Наташка, я и тарантул

Александр Телегин

Наташка, я и тарантул

Наташка

Наташка Кильдышева была некрасивой девчонкой: рыхлая, толстая, лицо круглое с наметившимся вторым подбородком, глаза узкие, бесцветные, вроде немного заплывшие, а волосы… Чёрт её знает, какие у неё были волосы: то ли пепельные, то ли белёсые, то ли цвета мешковины, а может толчёной дорожной пыли.

Она была моей одноклассницей десять лет, хотя я пошёл в первый класс в нашем селе, а она в Евпатории в санатории «Родина». Наташка лечилась там полгода, вернулась домой в середине февраля и училась дома. Её мама Анна Ивановна относила в школу выполненные дочерью домашние задания, и получала от нашего учителя Кузьмы Васильевича Данилова новые.

Кузьма Васильевич был фронтовиком, воевал на Дальнем Востоке с японскими милитаристами, носил армейские галифе и белые бурки, и всем песням на свете предпочитал «По долинам и по взгорьям». Ему в то время было сорок девять лет, но он был совершенно седой, и лицо у него всё было в морщинах, так что выглядел он на все семьдесят пять.

Я отлично помню, как Кильдышева впервые пришла в наш первый класс. Это было в последней четверти после майских праздников, когда подсохла земля.

Отец привёз её на неуклюжей детской тележке с бортиками фисташкового цвета, никелированными ручками и откидным (а может, подъёмным) верхом. Почему-то я помню эту тележку, хотя с тех пор прошло шестьдесят лет. Уже тогда это была очень старая тележка, и, может быть, Кильдышеву возили в ней, когда она была грудным ребёнком.

Нас – учеников разных классов – набежала целая толпа. Мы молча стояли и пялились на Кильдышеву, которая была ошеломлена столь многолюдным интересом к своей персоне, сидела, по самые уши втянув голову в плечи, и с ужасом озиралась исподлобья, как кот, которого принесли в чужой дом.

На Наташке была ученическая форма: коричневое платье с белыми воротничком и манжетками и чёрный фартук. Две, то ли пепельные, то ли белёсые косички с заплетёнными бантиками, топорщились в разные стороны. впереди неё, будто отдельно, лежали тонкие безжизненные ножки в шерстяных чулочках и маленьких коричневых ботиночках. Когда отец вынул её из тележки и взял на руки, ножки заболтались в воздухе, как верёвочки – Наташка не умела ходить. Отец принёс её в класс, посадил на первую парту, и она так и осталась сидеть, втянув голову, уткнувшись взглядом в какую-то точку на крышке парты.

Никто не решился сесть рядом с ней. Галька Анискина и Лёнька Цыбин, сидевшие здесь до неё, собрали свои манатки и пересели на свободные места, а Кильдышева так и просидела на этой парте одна до четвёртого класса, ни с кем не разговаривая, ни на что не реагируя. Я вслед за всеми делал вид, что не замечаю её – зачем приставать к человеку, если он этого явно не хочет.

Меня в ней удивляло только одно: как ей удавалось целый день не пѝсать. Я пѝсаю перед школой и на большой перемене, а, прибежав домой, делаю это первым делом. А ей хоть бы что – сидит себе все уроки не пѝсавши!

Кузьма Васильевич обращался с ней, как с хрустальной вазой, которую боязно невзначай разбить. Он разговаривал с ней спокойней и мягче, чем с нами, а когда спрашивал урок, смотрел на неё с каким-то напряжением, будто боясь, что она не ответит. Видя, что она знает урок, наш седовласый учитель успокаивался, хвалил её и ставил пятёрки. Я не помню случая, чтобы Наташка не выучила урока. Но если бы даже она не знала ответа, Данилов, несомненно, пришёл бы ей на помощь. Ах, да! Я вспомнил, что однажды она неправильно решила задачу, и Данилов сказал: «Ладно, Наташа, ты решишь эту задачу завтра». Но назавтра он её не спросил.

