Правила хорошего тона для Медведя

Тенна

Правила хорошего тона для Медведя

Глава 1

В школе большая перемена: шум стоит такой, что дрожат оконные стёкла. Кабинет психолога на первом этаже — бывшая кладовка, которую облагородили шторками цвета «унылый беж» и поставили кресло-грушу, чтобы дети расслаблялись. Расслабляться в этом кресле пока никто не научился, потому что оно скрипит так, будто в нём умирает мышь.

Егор сидит за столом, листает чей-то тест Люшера и думает о том, как хорошо, что сейчас не полнолуние. В свои тридцать с небольшим он выглядит на все сорок, но в этом есть своя нечеловеческая брутальность: тяжёлая, чуть скошенная линия челюсти, приплюснутый нос (сломан в юности, в одной из драк на мотофестивале) и глубоко посаженные глаза. Глаза — его главная загадка. Формой они человеческие, карего оттенка, близкого к янтарю, но в них горит зрачок вампира: крошечная угольно-чёрная точка, которая не расширяется на свету. Поэтому даже под летним солнцем его взгляд кажется ледяным, сканирующим. Вечно «навыкате» от природы медвежьей ипостаси, эти глаза смотрят с мудрой усталостью ночного хищника, запертого в теле человека. При этом Егор Павлович кажется образцовым занудой: мятый пиджак в шерстяную полоску (серый, «чтоб не драить постоянно»), потёртые локти, вечный галстук-«селёдка», завязанный кривым узлом. Под пиджаком — простая фланелевая рубашка в клетку, которая прячет неестественно широкую грудь и мощные ключицы.

В дверь стучат. Невежливо — ногой.

— Войдите, — вздыхает Егор.

Дверь открывается, и в кабинет влетает… нет, не влетает. Вкатывается. На энергичных, злых, пацанских ногах. Это Данил «Даман» Сучков, семь «Б», хулиган со стажем три года. Внешность у Дамана классическая: вихры торчат во все стороны, джинсы спущены до колен, футболка с черепом и надписью «Not today, мама». Ему двенадцать, но он уже пробовал курить, материться на завуча и один раз украл у физрука бутылку портвейна, чтобы эффектно вылить её в унитаз.

— Садитесь, Данил, — Егор кивает на стул.

Данил не садится. Он скрещивает руки на груди и смотрит волчонком — злым, но глупым.

— Я не буду с вами разговаривать, — заявляет он. — Вы псих. Меня мама заставила.

— Мама умная женщина, — кивает Егор. — Садись.

— Не сяду.

— Тогда стой. У меня перерыв через полчаса, и я хочу успеть доесть бутерброд.

Данил моргает. Такого ответа он не ожидал. Обычно учителя начинают давить, пугать директором, петь про светлое будущее. А этот просто хочет бутерброд.

— Ладно, — бурчит Данил и плюхается на стул. — Чего вам надо?

Егор откидывается на спинку кресла. Смотрит на пацана. Худой, злой, глаза горят. Классика.

— Мне надо, чтобы ты объяснил, зачем ты разбил нос Семену из седьмого «А». И не говори, что случайно.

Данил дергает плечом.

— Он бесил.

— Чем?

— Своим видом.

Егор медленно кивает.

— Понимаю. Бывает. Я, например, ненавижу вид завуча Веры Павловны, но я не бегаю за ней с кулаками. Потому что я воспитанный медведь.

— Какой медведь? — не понимает Данил.

— В переносном смысле. Так, Данил, давай по порядку. Ты ударил Семена. Семен заплакал. Кровь, слезы, мама Семена обратилась в школу. Теперь твоя мама злится на тебя. А могла бы купить тебе новый скейтборд или на экскурсию отпустить. Чувствуешь логику?

Данил хмурится. Логику он чувствует, но признавать не хочет.

— Он первый начал. Обозвал меня.

— Словом?

— Неважно.

