Правила хорошего тона для Медведя

— Не твоего ума дело, — говорит Егор, но в голосе проскальзывает тёплая нотка. — Иди, живо. А то я скажу завучу, что ты симулируешь.

— Не скажете, — уверенно заявляет Данил. — Вы же норм мужик. Все говорят. Вы даже Веру Павловну уделали! Она аж покраснела!

— Она всегда краснеет, когда обсуждают её бедную нервную систему, — Егор поправляет очки, которых у него нет, просто по привычке. — Иди, Даман. Без обид.

Данил исчезает в коридоре, но через секунду из-за угла доносится шёпот: «Пацаны! Психолог — байкер! Он сказал «Ямаха»!».

Егор вздыхает. Теперь весь седьмой «Б» будет ходить к нему не с проблемами, а с вопросами про мотоциклы.

Он заходит в кабинет, закрывает дверь. Садится за стол. Пьёт воду из бутылки. Смотрит на телефон, лежащий на краю стола.

На экране — список контактов. Мама.

Он не звонил ей еще. Не потому что не хотел. А потому что боялся. Боялся услышать в её голосе подтверждение того, что она знала. Знала про убитого. Знала, что он был с ней. И молчала.

Но сейчас, после разговора с завучем, после всей этой школьной суеты, ему нужно услышать её голос. Пусть даже в нём будет ложь.

Егор нажимает вызов. Длинные гудки. Потом — щелчок, и знакомый, низкий, чуть прокуренный голос:

— Егорка? Ты?

— Привет, мам. — Он старается говорить спокойно. Без металла в голосе. — Как ты?

— Жива, — коротко отвечает она. — Слышала, ты у нас герой. В лесу труп нашёл, полиция допрашивала.

— Откуда знаешь?

— У меня тоже есть уши, — она усмехается. — В лесу все всё знают. Валерий Петрович звонил. Сказал, что ты молодец, не струсил.

— Он так и сказал? — удивляется Егор. — «Молодец»?

— Ну, он сказал, что ты «менее порченый, чем он думал». Для него это высшая похвала.

Егор молчит. Потом решается.

— Мам, — говорит он тихо. — Полиция тебе звонила?

Пауза. Слишком длинная.

— Звонили, — наконец отвечает она. Голос стал суше. — Сказали, что нашли парня. Молодого. Сказали, что он мой знакомый.

— Твой знакомый?

— Он был у меня пару раз. Мы пили чай. Разговаривали. — Она замолкает. Потом её голос становится твёрже. — Егор, я знаю, что ты сейчас думаешь. Что я что-то скрываю. Что я знаю, кто его убил. Я не знаю. Клянусь.

Егор прикрывает глаза. Медвежье нутро хочет верить. Вампирское — нет.

— Ты встречалась с ним той ночью? — спрашивает он прямо.

— Нет, не встречалась, — отвечает она. — Я была дома одна. Всю ночь. С восьми вечера до утра.

— А твой запах был на парне.

Тишина. Долгая. Такая, что слышно, как в трубке гудит ветер.

— Не знаю, — наконец говорит она. — Может, он сохранился как-то. Мы виделись. На днях.

Егор сжимает челюсть. Он знает, что встреча была в тот же день или максимум предыдущий, если парень не принимал душ. Но он не давит. Пока что.

— Ладно, — говорит он. — Я верю тебе.

— Врёшь, — усмехается мать. — Я тебя знаю. Но спасибо, что пытаешься.

— Может, встретимся? — предлагает Егор, меняя тему. — В субботу. Пообедаем вместе. Поговорим.

— Суббота, — повторяет она. — Да, я свободна. Приезжай в обед. Я приготовлю мясо. Ты ведь мясо не ешь, да?

— Я ем, — говорит Егор. — Просто не сейчас. Приеду. Что-нибудь привезу.

— Привези торт. Или чай. Ты умеешь выбирать, — и она смеётся — тепло, как когда-то в детстве, когда он был маленьким медвежонком.

