справляясь с дрожью, а уж после – выворачивал краны, растирался мягкими полотенцами и доводил свой внешний вид до привычной нормы: чистил зубы, брился, укладывал волосы под настроение. Иногда Сиги зачёсывал свои густые чёрные пряди длиной сантиметров пять набок, реже – назад, к затылку, используя расчёску с широкими зубцами, и уж совсем практически никогда – на прямой пробор.

Сейчас всё и случилось по привычному сценарию: душ, дрожь, острая, опасная бритва в жилистых руках и укладка на косой пробор. Сиги по привычке сбросил с себя полотенце и нагишом забрался в мягкую, свежую постель, источающую аромат лаванды.

– За неимением лучшего, – пробормотал он. – Что за странная история с этой лавандой? Не Прованс же за окном, ей-богу. Могли бы надушить бельё ромашкой. А ещё лучше – пижмой. Почему никто не использует пижму как ароматизатор?

Сиги с удовольствием слушал звучание собственного голоса, играя с тембром, скоростью, то добавляя хрипотцы, то слегка приглушая его, переходя на таинственный полушёпот. Змея скользнула под одеяло и выбралась из него аккурат на груди Симеона, обвила шею, перемещаясь на вытянутую руку. Гильза любовался ею: блестящей чешуёй, узором, яркими янтарно-апельсиновыми глазами и быстрым, ловким языком.

– Ты прекрасна, моя дорогая…

Если бы змеи умели разговаривать, пусть не все, хотя бы одна, – подруга Сиги, – сказала бы она ему что-нибудь в ответ? Благодарность? Или, может, назвала бы его таким же прекрасным? Считала ли она своего хозяина чудесным? Бывало, Симеон думал об этом, как и многом другом, но как только доходил до момента, где надо было дать оценку самому себе, или своим поступкам, констатировать очевидный факт, он непременно находил другую тему для размышлений или вовсе бросал всё и уходил гулять. Тогда Гильза мог часами кружить по улицам, вытряхивая из себя всё, что успел подумать.

Но сегодня этого не требовалось: и он сам, и его змея находились в самом благостном расположении духа, а потому приняли решение наиболее очевидное и разумное – легли спать. Одна ночь Симеона всегда была похожа на другую: единственная стабильность в его жизни, проявляющаяся в полном отсутствии снов. Гильза мог видеть до утра перед внутренним взором свечение нежно-розового или сиреневого цвета, мог созерцать чёрное ничто, или плыть сквозь серебристо-серый туман. Но более – никаких образов, никаких действий, ничего. Его сознание словно выключалось, требуя подзарядки. Конечно, Сиги знал, что такое сны, и когда-то он их видел, только вспоминались они как полузабытое чёрно-белое немое кино. В них были люди, животные, места, только узнать бы их Симеон не смог – слишком размытые и старые картинки.

Гильза и не горел желанием видеть сны или вспоминать, – он не видел в них смысла, считая лишней работой мозга, мешающей полноценно отдыхать, пусть отдых и был больше похож на забытьё. Оно не так пугало, как возможные игры подсознания, оживляющие то, что никто не захотел бы увидеть снова. Симеону плохо помнилось, что именно такого ужасного было в его прошлом, что он боялся его больше, чем смерти, но предпочитал не знать. Желательно – никогда. Но нет-нет, да и прорывались кошмарные сцены в его приятное ночное или дневное забытьё. Случалось это крайне редко и чаще всего предвещало серьёзную болезнь – недуг.

Цикличность. Раз в несколько лет недели две или три Сиги болел: его настигали абсолютное бессилие и следующая за ним беспомощность, он целыми днями лежал в постели, выбираясь к окну только ближе к ночи – яркий дневной свет обжигал уставшие глаза, сыпал в них песок и брызгал чем-то химическим, заставляя литься слёзы. Дышать Гильза тоже мог с трудом, будто лёгкие его оказывались наполнены влажной ватой. Выживать приходилось на воде и крепком чае, если находились силы его заварить. В целом, – не самая невыносимая расплата за деятельность. Причины болезни крылись именно в этом – в переполнении сердца Сиги тем, что он умудрялся вытащить из людей.

Симеону всегда казалось несколько странным, что, получая исключительно доброе и светлое, он никогда сам таковым не являлся. Всё, что попадало в него, – окрашивалось в тёмные цвета, поглощалось бездной его души, очернялось и угнеталось. Только та крохотная часть, которая есть у любого человека, непоколебимая, константа – искра добродетели, – не позволяла изжить себя. Потому и приходил недуг. Очищение. Сиги знал, что для великого баланса он так же необходим, как и те, кто полностью ему противоположен. Только вот не встречались они уже очень давно. Настолько, что Гильза строил догадки: а не сгинули его отражения со свету? Вполне могли. Как и он сам.

Но сегодня, в этот не самый серый день, всё было спокойно. Привычно. Будто кто-то пишущий судьбы, вывел прекрасное тождество и наслаждался знаком равенства. День и ночь. Свет и тень. Добро и зло. Всё едино и равно, а Симеон Гильза – лишь переменная, уравновешенная другой, стоящей по иную сторону и отличной, может, знаком или коэффициентом. И пока тождество будет выполняться, мир Сиги будет принадлежать ему. И никому более.

Успокоив себя этой мантрой, экзорцист сквозь полуприкрытые веки рассмотрел змею – она забиралась на своё законное место – отметил время на больших настенных часах и продолжил падение в бездну не-сна.

Симеон не мог бы точно сказать, сколько ему лет, но с каждым прожитым годом чувствовал себя старше. Это ощущение напоминало ему понемногу пребывающую усталость путника, поднимающегося по каменным ступеням без остановок. И чем больше лет помещалось в эфемерную копилку Сиги, тем дольше он предавался исцеляющему отдыху. Так что глаза он открыл только на следующее утро – голодный, но бодрый.