— Важно, — Егор подается вперед. — Если он обозвал тебя словом, которое можно напечатать в газете, то ты должен был пойти к учителю. Если словом, которое нельзя напечатать — тем более пойти к учителю. Потому что твоя задача — выиграть войну, а не битву. Понял?

Данил молчит. Его глаз дергается. Егор видит, что мальчишка уже жалеет о содеянном, но гордость не пускает.

— Он сказал, что у меня папа сидит, — наконец выдавливает Данил. — А мой папа не сидит. Он просто ушел в запой в прошлом году и пока не вернулся. Это разные вещи.

У Егора что-то ёкает внутри. Вампирское, голодное — он его гасит. Медвежье, теплое — он его выпускает.

— Понятно, — Егор встает, подходит к окну. — Слушай, Даман. Я тебе сейчас скажу вещь, которую ты не забудешь. Ты готов?

Данил напрягается.

— Каждый раз, когда ты бьешь кого-то, ты проигрываешь. Даже если ты сильнее. Даже если он обозвал твою маму. Даже если он наступил на твои новые кроссовки. Потому что после удара ты из правого становишься виноватым. А виноватым быть выгодно только тем, кто хочет, чтобы их жалели. Ты хочешь, чтобы тебя жалели?

— Нет, — бурчит Данил.

— И я не хочу. Поэтому давай договоримся: в следующий раз, когда Семен скажет гадость, ты берешь телефон и записываешь его на видео. Спокойно, улыбаясь. И потом показываешь завучу Вере Павловне. Этой стерве.

Данил неожиданно хихикает.

— Вы сказали «стерва».

— А ты не повторяй, — строго говорит Егор. — Я психолог, мне можно. А теперь иди. И запомни: победитель — не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее. И кто не мажет кровью свой новый свитер.

Данил встает, уже не такой злой. На пороге он оборачивается.

— А вы правда медведь?

— В переносном смысле, — улыбается Егор. — Беги уже.

Данил вылетает в коридор и тут же налетает на Веру Павловну, завуча. Вера Павловна — женщина лет пятидесяти, сухая, как вобла, и с прической «я убью тебя взглядом». На ней костюм цвета запекшейся крови и очки в золотой оправе. Она смотрит на Данила, Данил смотрит на неё.

— Сучков, — ледяным тоном произносит Вера Павловна. — Надеюсь, психолог вбил в твою пустую голову хоть крупицу морали?

— Ага, — кивает Данил. — Сказал, что вы стерва.

Коридор замирает. Вера Павловна медленно поворачивает голову в сторону кабинета. Егор уже стоит в дверях с самым невинным лицом человека, который только что не рассыпал соль на рану, а высыпал целый пакет.

— Александр Павлович! — голос завуча режет слух. — Вы позволите?

— Вера Павловна, — Егор разводит руками, — я сказал: «Нервная система у вас тонкая, как струна, лучше не трогать». А он, видимо, услышал «стерва». Детская фантазия, что поделать.

Вера Павловна сверлит его взглядом. Егор улыбается той самой медвежьей улыбкой, от которой хочется или обнять его, или убежать. Завуч выбирает третье: она разворачивается и уходит, гремя каблуками.

Данил, уже из-за угла, показывает Егору большой палец.

Егор вздыхает, закрывает дверь и садится за стол. Бутерброд с колбасой лежит нетронутым. Кровь кролика в термосе давно остыла.

— Медведь, блин, — бормочет он себе под нос.

И тут в дверь снова стучат.

— Тополев! — орет физрук Сергей Сергеевич. — Открывай, лечилка хренова! У меня локоть болит!

Егор закрывает глаза и считает до десяти.

В коридоре грохот — физрук уронил штангу (или себя). Егор не открывает. У него перерыв. И бутерброд. И очень много мыслей о том, почему он, оборотень-вампир с дипломом МГУ, работает в школе, где даже стены пьют валерьянку.

Он откусывает бутерброд и смотрит в потолок.