Они прощаются. Егор кладёт трубку и смотрит в потолок. Где-то за стеной физрук орёт на детей, завуч грозно стучит каблуками, а школьники уже, наверное, обсуждают, как психолог на мотоцикле послал завуча в трудовой кодекс. Где-то в коридоре слышен крик Веры Павловны: «Петров! Стой! Куда бежишь?!». Всё как обычно. Но внутри — холод. Там, где вампирское, голодное, — оно не верит. Оно ждёт субботы, чтобы посмотреть матери в глаза. И понять: говорит она правду или нет.

Глава 6

Егор только что разложил на диване мотоэкипировку. В воздухе пахнет машинным маслом, пылью и старыми книгами. Его квартира похожа на берлогу наркомана-интеллектуала: стены заставлены стеллажами с психологической литературой (Выготский, Юнг, труды по игровой терапии), а в холодильнике стоят стерильные пакеты с донорской кровью и настоящий мед в сотах. Единственное зеркало в прихожей завешено плотной тряпкой — потому что в «вампирском» отражении он видит лишь размытую тень на фоне пустой комнаты. У зеркала стоит его шлем-интеграл с наклейкой: «Улыбнись, за тобой наблюдает Медведь».

Он сидит в растянутой футболке с надписью «I'm not sleeping, I'm hibernating», наливает очередной термос — на этот раз с пучком сушеной мяты.

В дверь звонят. И не просто звонят — давят на кнопку с такой настойчивостью, будто кто-то умирает на лестничной клетке.

— Иду-иду, — бормочет Егор, натягивает штаны и шлёпает к двери босыми пятками.

Открывает.

На пороге стоит Кристина.

Она пьяна. Не в стельку, нет — это та самая профессиональная, девичья, рассчитанная стадия: «под мухой, но на ногах, и кажется, что я готова на всё». Глаза блестят маслянисто, щёки пылают румянцем, который не имеет ничего общего с морозом. От неё разит шампанским и той самой туалетной водой «Love Story» — сегодня её в три раза больше обычного, будто она вылила на себя полфлакона.

Она одета выразительно.

Короткое чёрное платье, которое она, кажется, одолжила у подруги, потому что оно мало ей на два размера. Декольте такое глубокое, что Егор невольно проверяет взглядом, не выпадет ли оттуда что-нибудь жизненно важное в ближайшую секунду. Волосы распущены, но растрёпаны — видимо, дул ветер. На ногах туфли на шпильках, в которых она стоит, слегка подрагивая, как осиновый лист на ветру.

— Егорка, — выдыхает она, и её голос — это смесь сиропа и ацетона. — Я приехала. К тебе.

— Вижу, — медленно говорит Егор, опираясь плечом о косяк. — Ты как?

— Отлично. Просто отлично. — Она делает шаг вперёд, заходит в прихожую, и её шпилька с глухим стуком втыкается в Егоровы мотоберцы, оставленные у порога. — Ой.

— Осторожнее, там минное поле.

Кристина делает второй шаг, наступает на кошачью миску, забытую то ли прошлыми жильцами, то ли еще хозяевами квартиры, и почти падает. Егор подхватывает её за локоть. Рука тонкая, горячая, пульс — как у колибри.

— Спасибо, — шепчет она, прижимаясь к нему. Пахнет от неё перегаром и отчаянием. — Ты такой сильный.

— Крис, — Егор мягко отстраняет её. — Что случилось? Ты на такси?

— На такси. — Она поднимает на него глаза. Глаза огромные, голубые, с поволокой. — Я хотела тебя увидеть. Понимаешь? Просто увидеть. И — она мнётся, теребит край платья. — Поговорить.

«Поговорить» в таком платье и в таком состоянии означает ровно одно, и Егор, имеющий диплом психолога МГУ, расшифровывает этот код быстрее, чем Крис успевает договорить.

— Давай пройдём на кухню, — говорит он, уже выстраивая в голове план эвакуации.

Кухня маленькая, заставленная книгами и пустыми пакетами из-под крови. Егор быстро скидывает всё лишнее в ящик, швыряет сверху кухонное полотенце. Кристина садится на табурет, закидывает ногу на ногу, и платье задирается так, что Егор видит край кружевных трусиков.

— Ты сегодня очень красивая, — осторожно говорит он. Не потому что врёт — она правда красивая. Глупая, пьяная, отчаянно красивая.