Так же бережно относились к Кильдышевой все учителя-предметники, когда мы учились в старших классах. Лишь однажды, уже в девятом классе, приехавшая по распределению молоденькая учительница русского языка и литературы, войдя в класс, строго уставилась на Наташку и спросила: «А вы, девушка, почему не встаёте, вам требуется особое приглашение?», на что мы хором и как-то отчаянно закричали, что она не может встать, а учительница сконфузилась и стала извиняться.

У остальных учеников нашего класса с Кузьмой Васильевичем сложились более сложные отношения, чем у него с Кильдышевой. Не то что мы его не любили… Но он был чересчур мягок, мы это воспринимали как слабость и даже между собой звали его пренебрежительно Кузя. К тому же мы были идиотами, и в голову нам приходили самые нелепые идеи.

Самая-самая нелепая нам пришла в третьем классе, который мы, кстати, тоже начали без Наташки, опять лечившейся в Евпатории в санатории «Родина». Она вернулась к нам только перед октябрьскими праздниками.

Тут надо сказать, что школа наша была новой, но строили её будто для школяров времён толстовского Филиппка. В ней не было ни центрального отопления, ни канализации, ни водопровода. И даже уборная располагалась в самом дальнем углу школьного двора, и мы бегали туда и в майскую жару, и в январские холода, утопая то в вязкой чернозёмной грязи, то в убродных сугробах, то обливаясь потом и задыхаясь от тяжёлых миазмов, то подставляя свои нежные юные задницы сибирскому морозу. Сейчас это кажется немыслимо, но тогда, в первой половине шестидесятых годов, это было так и, казалось, не может быть иначе.

Детей в селе было много, и школа работала в две смены. В первом и втором классах мы учились в первую смену, а в третьем и четвёртом – во вторую.

Школьные технички упирались, как савраски: вёдрами носили с колонки питьевую воду, согревали её чуть не своими телами и следили, чтобы в коридоре бачки всегда стояли полными, а в школе было тепло.

В нашем классе сразу за средним рядом парт стояла голландская печь. Перед второй сменой пожилая техничка тётя Клава приносила охапку дров, ведро угля и затапливала её. Мы приходили в уже тёплый класс.

И вот однажды кому-то из нас, кажется, Ваське Сныцареву – законченному лодырю и самому хулиганистому из нас – пришла в башку суперидиотская идея:

– Давайте, закроем вьюшку, Кузя угорит и отпустит нас домой.

Увы, мы не были Хве-ли-пеи-пок-поками, идея показалась нам замечательной, и мы охотно на неё откликнулись. Во время большой перемены пододвинули к печке заднюю парту, Сныцарев, вскарабкавшись на неё, дотянулся до вьюшки и задвинул её в дымоход до упора. В классе запахло угарным газом, мы, естественно, вышли в школьный коридор, а в классе осталась одна Кильдышева.

Перемена кончилась, в класс вошёл Кузьма Васильевич.

– Что-то угаром пахнет, – сказал он и тут же пошёл осматривать печь.

Ну откуда же могло нести угаром, как не от печки?!

Мы замерли в ожидании вожделенных слов, что можно идти домой. Некоторые уже собрали портфели.

– Странно! – сказал между тем учитель. – Ведь на предыдущем уроке не было никакого угара. Ах вот оно что! Наверное, тётя Клава слишком сильно закрыла задвижку. Она приходила?

– Приходила, приходила! – подтвердили мы, да и солгали.

Кузьма Васильевич открыл задвижку в трубе, двери в коридор, форточку на улицу и начал урок.

Кильдышева не проронила ни слова, как будто происходящее её не касалось.

Назавтра мы повторили попытку, не понимая своими дурными головами, что если наш учитель парировал первую, то непременно парирует и вторую – точно такую же. Пришёл Данилов, почуял угарный запах, открыл вьюшку и, не говоря ни слова, пошёл за тётей Клавой. Вскоре он вернулся с ней и спросил, зачем она закрывает вьюшку.