«Дети, физруки-алкоголики, стервы-завучи, — думает Егор. — Я тут самый нормальный».

За стеной физрук начинает петь: «Ты неси меня, река…». Егор делает глоток из термоса.

Дверь распахивается с такой силой, что шторка на окне подпрыгивает и скручивается в узел.

На пороге стоит Сергей Сергеевич — физрук, легенда школы № 43, человек, чья педагогическая карьера держится на трёх китах: свистке, спортивных штанах с пузырями на коленях и хроническом алкоголизме, который администрация предпочитает не замечать, потому что Сергей Сергеич в прошлом известный спортсмен и каким-то чудом согласился вести физру в обычной школе.

На вид ему можно дать и пятьдесят пять, и семьдесят. Лицо красное, рыхлое, с синими прожилками на щеках. Нос похож на спелую сливу — с фиолетовым отливом и мелкой капиллярной сеткой. Лысину он маскирует козырьком от бейсболки с надписью «Olympic 1980», которая держится на единственной уцелевшей застёжке. Спортивный костюм серого цвета когда-то был синим. На груди — старый значок ГТО, которым он козыряет в женской раздевалке как доказательство былой удали.

— Тополев! — рявкает Сергей Сергеевич, и от его дыхания в кабинете моментально портится воздух. — Ты чего не открываешь? Я там в коридоре ногу приложил! Гематома! Это производственная травма, понял? Буду писать докладную!

— Сергей Сергеич, — устало говорит Егор, откладывая бутерброд. — У меня перерыв. Медицинскую помощь оказывает медсестра в кабинете на втором этаже.

— Медсестра! — физрук пренебрежительно машет рукой. — Эта мымра даже градусник поставить не может, у неё руки из одного места растут. А ты психолог. Психологи всё про людей знают. Скажи мне, почему у меня локоть болит?

— Может быть, потому что вы вчера, когда падали с турника, пытались удержаться этой рукой?

— Да не падал я! — возмущается Сергей Сергеевич, хотя по тому, как он держится за стену, ясно, что он падал сегодня минимум трижды. — Я вчера форму поддерживал!

Он делает шаг внутрь кабинета, спотыкается о кресло-грушу, та издаёт душераздирающий скрип, похожий на крик раненой чайки. Физрук не обращает внимания. Его мутные глаза блуждают по комнате и останавливаются на столе. На столе — термос. Тот самый.

— Что это у тебя? — Сергей Сергеевич щурится. — Кофеёк?

— Чай, — быстро говорит Егор, загораживая термос плечом. — Травяной. Вам не подойдёт.

— Всё мне подойдёт! — физрук обиженно надувает губы. — Я, между прочим, русский человек. Я из кружки пил то, что другие пить боялись. В армии…

— Сергей Сергеич, — Егор встаёт из-за стола, чтобы физически преградить путь. — Давайте я лучше посмотрю ваш локоть. Прямо сейчас, не отходя от кассы.

Он берёт физрука за плечо и разворачивает к свету. Рука у того трясётся. Локоть действительно красный и опухший — похоже, упал со всей дури. Егор щупает кость, прикидывая, не перелом ли. Сергей Сергеевич охает, но терпит. Медвежья хватка Егора не оставляет вариантов для манёвра.

— Перелома нет, — выносит вердикт Егор. — Сильный ушиб. Холод приложите и не пейте три дня. В смысле — не нагружайте руку.

— А я и не пью, — обиженно бурчит физрук. — Я вообще бросил. Вчера бросил. Сегодня… сегодня поддержу, и всё. Я на системе. Знаешь такую? Ай!

Егор слегка надавливает на больное место, чтобы отвлечь от темы алкоголя. Сергей Сергеевич отвлекается. Он отворачивается к столу, и в этот момент его рука сама собой, на чистом рефлексе двадцати лет армейской службы, совершает молниеносное движение.

Термос.

Егор понимает это слишком поздно.