— Правда? — она светится. — Это Ленка с Маринкой меня нарядили. Мы сегодня на девичнике были. Ну как на девичнике. Сидели у Ленки дома, пили шампанское, говорили про мужиков. — Она смотрит на него многозначительно. — Про тебя говорили.

— Лестное, надеюсь?

— Очень. Маринка сказала, что ты ну — она краснеет, отводит взгляд. — Что ты, наверное, страстный. Как медведь в берлоге.

Егор мысленно закатывает глаза. «Маринка, спасибо за пиар. Если я когда-нибудь тебя встречу, я сделаю так, чтобы твоя берлога рухнула».

— А Ленка сказала, — продолжает Кристина, набираясь храбрости и делая глубокий вдох, который выталкивает декольте на новые сантиметры, — что если девушка не берёт инициативу в свои руки, то мужик ну не догадается. И что я должна прийти к тебе и

Она замолкает, смотрит на него снизу вверх. Ей кажется, что это сексуально. На самом деле это похоже на щенка, который хочет кусочек колбасы, но боится, что его пнут.

— И что? — мягко переспрашивает Егор, наливая в стакан что-то из холодильника.

— И сделать тебе приятно, — выпаливает она.

Тишина. Где-то за стеной сосед сверлит стену — видимо, решил, что одиннадцать вечера лучшее время для ремонта.

— Крис, — Егор ставит перед ней стакан. — Выпей сначала воды.

— Это не вода.

Это белое вино. Дешёвое, полусладкое, купленное в магазине у дома. Он его держит для гостей, которые не пьют кровь. Сейчас оно сыграет свою роль — усыпит бдительность, расслабит мышцы, отправит девушку в страну снов быстрее, чем она успеет расстегнуть молнию на его джинсах.

Кристина послушно пьёт. И ещё. И ещё.

— Хорошее вино, — мурлычет она, облизывая губы. Язык у неё розовый, быстрый. — Ты такой заботливый.

— Я такой, какой есть, — Егор садится напротив, держа дистанцию. — Расскажи лучше, как там на работе?

— Ах работа — она машет рукой. — Надоела. Все эти анализы, пробирки. Я хочу любви, Егор. Простой женской любви. — Она наклоняется вперёд, платье сползает ещё ниже. — Ты не представляешь, как я хочу быть с тобой.

Она тянется к нему через стол. Егор не отодвигается, но и не двигается навстречу. Она гладит его по руке — волосатой, твёрдой. Её пальцы скользят по его предплечью.

— У тебя кожа такая странная, — шепчет она. — Холодная.

— Болезнь, — напоминает Егор. — Аутоиммунная.

— Ах да, — она кивает, совершенно не вникая. Ей плевать на болезнь. Ей плевать на всё, кроме его губ. Она смотрит на его губы. И тянется поцеловать.

Егор в последний момент уворачивается, подхватывает её и усаживает обратно на табурет.

— Кристина. Послушай меня.

Она смотрит на него преданными, пьяными, масляными глазами.

— Ты очень красивая. — Он говорит это медленно, чеканно, как диктор в программе новостей. — И я тебя очень ценю. Но ты сейчас пьяна. И если мы сделаем то, что ты предлагаешь, ты завтра проснёшься и возненавидишь себя. А я не хочу, чтобы ты себя ненавидела. Потому что ты хороший человек. Поняла?

Она моргает. Её губы дрожат.

— Ты меня отвергаешь?

— Я тебя спасаю. От тебя самой. — Он пододвигает к ней ещё один стакан вина. — Пей давай.

Она пьёт. Всё. Без остатка. Потом начинает клевать носом.

— Егорка, а у тебя постель мягкая? — бормочет она, сползая с табурета. — Я так устала

Она встаёт, пошатывается, снова наступает на мотоберцы, скидывает туфли и идёт, босиком, по коридору. Сама. Находит спальню. Падает на его кровать — широкую, мягкую, с серым постельным бельём.

— Как у облачка, — мычит она, зарываясь лицом в подушку. Подол платья задирается почти до поясницы. Кружевные трусики — бирюзовые, с бантиком. — Иди ко мне

— Иду, — врет Егор, накрывая её пледом. — Сейчас, только зубы почищу.

Она уже не слышит. Она спит. Сопит. Иногда бормочет: «Егорка медведь мой» и обнимает подушку, как плюшевого мишку.

