Завод Кривогнутых Изделий

Соседка по парте сама предлагает списать у нее контрольную по математике. Шери действительно в ней преуспела. Старушка Гипси однозначно продолжит этим хвастаться даже спустя еще один десяток лет. Она доказала этой гадкой карге за учительским столом, что она глубоко заблуждалась насчет ее вишенки.

Когда все его друзья после юношеской попойки оказываются пойманы захмелевшими своими родителями, Клара и Максим неожиданно попадают в ДТП на парковке супермаркета и ведут разборки за царапины на бампере до самого утра, давая возможность спрятать перегар в комнате проветриванием, а во рту – зубной пастой.

Сорвавшаяся с цепи собака на даче у школьного товарища попадает под проезжающий мусоровоз, оставив старшеклассника без верного друга, а Андре – без рваных ран на лодыжках.

Кошельков на земле он, конечно, не находил, но любые мелкие пакости и выходки оказывались незамеченными и сходили с рук. Фортуна оберегала его от всех возможных невзгод, чтобы он мог заниматься всякими глупостями, ухаживанием за девушками и устраиванием заварушек со знакомцами. Как можно догадаться, ни одной драки в его жизни не было: видимо, госпоже Покуте нравилась его улыбка, отчего спасала его от потенциальной возможности лишиться зубов.

Наступает лето.

На все экзамены Андре приходит с перепоя. Задания по совершенной случайности оказываются ему знакомы, и он справляется с ними играючи. К точным наукам он готовился серьезнее, даже заготовил шпоры, которые забыл под бутылкой игристого вина у подруги, высокой блондинки с тонкими губами и широким разрезом глаз, довольно симпатичной, к слову. Забыл, да не все: в носках шелестела всего пара небольших листочков,… на которых оказался именно тот десяток формул, который был так необходим.

Выпускной.

–Мам, где мои лаковые туфли?

–В гардеробе, дорогой. Посмотри внимательнее.

Андре нервно ссыпал все коробки с обувью из гардероба, совершенно отчаявшись их найти без посторонней помощи.

«Вот они!»

Одна из коробок раскрылась, и из нее ударил по глазам крохотный солнечный зайчик.

«А это еще что?»

Юноша взял в руки картонный короб с туфлями сорокового размера, а под ними обнаружил увесистую книгу с красной обложкой.

-18- ЧТО МЫ ЛЮБИМ? -18-

Сейчас все имело совершенно иное значение, нежели во втором классе, когда мальчик Андрей впервые взял в руки тяжеленный томик.

Наступила середина лета. Теперь поступление или не поступление – лишь вопрос ожидания. Вовсю процветали ночные прогулки, купания в море, пока бутылки сидра охлаждаются в тени, закопанные у самого берега, и, конечно любовь.

Однако, выдаются и дождливые дни.

Небо обуял марш молний, сплошная вереница туч, непрекращающиеся ливни, сопровождаемые грозовыми раскатами. Синоптики предупреждали, что ухудшение погодных условий продлится еще минимум три-четыре дня. Андре засиделся дома и порядком заскучал, когда вдруг вспомнил о найденной, забытой и вновь обретенной книге.

«Не делать то, что любишь?

Пожалуй, я действительно все неверно понял. Скорее смысл здесь иной. Сможет ли человек действительно определить то, что он любит? И, если выстроится список, способный вынести хоть какую-то критику, сможет ли он объяснить, в чем причина этой любви?

Иначе говоря, почему мы делаем то, что делаем? В чем причина, если нам известно лишь следствие? Дедукция, никак иначе. Все оказалось довольно прозаично. Книга все-таки детская…»

Но тут Андре задумался. Ведь, действительно, это так: если человек совершает какие-либо действия, значит, есть что-то, что влечет его эти самые действия совершать. Что это может быть? Внутренняя установка? Мы ведь едим не потому, что любим это делать, в большинстве случаев, а потому, что у нас в этом есть потребность. Может быть, разговор идет о… зависимостях? О вещах, которые владеют нами больше, чем мы ими?