— Ай да чаёк! — физрук уже отвинтил крышку и задирает голову. — Сейчас мы его…

— Не надо! — рявкает Егор, но голос вампира не успевает подействовать — Сергей Сергеевич делает огромный глоток.

Глоток.

Тишина.

Кровь кролика. Тёплая, густая, с характерным железным привкусом и той самой травяной отдушкой, которая не может обмануть ни одно живое существо, если оно старше пяти лет.

Глаза Сергея Сергеевича округляются. Сначала они просто становятся большими — как блюдца. Потом в них появляется осознание. Потом ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который только что понял, что он выпил.

— Эт… это… — шепчет физрук.

Губы его синеют. Лицо из красного становится серым. Значок ГТО на груди подрагивает.

— Это…

Глаза закатываются.

Сергей Сергеевич валится на пол с глухим звуком, напоминающим падение мешка с мокрой глиной. Кресло-груша жалобно скрипит в последний раз. Физрук лежит носом в ковролин, его олимпийская бейсболка откатилась в угол, обнажив блестящую лысину.

Егор стоит над ним. В правой руке — термос, в левой — остатки бутерброда.

— Твою ж… — шепчет он.

Три секунды он смотрит на поверженное тело. Потом вампирские инстинкты берут верх над человеческой паникой.

Действовать.

Егор закрывает дверь на щеколду. Ставит термос в ящик стола. Быстро, но без суеты, он поднимает физрука — центнер с гаком — и укладывает на кушетку, ту самую, где дети описывают свои страхи. Поправляет спортивный костюм. Кладёт под голову свёрнутую куртку.

Потом садится напротив, на кресло-грушу, и ждёт.

Сергей Сергеевич приходит в себя с хрипом. Он садится, хватается за голову. Глаза у него мутные, блуждающие.

— Что… что это было?

— Потеря сознания, — спокойно отвечает Егор. — Алкогольная интоксикация плюс физическое истощение. Я вам говорил, Сергей Сергеич, надо меньше…

— Я не про это! — физрук хватает Егора за рукав, пальцы у него дрожат. — Я пил… из твоего термоса… Там была… там была…

Он не может выговорить слово: он боится, что если скажет, то сойдёт с ума.

— Что там было? — Егор приподнимает бровь, лицо его совершенно непроницаемо. Таким лицом он смотрит на детей, которые говорят, что домашку съела собака.

— Кровь, — шёпотом говорит физрук. — Там была кровь. Горячая. С запахом железа.

— Сергей Сергеич, — вздыхает Егор с такой искренней жалостью, что сам себе аплодирует мысленно. — Это был томатный сок. Острый. С хреном и чесноком. Я себе такой в термос наливаю, чтобы иммунитет поднимать. Вам просто показалось на фоне белой горячки.

— Какой ещё горячки?! — возмущается физрук, но голос его уже теряет уверенность.

— Белой. У вас же вчера был запой? А сегодня вы не пили. Классический абстинентный синдром. Зрительные и вкусовые галлюцинации. Кровь вам померещилась, Сергей Сергеич. Успокойтесь.

Физрук моргает. Смотрит на свои руки. На них нет крови. Смотрит на пол — чисто. Егор протягивает ему стакан воды (обычной, из-под крана).

— Выпейте. Успокойтесь. И запомните: вы упали в обморок, потому что у вас давление. А я вам дал воды. Всё.

Сергей Сергеевич пьёт, мелко трясясь. Он явно не до конца верит, но очень хочет поверить. Потому что альтернатива — признать, что школьный психолог пьёт кровь из термоса, а он, физрук с тридцатилетним стажем, только что стал соучастником.

— Томатный… — бормочет он, потирая лысину. — С хреном…

— Именно. — Егор встаёт, помогает физруку подняться. — Идите, Сергей Сергеич. Отлежитесь. И больше не трогайте чужой термос. А то в следующий раз там может быть свекольник. Упадёте в обморок от красоты вкуса.