Егор стоит в дверях, смотрит на неё. Красивая. Глупая. Добрая. В бирюзовых трусиках с бантиком.

Он вздыхает, достаёт из шкафа второй плед — про запас — и накрывает её ещё раз. Ставит на тумбочку стакан воды. Рядом кладёт записку:

«Крис, доброе утро. Я уехал по делам. Завтрак в холодильнике. Звони, если что. Медведь».

Потом быстро собирается: косуха, шлем, перчатки. Термос с кроличьей кровью для себя и мятным чаем для отвода глаз — в рюкзак. Ещё раз проверяет, закрыта ли дверь спальни.

Связи мотобратьев не подвели. Пара звонков знакомым и приглашение на мотопробег в кругу старых друзей и новых лиц получено. До точки сбора — двадцать минут. Борода обещал быть с большим термосом кофе, а Лева – с бутербродами на всех. В общем, ночь обещает быть нормальной.

Егор выезжает из двора, поднимает забрало шлема и глубоко вдыхает ночной воздух. Кровь кролика в термосе тёплая, вибрация мотора успокаивает, впереди — трасса, братва, свобода.

А где-то на пятом этаже, в его кровати, спит Кристина в бирюзовых трусиках, обнимает его подушку и видит сон, в котором Егор — принц на белом мотоцикле.

«В следующий раз, — думает Егор, вписываясь в поворот. — В следующий раз я куплю ей нормальное платье. Которое не трещит по швам, когда она дышит. И скажу спасибо. Но не сегодня».

Он жмёт на газ, и Ямаха ревёт так, что в соседних дворах завывают сигнализации. А Кристина пусть спит. Утро вечера мудренее. Особенно когда утро наступает в постели одинокого медведя-вампира, который уехал среди ночи, оставив вместо себя записку и бутылку минералки.

Глава 7

Трасса Р-132 за Кимрами. Почти час ночи. Накрапывает мелкий, противный дождь — не моет, а только размазывает грязь по харлей-кожуху. Мотоколонна встала на обочине: у Ямахи Егора заморгал датчик давления в шинах, у старого «Судзуки» Бороды слетела цепь.

Егор глушит мотор, снимает шлем и выдыхает облако пара. Вампирский холод поднялся от почек — верный признак, что пора подкрепиться. Он открывает бак для инструментов, достает старый, облезлый термос и отвинчивает крышку. Изнутри пахнет теплом и железом.

— Медведь, а Медведь, — раздается сбоку вкрадчивый басок.

Егор не оборачивается. Клоп. Кто ж еще.

Клоп подкатывается бесшумно, хотя весит под центнер и обут в тяжелые мотоберцы Forma с металлическими вставками. На нем добротная черная кожаная куртка с плечевыми протекторами — явно дорогая, итальянская, но на пузе трещит по швам. На лысой башке — половинка шлема-каски, застегнутая на один ремешок, вторая половинка болтается сзади, как хвост. Лысина сияет в свете фар, отражая пролетающих комаров.

Сам Клоп — низкий, квадратный, похожий на бильярдный шар, которому приделали ноги. Росту в нем метр пятьдесят с кепкой, а в ширину — метр пятьдесят без кепки. Его маленькие умные глазки щурятся, толстые губы растянуты в нагловатой улыбке. Татуировки выглядывают из-под ворота куртки: череп с розами на шее, паук в паутине за ухом, а на тыльной стороне коротких пальцев выбиты буквы: «РОК» на левой руке и «ЖИВ» — на правой. Он может в уме посчитать прогиб рамы мотоцикла под любой нагрузкой, но прикидывается простачком, потому что так к нему меньше вопросов.

— Дай глотнуть, — Клоп кивает на термос. — А то Борода свое пойло в луже сварил. Я отхлебнул — и у меня глаз задергался. Там, кажется, незамерзайка вместо воды.

— Не, это не кофе, — улыбается уголком рта Егор. Он убирает термос за спину. Движение быстрое, почти медвежье — косолапо, но с неожиданной ловкостью.

— А что? — Клоп приподнимает куцую бровь. — Чай? Китайский? С пандой на коробке?

— Хуже, — Егор вздыхает, делая серьезное лицо. — Это сбор трав. Лечебный.