Андре безумно любил сдобные булочки с вишней. Что, если это связано с… чувствами к Шери? Некая игра образов, игра слов, наподобие той, что происходит при театральном представлении? Ведь на сцене – никто не является героем, даже предметы не являют собой себя. Они – всего лишь символы, которые используются в общем нематематическом выражении, в результате рождающих эмоцию или мысль, посыл, который нельзя раскрыть, просто озвучив его в лоб или же еще сложнее – нельзя озвучить вовсе, лишь изобразить действие, его модель. Много, удивительно много работы ради одного единого мига озарения, которое можно почувствовать, понять, осознать, но не пересказать, не зафиксировать никак иначе.

«Любим ли мы то, что любим? Или вся наша любовь – лишь обозначение власти над нами процессов, которые мы не в силах контролировать?»

За окном в абсолютно черном небе сверкали молнии.

«Делать то, что не любишь делать?»

Андре презирал мед. По совершенно неясным причинам его запах, его вид отторгал от себя, запускал в сознании цикл мыслей о всяких мерзких вещах, повторяющийся раз за разом, пока продукт не уйдет с глаз долой.

Юноша буркнул что-то себе под нос и неслышно отправился на кухню квартиры дремлющей беззвучно многоэтажки.

На одной из полок кухонного гарнитура стояла литровая стеклянная банка, полная золотой прозрачной жижи. Сосуд оказался на обеденном столе, рядом с ним – чайная ложка.

Несколько раз Андре набирал ложкой мед, затем смотрел, как тот тягуче, словно сливаясь сам по себе разными слоями, вновь оказывался в банке. Ком в горле, спазм в гортани и желудке. Еще немного и Андре…

«А черт бы его побрал».

Андре засунул полную ложку меда в рот и зажмурился, прикидывая о том, куда его можно было бы сплюнуть, если тот окажется настолько ужасным и отвратительным, как тот себе представлял, однако, это ему не пригодилось.

«Как же это вкусно!»

Совершенно немыслимая задача: описать все физические параметры пчелиной рвоты, которую люди подают к чаю, поливают ею оладьи и используют еще черт знает в каких блюдах; совершенно ни с чем не сравнимый вкус – как судить о событиях в спортивном матче, будучи полным профаном в этом или вообще – псом, которому никогда не понять, почему одни люди сидят, кричат и жуют всякие вкусности, а другие – носятся по зеленой траве, ловя на себе сотни и тысячи взглядов.

К утру банка меда опустела на треть, поедаемая ложка за ложкой Андре за чтением тайной книги, которая все больше походила не на четкую инструкцию по сборке самого себя в человека, но на готовую картинку, изображенную на коробке пазлов, разрезанную на множество схожих, но на деле совершенно отличных друг от друга деталей.