Физрук, шатаясь, идёт к двери. На пороге он оборачивается. В его глазах — смесь благодарности, стыда и смутного, глубинного подозрения, которое он никогда не сможет доказать.

— Тополев, — хрипит он. — Ты… ты странный.

— Я психолог, — пожимает плечами Егор. — По-другому нельзя.

Сергей Сергеевич уходит, и его неровные шаги эхом гремят по коридору.

Егор закрывает дверь, прислоняется к косяку и выдыхает. Дрожащими руками достаёт термос, нюхает крышку. Пахнет чесноком — он быстро плеснул туда каплю из пузырька, который носит в кармане для таких вот экстренных случаев.

— Томатный сок, — шепчет он, улыбаясь. — С хреном.

Он садится за стол, наливает себе остатки крови и делает маленький глоток.

«Всё хорошо, — думает Егор. — Физрук жив, тайна раскрыта не полностью, а главное — у меня теперь есть легенда про томатный сок».

В дверь снова стучат. Раздаётся голос завуча Веры Павловны:

— Александр Павлович! Почему от кабинета пахнет чесноком? У вас что, обеденный перерыв или химическая атака?

Егор закрывает глаза.

— Это… — он вздыхает. — Это ароматерапия, Вера Павловна. Успокаивает нервы.

— А мои нервы успокоятся, когда вы прекратите вести себя как школьник!

— Хорошо, — Егор откупоривает термос. — Как скажете.

Он пьёт кровь и смотрит на потолок. В соседнем классе кто-то играет на флейте. Где-то далеко Сергей Сергеевич убеждает сторожей, что томатный сок с хреном — это новая мода у психологов.

Глава 2

Егор паркует мотоцикл у старой девятиэтажки, снимает шлем и поправляет ворот кожаной куртки. Светятся окна на пятом этаже. Кристина.

Он глушит двигатель, и тишина двора накрывает его с головой. Егор на секунду зажмуривается — переключает обоняние с звериного на человеческое. Здесь, в спальном районе, воздух пахнет бензином, жареными семечками и чужими ужинами из открытых форточек. Он вешает шлем на руль, забирает рюкзак — внутри контейнер с кровью, который ещё не остыл.

На пятом этаже за окном — женский силуэт. Кристина стоит у стекла, смотрит вниз, в темноту. Она всегда так делает. Как будто караулит. Егор поднимает голову, машет рукой. Силуэт дёргается, и через секунду окно распахивается:

— Егорка! Я сейчас! Я открываю!

Он поднимается пешком — лифт сломался еще в прошлом году, и жильцы уже смирились, что умрут с ишемией, шагая на свой этаж. Егору не тяжело. Медвежьи лёгкие прокачают любую высоту.

Дверь уже открыта. На пороге стоит Кристина. Она красивая. Это даже не обсуждается. Русые волосы ниже плеч, уложенные в крупные локоны — видно, что пыхтела час перед зеркалом. Глаза голубые, большие, кукольные. Губы накрашены ярко-розовой помадой, которая, кажется, светится в темноте. На ней короткий халатик с леопардовым принтом и тапки-зайцы. Образ дополняет запах дешевой туалетной воды «Love Story» — она купила её на маркетплейсе, потому что в названии было слово «Love», и это казалось ей судьбой.

— Егорка! — Кристина бросается на шею. Надушено мягко, как-то по-девичьи. Он перехватывает её чуть выше локтей и аккуратно отстраняет. Дружески. Нежно, но как стекло, которое нельзя уронить.

— Привет, Крис. — Егор заходит в квартиру. В прихожей пахнет жареной картошкой и ещё чем-то сладким — пирогом, наверное. Она всегда печёт пирог, когда кто-то приходит в гости. Крис добрая и считает, что всех надо кормить.

Кристина за ним, семенит тапками-зайцами, хлопает ресницами. Она выше его на полголовы в этих зайцах, но ведёт себя как маленькая девочка.