Клоп замирает. Его лысина медленно поворачивается, как радар.

— Чего? — переспрашивает он, не веря ушам. — Ты, дубина стоеросовая, на ночную покатушку взял с собой травяной чай?

— Лучший друг печени, — невозмутимо отвечает Егор. — Там зверобой, ромашка, тысячелистник. И секретный ингредиент.

— Какой, мать его, секретный ингредиент?

— Терпение. И любовь. Врач прописал.

Клоп моргает. Раз. Два. Его маленькие глазки бегают по лицу Егора, пытаясь считать подвох. Но Егор — кремень. Психологи умеют держать покерфейс.

— Ты меня разыгрываешь, — наконец выдавливает Клоп. — Ты пьешь на ночь травяной сбор. Ты, блин, Медведь. Ты должен пить чифирь с папиросой «Казбек» в зубах.

— Время меняется, Клоп, — философски замечает Егор, отхлебывая из термоса. Кровь кролика теплая, с легкой кислинкой, но пахнет действительно травой — Егор заранее бросил в термос пучок сушеной мяты для запаха. — Печень у меня одна. А покатушки будут и завтра.

Клоп смотрит на термос с таким выражением, будто ему только что сказали, что Дед Мороз не существует.

— Дай хоть глоток, — уже без наглости, почти жалобно просит он. — У меня изжога с похмелья. Твой этот… как его… зверобой — он же от изжоги помогает?

— Еще как, — серьезно кивает Егор. — Но я тебе не дам.

— Это почему?!

— Потому что ты, Клоп, если отхлебнешь, то потом всю дорогу будешь орать: «Медведь, какой у тебя чай вкусный, дай рецепт», а я рецепт не скажу. Секрет фирмы.

Клоп открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Со стороны он сейчас напоминает рыбу, которую выбросило на берег и которая пытается вспомнить, зачем ей жабры.

— Ты придурок, Медведь, — наконец выносит вердикт Клоп.

— Я-то да, — соглашается Егор, завинчивая термос. — А ты на своей башке шлем застегни. А то упадешь — лысина искрить будет, мы тебя за НЛО примем.

Клоп хватается рукой за макушку, понимает, что вторая половина шлема действительно болтается сзади, и на его круглой морде расцветает широкая, щербатая улыбка.

— Ах ты, медвежья душа, — ржет он, хлопая Егор по плечу так, что тот слегка оседает. — Ладно, храни свой секретный чай. Пей на здоровье. И пусть твоя печень тебя поцелует в ответ.

Клоп разворачивается, тяжело ковыляя к остальным, и уже на ходу кричит, не оборачиваясь:

— Борода! У тебя есть нормальный кофе?! А то наш Медведь перешел на ромашку и теперь воняет бабушкиным аптечным шкафом!

Из темноты доносится хриплый хохот. Егор остается один у своей Ямахи. Он смотрит в спину Клопу — широкая, лысая, в дорогой итальянской куртке, которая трещит по швам, но владельцу плевать. Он хороший мужик, этот Клоп. Умный, наглый, но хороший.

Егор делает еще один глоток из термоса и прячет его в кофр.

«Кролик, — думает он. — Тебя не зря уважали в стаде. Ты был вкусным».

Борода возится у своего «Судзуки» — цепь он уже натянул, но теперь придирчиво проверял натяжение, подсвечивая себе фонариком, зажатым в зубах. Егор подошёл не сразу. Сначала постоял у своей Ямахи, будто собираясь с духом, потом медленно, косолапо двинулся вдоль обочины.

— Борода, — позвал он, останавливаясь в двух шагах.

Тот вынул фонарик изо рта, обернулся. Борода был высокий, сухой, с длинной седой бородой, заплетённой в две косицы, и глазами человека, который повидал больше, чем хотел бы помнить.

— Чего тебе?

Егор сунул руки в карманы куртки, потом вынул. Потом снова сунул. Со стороны это выглядело так, будто он пытается найти там что-то важное, но забыл, что именно.

— Слушай, — начал он, глядя куда-то в район фары «Судзуки». — Тут такое дело. Я давно хотел спросить. Ты же с «Мотобродягами» знаешься?