«Да, пожалуй, так. Точно следовать указаниям – все равно, что не понимать шуток и воспринимать каждое сказанное слово всерьез. Все написанное – лишь набор мыслей, но не оконченных. Мыслей, что должны привести за собой совершенно новые и по сути – уникальные. Уникальные и неповторимые – как человеческие жизни, листья деревьев, снежинки… Да практически все. Однако, при этом люди силятся проживать жизни согласно четко выверенным планам по достижению конкретных целей, к которым стремится подавляющее число людей. Один человек достиг успеха, затем стал продавать информацию о том, как другим сделать то же самое. Изначально бредовая цель становится модной, и вот первоисточник уже затерян, и масса, воспитанная этой идеей, желая обойти все риски и опасности, максимально благотворно достигнуть иллюзии, за которой якобы скрывается удовлетворение какой-либо потребности или желания, тоже кем-то созданным, выстраивается в очередь из болванок. Все в этом мире стремится к тому, чтобы быть единственным в своем числе. Все – кроме людей. Лишь они стремятся все систематизировать, подвести всех под единое равенство, а затем единообразно взращивать их, рождать и хоронить путем наиболее близким к успеху или успешным. Человек убивает в себе все Вселенское, пытаясь соответствовать стандартам и обнаружить легкий план действий, согласно которому можно с момента сознательного возраста вплоть до смерти не задумываться ни о чем, не принимать ни одного решения самому, не смотреть в лицо колоссу-Космосу, а спрятать глаза, потупить их в пол, на котором трясутся предающие их, трясущиеся от трусости ноги. Человек отвергает сознательность. Тогда она, как высшая из ступеней прогресса, отвергает самого человека. Никто не хочет принимать ответственность на себя. Здесь кроется не риск голодной смерти или нарушения закона и тюремного заключения. Риск куда более глубокий – бездарно растратить и без того короткий человеческий век. Без страха, без боли, ссылаясь лишь на других. Якобы человечество перестало наступать на одни и те же грабли – и слава Богу. Но почему никто не хочет наступить на место свободное от граблей? Там может быть и глубокая яма, и неизвестная никому дорога, что выведет из темной чащи. Из ямы можно выбраться и пробовать дальше, снова и снова, шагать по всем направлениям, на все пресловутые градусы круга. А вот стоя на месте или того хуже – пытаясь найти или следовать по тропе, превратившей зеленую траву в пыльную речку, можно обнаружить лишь одно – потерянные годы. Вполне безопасные и пригодные, как, например, жизни кроликов, прячущихся по норам… Но именно от того, они до сих пор в норах, а не в домах с электрическим освещением, на подземных парковках которых стоят автомобили, чьи двигатели из материалов с измененной энтропией стали мощнее некоторых аварийных электростанций, питающих микрорайоны. Человек однажды рискнул и решил, что жить по инструкции и выполнять четкие и ясные пункты, ведущие к явному успеху – полное фуфло и дрянь. Действительно ли я люблю то, что я люблю? Действительно ли я ненавижу то, что мне ненавистно? Пункт третий. Я обреку себя на самые удивительные и неповторимые страдания по мнению людей, которым скоро потребуется руководство по применению туалетной бумаги».

Впереди была еще неделя для подачи документов абитуриентами на поступление в высшие учебные заведения.

-19- БОЛВАНКА И ПОТЕРЯШКА -19-

Кафетерий «Violettes» является привычным местом встреч множества парочек, влюбленно смотрящих друг на друга часами, держась за дрожащие и потеющие от переживаний руки.

Широкий выбор кофейных и чайных напитков, увенчанный тремя стеллажами самых изысканных десертов, а кроме того – и серьезные блюда для тех, кто оказался здесь за ужином или обедом.

Интерьер представлял собою четко выдержанный стиль Бидермейер, отличающийся от иных целостностью задумки, пропорциональностью и простотой, стремлением к передаче естественных цветов, очень близко к буржуазной роскоши, но во многом измененной для понимания и любви среднего класса, совершенно к такому не привыкшему. Так и складывалось ощущение принадлежности к чему-то помпезному, величавому и важному, но в необходимой мере для людей, которым не может быть знаком настоящий шик на грани с безумством, рождающимся в полном отказе от мыслей и переживаний об экономии денежных средств.

Обои в теплых тонах, множество вставок из дерева, паркет, вся мебель стоит на гнутых витиеватых ножках с орнаментом.

Здесь Андре и назначил встречу Шери. Дождь лил, не прекращаясь уже несколько суток, и девушка вполне серьезно задумалась о том, хочет ли она в такую погоду выбираться не то что из квартиры – вообще из кровати. Однако, юноша ее все-таки уговорил.

Как полагается существам нежным и не превозносящим порядок превыше всего, Шери опоздала почти на полчаса.

Зонт Шери остается в окружении своих собратьев у входной двери.

–Привет, Болванка.

–Привет, потеряшка.

Друзья крепко друг друга обняли и заняли один из столиков у входа. Шери ненавидела запах табака, потому стремилась быть как можно дальше от основной массы курильщиков, занимающих столики в конце веранды и ближе к середине.

–У меня тут такая мысль созрела!

–Именно с этой фразы начнутся неприятности или со следующей?

Она была одета просто восхитительно: белые босоножки на танкетке, легкое платье пастельного оттенка, собранные в косу волосы.

–Нет, не в этот раз, я так думаю.