— Ты по делу? — спрашивает она, заламывая руки. У неё манера — заламывать руки, когда она нервничает. Выглядит так, будто она собирается молиться или ловить бабочек сачком.

— По делу, — кивает Егор, проходя на кухню. Кухня крошечная, вся в магнитах из разных городов: «Санкт-Петербург», «Париж», «Мальдивы». Она нигде не была, магниты дарили подруги.

— Я принесла, — шёпотом говорит Кристина. Она лезет в холодильник, достаёт увесистый пакет из-под фольги, а внутри — медицинский контейнер. На контейнере наклейка: группа А (II) Rh+, дата забора, и жирный красный штамп: «УТИЛИЗИРОВАТЬ».

Егор берёт контейнер. Вес знакомый. Два литра. Хорошая тара. Он смотрит на просвет — цвет нормальный, тёмно-вишнёвый. Значит, не испортилась. Формально эту кровь нужно утилизировать, но Кристина работает медсестрой в областной станции переливания, и у неё есть… талант. Талант делать вид, что она ничего не замечает.

— Ты не передумал? — она смотрит на него снизу вверх. В её голосе тревога и обожание. Она готова ради него на всё. Даже на мелкое хищение медицинских отходов.

— Я же сказал, — спокойно отвечает Егор. — У меня редкое заболевание.

Он говорит это с таким лицом, будто рассказывает про погоду. Заболевание. Редкое. Он придумал его два года назад, когда впервые попросил помочь. И Кристина… поверила.

Она не спросила, какое именно. Не полезла в интернет. Не загуглила симптомы. Просто кивнула своей красивой головой и сказала: «Бедненький, конечно, я достану». Потому что она глупая. Не в оскорбительном смысле — она может пересчитать капельницы быстрее любого врача и знает три способа поставить укол в вену-ниточку. Но когда дело касается живых людей, её мозг отключается. Если человек ей нравится, он автоматически становится святым, а его слова — истиной в последней инстанции.

— Тебе не вредно? — Кристина хлопает ресницами. — Твоя болезнь… она не заразная? Я хочу сказать… — она краснеет, поправляет халатик на груди. — Мы же общаемся.

— Не заразная, — Егор прячет контейнер в рюкзак. — Аутоиммунная. Иммунитет атакует свои эритроциты. Приходится регулярно переливать.

Он несёт полную чушь, и каждая фраза из этого абзаца — медицинский абсурд. Но Кристина кивает так серьёзно, будто он цитирует учебник Пирогова.

— Бедный, — она гладит его по плечу. Ладошка тёплая, маленькая. — Ты такой сильный снаружи, а внутри… — она всхлипывает. — Ты настоящий боец.

Егор чувствует себя моральным уродом. Он перехватывает её руку, сжимает легонько.

— Спасибо, Крис. Ты меня спасаешь.

Она расцветает. Вся — от розовых ушей до розовых пальцев на ногах в тапках-зайцах. Она так счастлива, что он сказал «спасаешь», что готова украсть для него весь банк крови Москвы.

— Пирог будешь? — спрашивает она, уже подпрыгивая к плите. — С яблоками. Я по твоему рецепту сделала.

Егор не любит пироги с детства. Но он садится за стол, берёт вилку и ковыряет кусочек, делая вид, что жуёт. Кристина смотрит на него влюблёнными глазами и подпирает щёку кулачком. На столешнице, между прочим, уже красуется тарелка с огурцами, нарезанными кружочками «для свежести дыхания». Егор делает вид, что не замечает.

— Егор, а ты почему никогда не остаёшься на ночь?

— Болезнь, — коротко отвечает он. — Ночью обострение. Мне нужно быть дома.

Это ложь. Ночью он выезжает на охоту в образе медведя или пьёт ту самую кровь, которую она только что продала. Но Кристина и здесь кивает. Она пододвигает к нему салфетку с нарисованными сердечками.