Борода медленно выпрямился. В его взгляде появилось что-то новое — не настороженность даже, а внимательность.

— Знаюсь, — ответил он ровно. — А тебе зачем?

Егор открыл рот. Закрыл. В голове у него в этот момент было пусто, как в баке после зимовки. Он зачем-то посмотрел на небо — там морось, ни звёзд, ни луны, ничего, что могло бы подсказать ответ.

— Ну... — выдавил он наконец, — у них же там... атмосфера. Клубная. Как бы... семья. Дороги, костры, песни под гитару. Я подумал — может, мне тоже... вписаться куда-нибудь. А то что я, как медведь в берлоге, всё один да один.

Борода молчал. Егор чувствовал, как под этим взглядом его лицо начинает гореть, и от этого злился на себя ещё больше.

— И потом, — зачем-то добавил он, — у них там, говорят, шашлыки по четвергам. А я как раз по четвергам свободен. Ну, то есть не то чтобы свободен, но...

Он осёкся. Борода смотрел на него с выражением человека, который пытается понять, шутка это или диагноз.

— По четвергам, значит, — повторил Борода. — Шашлыки.

— Ага, — кивнул Егор, чувствуя, что тонет. — Ну и вообще. Мне нравится... эстетика. Кожа, металл, свобода. Я это... я к этому близок. Духовно.

Он сам услышал, как это прозвучало, и мысленно дал себе подзатыльник. «Духовно». Кролик бы сейчас посмотрел на него с укоризной. Кролик бы сказал: «Ты, Медведь, психолог, а разговариваешь как первокурсник на первой в жизни вечеринке».

Борода почесал бороду. Долго. Медленно. Он явно не спешил ни с ответом, ни с выводами.

— Слушай, Егор, — сказал он наконец, и голос у него был не злой, а какой-то устало-нейтральный. — «Мотобродяги» — не кружок по интересам. Там люди с историей. Просто так, с улицы, туда не заходят. И уж точно не заходят с формулировкой «по четвергам свободен».

Егор дёрнул плечом, будто от холода.

— Я понимаю. Я просто...

— Ты сам-то понимаешь, зачем тебе туда? — перебил Борода, и это было хуже любого крика, потому что звучало как вопрос, на который Егор не мог ответить.

Он снова открыл рот. И снова не нашёл слов. Правду говорить нельзя было, а ложь что-то не складывалась.

— Ну... — сказал он вслух. — У них же там... девчонки в коже. Я подумал, это... мотивация. Для саморазвития.

Он тут же захотел провалиться под асфальт. Борода прикрыл глаза, будто у него внезапно разболелась голова.

— Посмотрим, что можно придумать, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни обещания, ни отказа — ровная, непроницаемая поверхность. — Но не сейчас. И не так.

Он отвернулся к мотоциклу, давая понять, что разговор закончен.

Егор постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл обратно к своей Ямахе. Руки сами снова залезли в карманы. В голове крутилось одно и то же: «Девчонки в коже. Господи, девчонки в коже. Что я, шестнадцатилетний, что ли?»

Он сел на мотоцикл, не заводя. Посмотрел на свои руки в перчатках.

«Растерялся, — думал он. — Как пацан. Как будто первый раз с человеком разговариваю. Ты же психолог, Медведь. Ты же людей насквозь видишь. А как до тебя самого касается — так всё, пустота в черепной коробке, одни шуточки про шашлыки».

Он вздохнул, выдохнул облако пара в темноту.

«Ладно. Посмотрим, что можно придумать. Хоть что-то. Хоть не послал».

Но легче от этого не было. Он снова прокрутил в голове весь разговор — и снова скривился. «Духовно». «Мотивация». Он бы сам себя не взял в клуб после такого.

Где-то впереди гоготал Клоп, и его лысина подрагивала в свете фар, как маленькая луна на ножках. Егор смотрел на него и думал: вот Клоп бы сейчас не растерялся. Клоп бы на любую тему нашёл что сказать, хоть про травяной чай, хоть про смерть, хоть про смысл бытия. А он, Егор, — Медведь, мать его, — стоит и мычит.

— Терпение и любовь, — пробормотал он себе под нос, передразнивая самого себя. — Врач прописал.

И завёл Ямаху.