–Тебе не надо думать, это не приводит ни к чему хорошему. Добрый день, – последние слова были адресованы подошедшей официантке, всего на пару лет старше самой Шери.

–Доброго дня. Что будете заказывать?

–Я буду то же, что и девушка.

–Мне, пожалуйста, медовый раф. – Сколько ехидства было в этих словах, скрываемых легкой улыбкой.

–Да, на этом все. Спасибо.

Шери продолжала смеяться про себя, вспоминая неудержимую неприязнь Андре к меду.

–Так, о чем речь?

–Хотел у тебя узнать, какие документы ты подавала для поступления… в этой свой…

–Технологический Университет при Заводе кривогнутых изделий?

–Именно, да. Вот эта самая дребедень. Какие нужны документы, и могу ли я еще их подать?

–Дай-ка подумать. – Вопрос поставил Шери в очевидный ступор.

«Андре? На инженерную специальность? С чего бы это он так? Может быть, родители заставили? Хотя нет, он никогда никого не слушает и вряд ли бы решил начать это делать. Причина совсем в ином. В чем? Какая ему выгода изучать вещи, от которых его воротит?»

–Так что? – Андре нетерпеливо вертел в руках портсигар, полный папирос, силясь не раскрыть его и не начать чадить возле одного из немногих людей, чьи вкусы и взгляды он учитывал, прежде чем что-нибудь такое выкинуть.

–Да, можно. Пакет документов стандартный. Среди проверяемых оценок по экзамену – и технические, и гуманитарные дисциплины. Только нужно будет поторопиться: через неделю приемная закрывается вместе с возможностью стать абитуриентом.

–Прекрасно. Замечательно. Волшебно.

–Может быть, поделишься со мной, в чем дело? Я считала, ты станешь юристом, лингвистом, учителем – да любым специалистом, который сталкивается с решением инженерных задач чуть чаще, чем с сиренью, цветущей зимой. Или не станешь никем. Тебе бы это было особенно к лицу.

Андре, предвосхищая реакцию, достал припрятанную под столом книгу в красной обложке и стал подробно делиться всеми своими измышлениями с Шери.

–Если я и хочу получить то, что мне нужно получить, что я даже, возможно, должен получить в этой жизни, мне необходимо ринуться прямо в пучины вещей, которые не вызывают у меня симпатии. Только в худших условиях могут раскрыться лучшие черты.

–Звучит очень глубоко. Правда, откуда тебе знать о худших условиях?

Официантка поднесла на металлическом подносе две большие кружки медового рафа, и Андре сделал несколько крупных глотков почти мгновенно после того, как напитки оказались на столе.

–Изумительно. Превосходно. Изысканно.

К концу встречи официантка получила свое заслуженное поощрение чаевыми, а Шери – дозу удивления, смятения и мыслей, которые сама не могла до конца сформулировать и переварить.

Очень скоро Андре и Шери станут жить вместе. Уютно, уединенно и по-своему… нормально.

-20- ЭРВИН СКАРЛЕТТ -20-

Пока Мадлен Китовски училась скрывать всяческие изменения, происходящие в ее жизни, Климент Гросс, разбуженный в аппарате, улавливающем малейшую активность мозга, был искренне благодарен каждому, кого увидел, продрав глаза.

Решаться на такой эксперимент было чревато: с каждой ночью кошмары становились все ближе к дыханию, все ласковее облизывали студенистым черным языком его смердящее страхом лицо.

Врач, у которого была научная степень и сплошь седые волосы, помог Клименту встать с лежанки, мокрой от выступившего холодного пота мужчины, и направил его к столику.

–Можете быть свободны. У вас завтра выходной? Да, хорошо. Думаю, один день клиника обойдется без нас. – Сонным движением руки седовласый доктор отпустил своих подчиненных, чем они незамедлительно воспользовались.

–Теперь мы можем с вами поговорить.

На столике, уставленном красивыми карточками и аккуратно оформленными бумагами (клиника, все-таки, частная и обслуживание в ней довольно дорогостоящее), оказались две чашки кофе, одна из которых была предложена Климу.