– Я её не закрывала! – сказала взволнованная до возмущения тётя Клава. – Я и в класс-то не заходила. В два часа затопила, и больше меня здесь не было!

– А вчера?

– И вчера не было! Врут они, Кузьма Васильевич! Врут безбожно! Это вон тот их сбивает! Сныцарев! Он всем пакостям зачинщик!

– Я вам верю, – сказал Данилов, – можете идти. Ну-ка, Сныцарев, выйди сюда!

Сныцарев, ссутулившийся как старый дед, пошел к доске. В пятке его валенка чернела дыра, и из неё волочился за ним хвост грязной ваты.

– Если ты, Сныцарев, маешься дурью, мой тебе совет: разбегись как следует и ударься головой о стенку, может дурь из тебя выскочит! А вы! – обратился он к классу. – Во-первых, вы поступили крайне непорядочно, оболгав женщину; во-вторых, вы не маленькие, должны думать и понимать, что делаете. Угарный газ – это сильный яд. Вы вышли из класса, а Наташа осталась дышать им. Вы могли убить её!

Кильдышева, услышав, что её жалеют, тоже пожалела себя, скривила лицо, и закрылась рукой. Но я видел, как она вытерла глаза рукавом, а потом придала лицу прежний непроницаемый вид.

– Как ты себя чувствуешь, Наташа? – спросил участливо Кузьма Васильевич. – Голова не болит?

Кильдышева отрицательно замотала головой.

На самом деле голова у неё болела. После занятий за ней с санками пришёл отец (зимой он возил её на санках). Я видел, что как только они очутились за школьным двором, Кильдышеву стало рвать. Отец всполошился:

– Наташка! Что с тобой?

– Ничего! – ответила она, – Голова сильно болит.

Я пришёл домой и весь вечер думал, что я дурак, и из-за меня Кильдышева чуть не умерла. Мне было жалко её и стыдно за себя.

Тарантул

В четвёртом классе случилась такая история. Стоял сентябрь, было холодно, шли дожди. Играть на переменах в школьном дворе не хотелось, и мы оставались кто в классе, кто в школьном коридоре, по которому носились во всех направлениях с дикими воплями и который одновременно был спортивным залом, где проводились уроки физкультуры.

Я остался слоняться по классу. И вдруг мы увидели, что по полу ползёт огромный чёрный паук – тарантул. Как он оказался в классе, из какой дыры выполз, – я до сих пор не могу понять. Раньше я видел тарантула только один раз на нашем участке за селом, где мы сажали картошку. Кажется, это была паучиха, потому что на спине у неё сидели маленькие паучата. На поле в земле она не была страшной, потому что ей было естественно ползать по полю с детишками на спине, и я её не тронул. Но тут на полу в классе! Да такой огромный, страшный, мохнатый! И выполз он из-под Наташкиной парты! Девчонки завизжали от страха, а Кильдышева даже не пикнула, бровью не повела!

Тарантул полз медленно и был похож на немецкий танк. Иногда он останавливался, поднимал вверх передние ножки и поводил ими, как пушкой. Он дополз до стены, на которой висела доска, и остановился, соображая, куда продолжать путь.

Я подошёл, чтобы разглядеть его поближе. Поближе он оказался не таким уж чёрным – скорее серым. Он почуял опасность, угрожающе приподнялся вместе со своими пушками и направился к моей ноге. Этим он разозлил меня:

– Ах ты, собака! – сказал я и наступил на него ботинком.

Тарантул не выдержал моего веса и умер. Когда я слез с него, он был плоским, как хоккейная шайба, только конвульсивно дёргал одной из восьми своих волосатых ног. Я пнул его, он отлип от пола и, перевернувшись на спину, заскользил по нему как по льду. На столе у Кузьмы Васильевича лежала сорокасантиметровая линейка. Я взял её и, представляя её клюшкой, а себя хоккеистом Борисом Майоровым, погнал труп тарантула по классу.