— Понимаю, — вздыхает она. — Ты такой загадочный. Как вампир из того сериала. — Она хихикает, не подозревая, что сказала чистую правду. — Только ты добрее. И бородатый.

Егор давится воображаемым пирогом.

— Слушай, Крис, — говорит он, откашлявшись, чтобы сменить тему. — У нас сегодня такой забавный случай с физруком произошел. Он в обморок упал прямо у меня в кабинете. А в прошлом месяце упал в столовой, когда увидел, что котлеты — из сои. Еле откачали. Нервный такой стал.

— А ты, Крис, — он решает чуть подсластить пилюлю, — если что — приходи к нам в школу. Детям нужен нормальный взрослый. А то я там один, как медведь в посудной лавке.

— Эх, — Кристина краснеет и прячет лицо в ладошки, щекоча себя же. — Я бы пришла к вам в школу. Детям нужен нормальный взрослый. Я бы им сказки рассказывала. У меня их сто штук в телефоне записано. Но мама меня не пускает. Сказала, что я «вызову культурный диссонанс» и что «в больнице можно хоть какие-то деньги заработать».

— Твоя мама от части права, — отмахивается Егор. Он встаёт, поправляет рюкзак, на минуту задерживает взгляд на контейнере и машинально нюхает воздух — всё чисто. Не прокисло. — Спасибо, Крис. Ты настоящий друг.

Друг. Он специально сказал это слово. Чтобы она не наделала глупостей. Чтобы между ними оставалась та самая безопасная, стерильная стеклянная стена, которую он научился возводить за годы работы с детьми.

Кристина грустно улыбается, но тут же берёт себя в руки, подхватывает с плиты ещё один пирог, завёрнутый в фольгу, и суёт ему в руки:

— Возьми с собой. Там с мясом. Я знаю, ты не любишь мясо, но я положила туда… эээ… что-то вегетарианское. Тофу, кажется. Или соя. Я не помню. Но вкусно!

Егор принимает пирог, как принимают мину замедленного действия — с уважением и лёгким ужасом. Он уже знает, что завтра на школьном столе этот пирог будет лежать нетронутым до обеда, пока кто-нибудь из учителей не спросит: «А это чего?» — и не откусит кусок, чтобы тут же закашляться от перца, которого Крис положила в два раза больше, чем надо.

— Спасибо, — говорит он и в этот раз почти искренне. — Ты — сокровище.

Кристина сияет, подпрыгивает на месте, и её тапки-зайцы издают жалобный писк.

На пороге Егор оборачивается. В прихожей уже стоят две пары тапочек: его старые, которые он оставлял «для гостеприимства», и её зайцы. Рядом с вешалкой висит её халат и рядом — новый шарф, который она, видимо, связала ему к зиме. Шарф — розовый, с оленями.

— Крис, — говорит он мягко, кивая на шарф. — А это чего?

— Это тебе! — она выбегает в коридор, на цыпочках протягивает ему шарф, и её руки дрожат. — Я сама связала. Ну… не совсем сама. Подруга помогала. Но узор — мой! Ты же любишь оленей?

Егор не любит оленей. Он охотится на них по ночам, но в данный момент он чувствует, что если откажется — Кристина разрыдается так, что затопит всех соседей снизу.

— Люблю, — говорит он с каменным лицом и прячет шарф в рюкзак, поверх контейнера с кровью.

Через десять минут он уже на улице, открывает кофр Ямахи, аккуратно ставит контейнер внутрь. Сверху кладёт пирог с тофу, сбоку — шарф с оленями. Всё это выглядит как десантный набор сумасшедшего.

В окне пятого этажа горит свет. Кристина стоит у стекла, машет ему рукой и, кажется, плачет от умиления. Она точно видит, как он прячет её подарки в мотоцикл, как запахивает куртку, и, кажется, уже придумывает, какой пирог испечёт в следующий раз.