–Что можете мне рассказать? – с придыханием сказал он, все еще пытаясь отдышаться.

–Нет-нет, господин Гросс. Что можете рассказать мне Вы?

–Например?

–Вы принимаете успокоительные и гормональные, верно?

–Именно так.

–Допустим. – Доктор отодвинул от Климента кофе, взял заготовленную папку и достал из нее распечатку. – В таком случае, в вашем мозгу должен быть минимум активности. Видите, всего эти две зоны размером с миндальный орех. Остальные зоны в разной степени неактивны, скажем так, пассивны. А это результаты нашего… эксперимента. Видите это? Полная противоположность. Я неоднократно проверил, вдруг вы симулируете сон. Но нет, вы спали. Абсолютно точно спали, притом – очень беспокойно, полностью игнорируя действие ваших лекарств. – Доктор протянул два листка с красочными рисунками Гроссу. – А есть еще вот это. Так выглядит один из сотен примерно схожих результатов сканирования среди наших клиентов. Только вот загвоздка: они-то не спали. Они бодрствовали, проходили разные проверки, решали задачки и тесты. Но не спали.

–Они же почти одинаковые.

–Именно! За небольшим исключением: видите крупные участки теменной и затылочной долей? А мозжечок? В нем проявлялось такое количество процессов, будто вы не спали, а ходили по канату – четко его ощущали, видели и даже запоминали. Черт, это просто необыкновенно! – мужчина в белом халате поверх светло-голубой рубашки всплеснул руками.

–Иначе говоря, я спал без каких-либо признаков человека спящего, верно?

–Это удивительно, удивительно! Можете мне рассказать, были ли у вас сны?

–Доктор, скорее кошмары. Кошмары, в которых я… Долгая история. Что мне с этим делать?

–Расскажите же мне подробнее! Вы абсолютно уникальный предмет для изучения!

Клим напряг каждый сустав в кулаке и с грохотом уронил его на стол.

–Слушай меня сюда! Я не могу спать ночью уже несколько недель, меня чертовски все это напрягает и пугает, я готов оставить последний свой вздох каждый раз, когда понимаю, что я снова там, а ты предлагаешь мне изучить меня? Ты дивишься моей болезни, которая мне жить не дает, черт старый?!

Доктор понял, что крупно сглупил. Однако, признавать этого не хотел. «Гросс, – вспомнил он, – страдает от профицита адреналина. Не стоит его злить».

Повисла тишина. Климент уселся и стал тереть распухшие вены на висках, в которых бешено стучала кровь.

–Вы расскажете мне, как я могу решить свою проблему?

–Ваше физическое тело полностью здорово, если вы об этом. Я изучил ваши анализы, что вы сдавали недавно. Да, проблема с надпочечниками никуда не делать, но в остальном – вы здоровее любого атлета. Я не могу ответить вам точнее, почему ваш мозг не прекращает свою активность. Это может быть связано с внешними раздражителями или нервной патологией, которой вы так же лишены. Признаться честно, я действительно не знаю, как вам помочь.

Климент поник лицом, затем встал со стула и осушил залпом чашку кофе, пролив несколько капель, стекших по подбородку на воротник рубашки.

–До свидания.

«Сейчас не лучшее время предлагать ему стать объектом для ряда экспериментов. Какая могла бы быть работа! Ученый свет был бы поражен результатами, а поднятая проблема могла получить широкую огласку, выявив еще больше больных с похожими симптомами. Если случай незафиксированный – можно было бы дать ему прекрасное наименование. Что-то вроде «Синдрома неспящего Гросса…»26

–До свидания, – пробубнил себе под нос седой мужчина, записывая на отдельном листочке данные Климента, чтобы навестить его снова, когда тот придет в более спокойное состояние.

«Однако, вот, что действительно странно: никогда до этого во время работы аппарата не случалось помех».