Я разошёлся. Девчонки смотрели на меня как на храбреца, победителя страшного чудовища. Выкобениваясь перед ними, я подцепил тарантула концом линейки, подбросил вверх и ударил, как бьют слёта по шайбе. К несчастью я попал. Шайба подлетела до потолка и упала сидевшей на первой парте Кильдышевой на голову. Наташка закричала, как будто я снёс ей голову. Она смахнула рукой тарантула и зарыдала так, будто выплёскивала все слёзы, что сдерживала внутри себя три года.

Я бросился к ней:

– Наташа, Наташа, прости! Я нечаянно, я не хотел!

Кильдышева была безутешна. Её лопатки подпрыгивали, будто внутри неё происходило землетрясение.

Вошёл Кузьма Васильевич:

– Что случилось?! Наташа! Кто тебя обидел?

– Я кинул в неё тарантулом, – признался я.

– Каким тарантулом?! – изумился Данилов.

– Вот этим, – сказал я, указывая на дохлого тарантула, лежавшего рядом с партой.

– Негодяй! Выбрось его немедленно, а сам иди домой и без родителей не возвращайся!

Я послушался и вернулся с отцом.

На другой день я подошёл к Кильдышевой.

– Наташка! Прости. Ты сильно испугалась?

– Сильно, – сказала она. – Я трусиха.

– Какая ты трусиха?! У тебя из-под ног выполз тарантул, а ты не шелохнулась! А если бы он заполз тебе на ногу?! Да ещё и укусил!

– Я испугалась, но было стыдно кричать – ведь я его заметила после того, как он уползал от меня. Я выдержала, зато потом, завизжала, как свинья…

– Ещё бы! Если бы мне на голову упал тарантул, я умер бы от страха, не то что завизжал!

– Тебя побили? – неожиданно спросила она.

– Нет, отец немного уши надрал. Но это ничего, «не больно – курица довольна».

– Если бы я знала, не стала бы кричать.

– Ты не виновата, на твоём месте любой бы закричал. Слушай, Наташа, можно я сяду рядом с тобой?

– Не знаю. Парта не моя. Садись, если хочешь.

– Я хочу.

– Ну садись, если Кузьма Васильевич разрешит.

И я пересел к Кильдышевой и просидел с ней рядом до самого окончанияд школы.

Через два дня за Кузьмой Васильевичем после второго урока прибежали, – у его жены случился сердечный приступ. Он конечно сказал, что уроков больше не будет. Все обрадовались (вот поросята!) и пошли домой.

– А ты, Наташка, целых два часа будешь сидеть одна? – спросил я.

– Ну и что? Я уроки сделаю, пока папка придёт.

– Давай, я отнесу тебя домой.

– Ты что! Не надо.

– Почему?

– Потому что я тяжёлая.

– Ты не думай, я сильный. Дотащу за милую душу. Садись мне на закорки.

– Не надо. Я не хочу!

– Зачем же тебе сидеть два часа? Это скучно.

– Ничего не скучно, я привыкла.

– Ладно, сиди пока! Я сейчас.

И я побежал к ней домой. По двору ходил Наташкин дед Иван Иваныч в старой коричневой шапке из искусственного меха. Он был один из немногих, может единственный пчеловод в нашем селе. Я сказал ему, что уроков больше не будет, и Наташку можно забирать.

– Спасибо, что сообщил. Сейчас схожу за ней. Тебя как звать?

– Мишка.

– Молодец, Мишка. Ты, я вижу, добрый мальчик.

– Какой я добрый?! Я в Наташу тарантулом бросил.

– Каким тарантулом? Ты, я вижу, фантазёр!

– Разве она ничего не рассказывала?

– Не рассказывала она ни про каких тарантулов! Откуда в школе тарантулы?!

У Кильдышевой вместо младенческой уже была другая коляска, которую сварил из трубок в совхозной мастерской её отец. На вид она была почти заводской, но тяжелей, и вместо настоящего на ней лежало сидение из тракторной кабины. Я выхватил её у деда из-под носа и бегом покатил перед собой в школу. Дед едва поспевал за мной.

– Карета подана! – крикнул я, вбегая в класс.

Вслед за мной вошёл Наташкин дедушка:

– Ух! Задал ты мне пробежку! Пойдём, Наташка.

Кильдышева просияла. Всё-таки она была рада уйти домой пораньше.

Она подвинулась на край парты, дед наклонился к ней, она обвила его шею, он обнял одной рукой её под мышки, другой взял под коленки и еле выпрямился с ней на руках:

– Тяжёлая ты, Наташка! Скоро я тебя не подниму!

– Ты же знаешь, дедушка, в прошлом году лечащий врач в санатории «Родина» написал, что у меня позвоночник не прощупывается из-за толстого слоя жира, – сказала счастливая Наташка.

– Твой врач не нашёл его, потому что не знал, где он находится, – пробурчал Иван Иванович.

Домой дед катил внучку сам. Я шёл рядом и нёс её портфель.

– Спасибо, Миша, – сказала Кильдышева, когда мы оказались в её дворе.

– Не за что, – ответил я.

– Зайди, паренёк, я тебя мёдом угощу, – предложил дед.

– Нет, нет, я не люблю сладкое, – соврал я и очень довольный пошёл домой.

На следующий день на большой перемене я сказал Наташке:

– В буфет пирожки привезли. Тебе купить?

– Нет, не надо.

– Как это не надо?! Пирожки вкусные, с мясом!

– Не…

– Все едят, а ты будешь смотреть?

– Я не буду смотреть.

– Как всегда будешь тереть пальцем прошлогоднее чернильное пятно на парте?

Я пошёл в буфет и купил нам два пирожка по десять копеек.

– Держи! – сказал я, подавая Наташке пирожок. – Ещё тёплый.

– Зачем? У меня и денег нет.

– Подумаешь, десять копеек! Мой папка сто тридцать рублей получает – можно купить тысячу триста пирожков. Один-то можешь от меня взять.

– Ну спасибо. А десять копеек я тебе завтра отдам.

Она взяла пирожок и, оглянувшись вокруг, стала есть.

– И правда вкусный, – очень тихо сказала она.

– Ещё бы! Моя соседка тётя Люба печёт! Она заведующая столовой, а наша столовая лучшая в районе.

Я это сказал с такой гордостью, будто в том, что наша столовая лучшая в районе, исключительно моя заслуга.

К нам подошёл Васька Сныцарев, уставился на меня и попросил:

– Дай откусить.

Я откусил почти всю начинку и отдал ему кончик пирожка. Васька проглотил его не жуя, как крокодил. Он был вечно голоден, так как в семье его росло много детей, а отец был знаменитым на всё село пьяницей.

– Вася, хочешь? – робко спросила Кильдышева, потому что Сныцарев продолжал стоять, глотая слюнки и глядя ей в рот.

Васька с готовностью кивнул, и Наташка протянула ему свой пирожковый хвостик, который он, конечно, немедленно сожрал.

– Слушай, Наташка, – сказал я. – Почему ты такая робкая? Пирожок ешь, – оглядываешься, не видит ли кто, на переменах молчишь. Ты нас боишься, что ли?

– Нет, я не боюсь, но я ведь не такая, как все. Мне стыдно.

– Чего тебе стыдно? Я вчера по радио слышал стихотворение про лошадь: «Послушайте, лошадь! Чем вы их плоше? Все мы немного лошади, каждый из нас по-своему лошадь!1» Чем ты нас плоше? У тебя ноги не работают, у Сныцарева голова, я вообще дурак.

– Ты не дурак, Миша, – обиделась за меня Кильдышева.

– Как не дурак?! Очень даже дурак! Если бы я не был дураком, не играл бы в хоккей тарантулом, не попал бы им тебе на голову, не дал бы Сныцареву закрыть задвижку. Я ведь видел, как тебя тогда тошнило на дороге.

– Нет, это случайно. Ты не виноват.

– А если бы Кузя отпустил нас домой, ты осталась бы одна и угорела до смерти?

– Не знаю. Может быть и угорела.

– Эх, Наташка, глупая ты!

– Миша, не называй Кузьму Васильевича Кузей, он ведь наш учитель.

– Ладно, не буду.

– Если бы Кузьма Васильевич вас отпустил, он всё равно не оставил бы меня угорать. Он бы вынес меня в четвёртый «Б» или в учительскую. Миша, а хочешь, я расскажу тебе страшную тайну?

– Хочу.

– Нет, сейчас не могу. Потом, когда останемся одни.

– Вот все вы девчонки такие: сначала заинтригуют, а потом оставят в недоумении. Я может ночью не засну от любопытства!

– Миша, смотри, никому не говори, что я собиралась сказать тебе тайну.

– Да ладно, не скажу.

На другой день я опять купил Кильдышевой пирожок, а она протянула мне двадцать копеек.

– Да не возьму я от тебя денег! – возмутился я.

– Тогда я не возьму от тебя пирожок, – сказала она и отодвинула его на мою сторону парты.

– Я всё равно не возьму его назад, – сказал я, отодвигая пирожок Наташке.

– И я не возьму! – упрямилась Кильдышева.

– Тогда я его съем, раз вы не хотите! – сказал вывернувшийся откуда-то Сныцарев и, с ехидной мордой схватив наш пирожок, кинулся наутёк. Я метнулся следом, но не догнал.

– Миша, – сказала Наташка, когда я вернулся после безуспешной погони, – что бы ты сказал, если бы я стала покупать тебе пирожки и не брать деньги?

– С какой стати?

– А мне с какой стати? Каждый должен поступать с другим человеком так, как хотел бы, чтобы поступали с ним, и не поступать, как он не хотел бы…

– Знаешь, в твоих словах что-то есть! Давай, я буду покупать тебе в буфете то же, что и себе, и брать с тебя деньги.

– Спасибо, Миша! На это я согласна.

Наступила зима. Ноябрь перескочил свою половину. Начался чемпионат СССР по хоккею с мячом. Погода была обалденная: тихо, тепло; медленно, огромными хлопьями, похожими на парашюты, спускался с неба снег. Я вспомнил Кильдышеву и пожалел, что она пропускает такую благодать.

Я пошёл к ней домой. Первый раз зайти в чужой дом мне было как-то боязно. Я зашёл тихо, будто крадучись. Хотя зайти должен был как раз, громко постучавшись.

Дверь в комнаты была закрыта, а на кухне у печки возился Иван Иванович.

– Дедушка! – услышал я громкий и весёлый крик Кильдышевой. – Принеси мне кусочек хлеба с салом!

Услышать жизнерадостный крик Наташки с требованием хлеба и сала было для меня также удивительно, как если бы я заглянул в свой пригон, а наша корова крикнула мне навстречу:

– Мишка! Принеси мне воды напиться!

– Натаха! – ответил ей из кухни дед, – к тебе пришёл твой друг.

Наступила тишина, дед провёл меня в комнату. Наташка сидела на диване страшно смущённая. По радио передавали последние известия.

Я совсем оправился от неловкости и сказал:

– Наташка! На улице чудесная погода. Пойдём погуляем. Ты хоть понюхаешь, как снег пахнет.

– И правда, Натаха, пока родители в кино сидят, погуляйте. Погода, действительно, превосходная.

– Я тебя на санках покатаю, – соблазнял я.

И Кильдышева соблазнилась.

Иван Иванович надел на неё пальто, шапку, повязал вокруг шеи шарф, положил на санки старую шубу, мы вдвоём вынесли Наташку из дому, уложили и укутали её ноги, и я со всех ног помчал санки по улице.

Когда я остановился передохнуть, Наташка сказала:

– Миша, ты не презираешь меня?

– Не понял! За что тебя презирать?

– За то, что я двуличная обманщица. В школе тихоня, а дома ору как оглашенная и жру сало.

– Я сейчас лопну от смеха! Ты думаешь, что я думаю, что ты питаешься нектаром? Ха-ха-ха! Как пчёлка? Ха-ха-ха! – мне действительно было очень смешно.

– Я думаю, что ты думаешь, – подхватила мой тон Кильдышева, – что я фальшивая лицемерка. Признайся, ты удивился, что я так весело ору. Ты знал меня несчастной тихоней, а я…

– Нового я узнал о тебе только то, что ты живая и умеешь быть весёлой, и мне это очень нравится.

– Всё равно, Миша, не рассказывай никому, как я вопила.

– Да не скажу! Можешь быть уверена!

– Поклянись…. Нет, не надо, я тебе верю.

– Держись, Наташка, сейчас я помчу тебя быстрее ветра!

И мы пустились по наезженной дороге к берегу речки:

– Держись! Смертельный номер! Спуск с высокого, высокого берега!

Я вскочил валенками сзади на полозья, и мы с Наташкой понеслись вниз, только ветер в ушах засвистел. Я тысячу раз съезжал с этого берега и на санках, и на лыжах, и всегда благополучно, но на этот раз санки на что-то наехали, перевернулись, и мы полетели в снег. Я поднял санки, усадил назад облепленную снегом, но смеющуюся от восторга Кильдышеву и посмотрел, на что же мы наехали. Это была огромная железяка с торчавшими во все стороны острыми рогатинами. Санки наехали на неё левой стороной и опрокинулись направо, если бы она попалась нам навстречу по центру, то одна из рогатин непременно прошила бы нас с Кильдышевой насквозь. Я не стал ничего говорить Наташке, которая была просто в восторге от падения:

– Знаешь, Миша, а ведь снег действительно пахнет. А я и не знала.

– Ты никогда не гуляла по снегу зимой?

– Гуляла, конечно! Отец меня иногда катает по селу на санках, чаще всего по воскресениям, да и в школу каждый день езжу, но никогда не замечала, что снег пахнет.

– Это, наверное, потому, что пахнет только свежий снег. Надо гулять во время тихого снегопада.

– Да, Миша. Снег пахнет свежестью и ещё чем-то очень приятным. Я чувствую, но не могу найти слов, чтобы описать.

– Знаешь, Наташка, дядю Гену Кулюкина? У него есть учёная овчарка, даже две овчарки, но у одной сейчас лапа зашиблена. Он запрягает их в санки, и мчится на них, как будто они не собаки, а лошади! Он до того обленился, что даже в магазин за водкой на них ездит. Как-нибудь мы с тобой поедем к нему, я прицеплю к ним твои санки, и они тебя так прокатят, что ты умрёшь от смеха!

– Нет, Миша, я не люблю собак, я их боюсь. Знаешь что…

– Что?

– У тебя есть лыжные палочки?

– Найдём!

– Одолжи их мне.

– Завтра принесу.

– Устроим с тобой гонки на санках с лыжными палочками!

– А где ж я возьму санки? Впрочем, не проблема! Найду!

– Слушай, Миша, расскажи какую-нибудь историю.

– Какую же историю тебе рассказать?

– Ну что тебя интересует.

– Могу рассказать, что Николай Дураков забил сегодня «Воднику» шесть голов.

– А кто такой Николай Дураков?

– Он нападающий свердловского СКА и сборной СССР по хоккею с мячом. А я болею за свердловский СКА.

– У него такая необычная фамилия…

– Это пример, что человек красит фамилию, а не фамилия человека. Нет, лучше я расскажу тебе об Анатолии Шевелёве и Владимире Байдецком.