Доктор Эрвин Скарлетт не мог знать о событиях, что происходили в жизни Климента Гросса в первые годы его службы в отделе антиплагиата. Скрывалось многое. Да почти все. Их подразделение было сродни взводу, что занимается контршпионажем. Бывал случай даже, когда какие-то умники решили делать боеприпасы для стандартного огнестрельного оружия, используя для пуль материалы с измененной энтропией. Процесс был налажен плохо, брака было с излишками, и очень скоро в газетах появилась прелюбопытная заметка о нескольких разорвавшихся травматических пистолетах. Клим наряду с Оттис почуяли в этом что-то неладное и решили проверить зацепки, имеющиеся у Министерства. И оказались правы. Пули, обладающие огромным запасом потенциальной энергии, набирали дважды, если не трижды скорость звука, вылетая из ствола, а вот сам пистолет такого выброса энергии не выдерживал. Стоило бы это предусмотреть.

По улицам поползли первые знамения приближающегося рассвета, застав Гросса проходящим мимо остановки общественного транспорта. Легкий ветерок, сохранивший свежесть ночи и стремящийся постичь теплоту первых утренних часов. К остановке подъехал один из очнувшихся от дремы в депо троллейбусов, к счастью для разгоряченного Климента – и водителя с кондуктором тоже. Троллейбус ехал как раз к пригороду, откуда десять минут пешком до панелек спального района. В направлении пригорода – мимо Кривогнутого Университета. Мимо бесконечных рекламных баннеров. Мимо нескончаемых магазинчиков и универмагов, торгующих продукцией Завода.

Лия была готова завести авто и отправиться завтракать, раздосадованная и злая, в равной степени тем, чтобы стоять здесь до тех пор, пока Климент не покажет свое подлое лицо или – пока эти безвкусные дома все к черту не снесут башенные краны, и не разровняют фундамент под свежие застройки экскаваторы.

Однако, около шести утра Климент как раз подходил к пятому подъезду, даже не заметив, что подле него стоит единственный в городе белый «ЭИ–7/6».

–Клим!

Мужчина, обескураженный возгласом, обернулся.

–Эл? Какого черта?

Оттис активировала стеклоподъемники и вышла из машины, почти на ходу запирая водительскую дверь.

Всю ночь она готовила оправдание своего появления здесь, чтобы не навести на себя никаких подозрений в нежности, но, сколько бы хороших, аргументированных и даже едких высказываний не было в ее голове, она все равно сказала вслух все, что было у нее на сердце.

–Я переживала. За тебя. Боялась: что-то случилось. Случилось с тобой. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не заметить этого…

–Эл, сейчас седьмой час… Ты простояла здесь всю ночь? Мило. Мило так бездарно тратить время. Если ты так хорошо меня знаешь, оставь меня в покое и дай мне решить свои… – «проблемы самому» чуть не сорвалось с его языка, но признавать наличие у него проблем делало ее правой в своих словах и суждениях. А сострадания от нее ему было не нужно.

–«Свои»… что? Проблемы? Как бы у нас все не закончилось, я думаю, ты можешь со мной это обсудить. Хотя бы как подчиненный с руководителем, если тебе так будет угоднее.

Климент посмотрел на нее взглядом тяжелым, как чугунная гиря. Известное количество неприятностей случалось с ним и решалось как раз из-за этого взгляда, который так сильно давил на человека, что неосознанно хотелось либо атаковать, либо – защищаться. От чего? Черт его знает. От демонов, что живут в этом человеке?

–Нет-нет-нет, Климент, – Лия расхохоталась так сильно, что смех ее пошел эхом по еще спящему району, – ты меня этим не пробьешь. Пойдем пить кофе. У тебя он выходит лучше мятного зеленого чая в той кофейне.

–Эл… Твою м… Пойдем.

Клим признал поражение в этой схватке и потянулся за ключами в карман пиджака,… оставленного на вешалке в кабинете частной медицинской клиники. Доктор Скарлетт его не заметил тоже – потому претензий к нему нет. Мгновенно вскипев, Клим стал со злостью топтать землю, словно силясь провалиться сквозь асфальт прямо к черту на рога. Когда буря утихла спустя минуту, Оттис произнесла с легкостью утреннего бриза: