Борислав. Пепел Вальпургиевой ночи

одежды и говорили с чудным акцентом. С реки, когда дул западный ветер, тянуло прохладой и тиной.

Особенно красива была Зачарованная река, огибавшая город с запада широкой серебристой дугой. По утрам над ней вставал туман — густой, как простокваша, непроглядной белой стеной скрывавший противоположный берег. В этом тумане, как рассказывали старики, мелькали бледные силуэты русалок, расчёсывавших свои длинные зелёные волосы и певших тихие, заунывные песни, от которых щемило сердце. Никто из горожан не ходил к реке на рассвете, боясь быть утянутым на дно. Но Борислава это не пугало. Он часто приходил туда перед закатом, садился на старый, замшелый валун и смотрел, как заходящее солнце красит воду в цвета расплавленного

золота и багрянца. Это было единственное время, когда он чувствовал что-то похожее на покой.

Люсия, дочь старого мельника Тихона, была тонкой, как тростинка, девушкой с глазами цвета речной воды — глубокими, прозрачными, и в них, казалось, плескалась тихая, затаённая печаль. Она жила с отцом на мельнице, что стояла на отшибе, у самой воды. Их дом, большой и скрипучий, был пропитан запахом муки и речной сырости, а колесо мельницы неустанно вращалось днём и ночью, издавая монотонный, убаюкивающий скрип. Волосы Люсии, цвета спелой пшеницы, она заплетала в длинную косу, которую перекидывала через плечо.

Она впервые увидела Борислава, когда ей было четырнадцать, и с того дня её сердце

принадлежало только ему. Он был так не похож на других: огромный, мрачный, одинокий, словно отмеченный какой-то высшей, трагической силой. Она не боялась его, как другие девушки, которые при его появлении хихикали и прятались за спинами подруг. Она чувствовала его глубинную печаль, и ей хотелось хоть как-то его утешить. Она была уверена, что за грубой внешностью скрывается доброе и ранимое сердце, которое просто никто не пытался разглядеть.

Каждый день, в одно и то же время, она приходила на тренировочный двор — обширную утоптанную площадку, где обычно упражнялась княжеская дружина. Она садилась в тени старой раскидистой липы, что росла у частокола, и молча наблюдала. Она оставляла у тренировочного столба,

который Борислав неизменно изрубал в щепу, скромное подношение: глиняную крынку холодного молока и краюху свежего, ещё тёплого хлеба, который пекла сама. Оставив дары, она тут же убегала, пряча раскрасневшееся лицо в платке, и её светлые косы мелькали среди зелени, как всполох солнца.

Борислав замечал её. Краем глаза он видел и хрупкую фигурку в тени липы, и скромные подарки у столба. Но он был слишком поглощён своей внутренней борьбой. Дни его проходили в попытках доказать свою полезность, в изнурительных тренировках, в попытках подавить ту Тьму, что он ощущал в глубине души. Он думал, что любовь, семья — это не для него. Что он чудовище, которое может лишь разрушать. Что любой, кого он полюбит, будет обречён. Поэтому он приучил

себя не обращать внимания на добрые знаки, и с каждым днём это равнодушие давалось ему всё легче.

Осень в тот год выдалась особенно красивой и печальной. Леса вокруг Белогорья окрасились во все оттенки золотого и багряного, воздух стал прозрачным и звонким. А затем началась череда затяжных дождей, превративших дороги в месиво. Небо неделями оставалось затянутым серой пеленой, и мир погрузился в уныние.

В один из таких промозглых вечеров, когда ветер завывал в трубе, срывая с деревьев последние листья, а холод пронизывал до костей, в Белогорье был княжеский пир. В главном зале терема, освещённом сотнями свечей, было тепло и шумно. Столы ломились от яств, рекой лилось вино и

хмельной мёд. Звучала музыка, и несколько пар уже кружились в танце. Борислав, как обычно, стоял в стороне, прислонившись спиной к стене у огромного очага, и с каменным лицом наблюдал за чужим весельем, чувствуя себя здесь лишним.

Люсия тоже была на этом пиру. Она надела своё лучшее платье — простого кроя, но расшитое по подолу васильками, — и долго собиралась с духом. Она видела, как он одинок, и решилась. Протиснувшись сквозь толпу, она подошла к нему. Сердце её колотилось так громко, что, казалось, заглушало музыку.

— Борислав, — тихо произнесла она, впервые решившись заговорить. Её голос дрожал. — Ты, наверное, устал стоять. Может, хочешь пирога с вишней? Я сама пекла...

Борислав повернул голову. Он был погружён в свои мрачные мысли, вновь и вновь прокручивая в голове слова Яги о его тёмной сути. В этот момент его позвал один из гридней, прося помочь с какой-то проблемой у конюшни. Борислав скользнул по лицу девушки невидящим взглядом, пробормотал: «Не сейчас», — и, оттолкнувшись от стены, просто ушёл прочь, даже не заметив, с кем говорил.

Для него это был лишь мимолётный эпизод, один из сотен. Для Люсии же мир рухнул. Последняя надежда, теплившаяся в её сердце, погасла. Она выскользнула из душного зала на улицу, не чувствуя ни ледяного ветра, ни дождя, что тут же хлестнул её по лицу.

Она шла к Зачарованной реке, не разбирая дороги, спотыкаясь в грязи. Вокруг не было ни души. Только вой ветра в голых ветвях и шум дождя. Она стояла на скользком берегу, глядя, как чёрная вода беззвучно течёт в ночи, покрытая рябью от дождя. Она плакала так долго, так горько и так тихо, что река услышала её слёзы. Вода сомкнулась над ней без всплеска — лишь круги разошлись по глади и угасли, нарушенные каплями дождя.

Утром дождь стих. Мельник Тихон, обнаружив пропажу, поднял тревогу. Люди обыскали весь город. И лишь старый рыбак, проверявший сети, заметил у самого берега, под свисающими ветвями плакучей ивы, белый платок. Он ещё хранил слабый запах полевых трав и был заботливо расшит буквами «Л.Б.» — Люсия и Борислав. Река

приняла её, сделав Утопленницей — духом вечной печали. Теперь её удел — вечно бродить в тумане, среди камышей, и слёзы её смешались с речной водой.

Борислав узнал обо всём от Жихаря только через три дня. Домовой пришёл к нему в каморку под утро. Вид у него был подавленный и непривычно тихий. Он мялся у порога, не зная, как начать, и наконец выпалил всё, что случилось. В первую минуту Борислав не поверил. Он выскочил из терема и, не разбирая дороги, побежал к реке. Там, у старого валуна, где он так часто сидел по вечерам, он упал на колени во влажный песок и закричал, глядя, как предрассветный туман клубится над водой:

— Прости меня! Я не знал! Я ничего не знал!

Его крик разнёсся над водой, отразившись от далёкого леса, и затих. В ответ — лишь тишина и плеск волн. Но затем вода у берега пошла кругами, и из неё, прямо из глубины, поднялась бледная, почти прозрачная рука. А затем раздался тихий, как шелест камыша, голос, который, казалось, исходил отовсюду:

— Я знаю, что не знал. Простить-то я простила... да только дно речное прощения не даёт. Иди, Борислав. Твоя любовь впереди. Моя — позади.

Это был первый рубец на его душе, глубокий и кровоточащий. Первое невинное существо, погибшее из-за его слепоты. Он долго сидел на берегу, обхватив голову руками. Солнце поднялось, разогнало туман, но тепла не принесло. Внутри поселился холод. Жихарь, тихо подошедший сзади, сел рядом на валун,

долго грыз травинку, не зная, что сказать. Все его шутки, обычно готовые сорваться с языка, казались сейчас кощунственными. Наконец он произнёс почти шёпотом:

— Она сама выбрала эту реку, Борька. Глупо, по-девичьи, отчаянно, но — сама. Ты её не топил. И... и мы не всегда можем спасти тех, кто сам не хочет быть спасённым. Просто помни о ней. И когда-нибудь, я знаю, ты вернёшь этот долг.

Борислав ничего не ответил. Он поднялся, тяжело, как старик, и побрёл обратно в город. В его груди словно что-то оборвалось и замерло. Он решил, что больше никогда и никого не подпустит к себе близко, чтобы снова не стать причиной горя. С того дня его сердце окружила ледяная броня, пробить которую будет очень непросто. А дух Люсии,

прекрасный и печальный, навсегда остался у Зачарованной реки, ожидая того дня, когда сможет помочь ему в самой важной битве.

БОРИСЛАВ. ПЕПЕЛ ВАЛЬПУРГИЕВОЙ НОЧИ

Жанр: тёмное славянское фэнтези, героический эпос, драма, приключения

Мир: Темногорье и Белогорье

───

Глава 4. Уроки мёртвой воды

Князь Белогор был мужем суровым, но справедливым. Он видел, как с каждым днём Борислав всё больше уходит в себя, как мрачнеет его взгляд и как тяжелеет поступь. Трагедия с дочерью мельника не прошла мимо княжеских ушей — в тереме только и говорили, что о бедной девушке,

утопившейся от неразделённой любви к «ведьминому отродью». Князь понимал: ещё немного, и парень сломается под грузом вины, а сломленный Борислав с его-то силой — это не просто беда, а катастрофа для всего Белогорья.

Посовещавшись с богатырями, которые лишь мрачно переглядывались, князь принял решение. Он вызвал Борислава в тронный зал и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Хватит тебе тут бродить, как неприкаянному. Отправляйся к Бабе Яге. Она живёт в чаще, за Дремучим лесом. У неё научишься тому, чему мы тебя научить не можем. Ступай и без победы над собой не возвращайся.

Борислав молча поклонился и вышел. Жихарь, крутившийся рядом, тут же засуетился:

— К Яге? Вот это поворот! Я с тобой! Нет, не с тобой — я туда не пойду. У неё избушка на курьих ножках, а куры — они меня недолюбливают. У нас с ними давняя вражда. Меня один петух ещё сто лет назад клюнул в...

— Я пойду один, — перебил его Борислав. В его голосе не было ни грубости, ни злости — только свинцовая усталость. — Так надо.

Жихарь осёкся, вздохнул и неожиданно серьёзно сказал:

— Ну, как знаешь. Только возвращайся, Борька-бурелом. Мне без тебя тут скучно

будет. Тараканы моих шуток не ценят, а Кикимора только шипит в ответ. Ты уж постарайся не пропасть там, в чаще. И не ешь у неё мухоморы, даже если предложит. Особенно если предложит!

Он ободряюще хлопнул Борислава по плечу, хотя едва дотянулся до его локтя, и быстро зашмыгал носом, делая вид, что ему просто соринка в глаз попала.

Путь до избушки Яги занял три дня. Сначала Борислав шёл через знакомый Дремучий лес, где вековые дубы стояли, как безмолвные великаны, покрытые мхом и лишайником. Солнечный свет пробивался сквозь густые кроны лишь изредка, рисуя на земле золотые узоры. Под ногами хрустели жёлуди и сухие ветки. Здесь ещё пели птицы и слышался стук дятла.

Но чем дальше он углублялся в чащу, тем мрачнее становился лес. Деревья изменились: дубы и ясени сменились чёрными елями, чьи ветви, покрытые густой тёмно-зелёной хвоей, сплетались так плотно, что закрывали небо, погружая лес в постоянный сумрак. Воздух стал холоднее и неподвижнее, наполнившись запахом сырой земли, грибов и чего-то сладковато-гнилостного. В этом лесу не было слышно птиц — только ветер, гудевший в еловых ветвях, звучал, как протяжный стон какого-то огромного, заточённого в земле зверя. Земля здесь была усыпана не листьями, а толстым слоем хвои, в которой утопала нога, и побелевшими от времени костями мелких животных — зайцев, белок, а иногда и тех, кто был крупнее.

Наконец среди этого мрака Борислав увидел поляну. Вернее, не поляну — просто место, где ели расступались, образуя неровный круг. В центре этого круга, слегка покачиваясь, стояла та самая избушка на курьих ножках. Вид её был одновременно нелепым и пугающим. Огромные, чешуйчатые, как у исполинской курицы, ноги беспрестанно переступали, утаптывая мухоморы и оставляя в земле глубокие борозды. Сама избушка, сложенная из потемневших брёвен, была покрыта замшелой крышей, с которой свисали пучки сушёных трав. Единственное окно светилось тусклым, зеленоватым светом, а из трубы, криво сидящей на крыше, вился тонкий дымок, пахнущий не дровами, а какими-то незнакомыми, пряными и терпкими зельями.

Борислав вспомнил наставления Жихаря и

произнёс заветные слова, которым тот его научил. Слова были старые, почти забытые, и звучали странно, но едва они слетели с его губ, избушка замерла. Ноги перестали переступать. С отвратительным скрипом, похожим на крик ночной птицы, избушка повернулась к Бориславу передом, а к лесу — задом. Тяжёлая дверь, обитая ржавым железом, с тяжёлым вздохом отворилась.

— Ну, заходи, коли пришёл, — раздался из темноты знакомый скрипучий голос. — Чего на пороге топчешься, как медведь у пчельника? Только ноги вытри, а то у меня пол чистый.

Борислав, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, шагнул внутрь. Внутренность избушки поразила его своим контрастом с внешним видом. Здесь было на удивление

просторно и... уютно. В углу, занимая почти четверть помещения, возвышалась большая белая печь, сложенная из гладкого камня, на которой, свесив ноги в лаптях, сидела сама Баба Яга. На печи было разложено пёстрое лоскутное одеяло и несколько подушек. Вдоль стен тянулись полки, заставленные бесчисленными горшочками, крынками, пучками трав и глиняными фигурками. Под потолком висели связки чеснока, лука и каких-то неведомых кореньев. Посередине стоял массивный дубовый стол, заваленный свитками и инструментами, а над ним, в воздухе, сам по себе парил небольшой котелок, в котором что-то булькало, испуская зеленоватый пар.

Пахло здесь сушёной мятой, чабрецом, берёзовым веником, грибами и чем-то кисловатым — не то прокисшим молоком, не

то старым вином. Яга, одетая в просторное серое платье, поверх которого был повязан заляпанный передник, помешивала в котелке длинной деревянной ложкой. Её седые волосы были спрятаны под платком, а на носу сидели очки с толстыми линзами.

— Садись, — буркнула она, не оборачиваясь, и указала ложкой на табурет у стола. — Рассказывай, зачем пожаловал. Только покороче, у меня суп убежит.

Борислав сел, чувствуя, как табурет жалобно скрипнул под его весом, и рассказал всё: о своей силе, о гневе, который закипал в нём в минуты опасности или обиды, и о Люсии, чья смерть тяжким грузом лежала на его душе. Яга слушала молча, не перебивая, продолжая помешивать зелье. Когда он закончил, она наконец повернулась и сняла

очки.

— Ярость — это хорошо, — произнесла она, уставившись на него своими пронзительными глазами. — Ярость — это топливо для воина. Но ты — не просто воин. В тебе сидит сила трёх. Если ты дашь своей ярости выход, ты сожжёшь не только врагов, но и себя, и всех, кто рядом. Ты станешь таким же чудовищем, как твоя мать. Поэтому учиться ты будешь не мечом махать. Ты будешь учиться держать себя в узде. Будешь учиться терпению. Начнём с самого простого.

Она повела его на берег Зачарованной реки, что протекала как раз за избушкой, скрытая зарослями ольхи и плакучих ив. Берег здесь был топким, поросшим густой осокой и камышом. Вода была тёмной и маслянистой,

почти чёрной у берегов, и лишь на середине реки, куда падал свет, она отливала зеленоватым блеском. По поверхности то и дело пробегали круги, хотя рыбы здесь не водилось — во всяком случае, обычной.

— Вот тут и будешь сидеть, — сказала Яга, указав клюкой на большой плоский валун у самой воды, покрытый скользким мхом. — Каждый день. С утра до вечера. Смотреть на воду. Слушать тишину. И ждать. Если из реки кто вылезет — не бойся. Они тебя тронуть не посмеют. Но ты и сам к ним не лезь. Просто сиди и думай. О себе. О своей силе. О тех, кто погиб по твоей вине. Пока не поймёшь, что ярость — это не оружие, а цепь, которой ты сам себя приковал.

И Борислав сидел. День за днём, неделю за неделей. Он сидел на холодном, скользком

валуне, глядя, как по чёрной глади воды скользят водомерки, как из глубины поднимаются пузырьки болотного газа и лопаются с тихим, чавкающим звуком, как под водой проплывают смутные тени — то ли крупные рыбы, то ли кто-то ещё. Он думал о Люсии, о её молчаливой любви, которую он не замечал. О матери, которую никогда не знал, но чья кровь текла в его жилах. О трёх богатырях, чья сила была для него и даром, и проклятьем.

Русалки появились на третий день. Сначала он услышал тихий, переливчатый смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Затем из воды, прямо у его ног, высунулась бледная, как речной жемчуг, рука, а за ней — голова. У русалки были огромные, миндалевидные глаза цвета морской волны, длинные зелёные волосы,

похожие на спутанные водоросли, и бледная, отливающая перламутром кожа. Она улыбнулась, обнажив мелкие, острые зубы. За ней из воды показались ещё две, такие же прекрасные и такие же пугающие.

— Это кто тут у нас? — пропела первая, и её голос был сладок, как патока, и так же вязок. — Новенький? Какой большой и сильный... Иди к нам. У нас на дне хорошо. Тихо. Никто не тревожит. Забудь обо всём. Мы подарим тебе покой.

Её голос звучал в голове Борислава, минуя уши, заполняя всё его существо. Он чувствовал, как непреодолимая сила тянет его в воду. Холодные, скользкие пальцы уже сомкнулись на его лодыжках. Он сопротивлялся, вцепившись руками в края валуна, но сила русалок была велика, а воля

ослаблена тоской. Он почти поддался.

Но в этот момент вода за спинами русалок вскипела и расступилась. Из реки поднялась ещё одна фигура, выше и величественнее остальных. Это была Люсия. Она изменилась: её кожа стала ещё бледнее, почти прозрачной, а волосы — цвета серебристого ила. Но глаза остались теми же — глубокими и печальными, цвета речной воды.

— Оставьте его, — произнесла она, и голос её прозвучал как набат, заглушив сладкие песни. — У него и без вас хватает мучений. А если хоть пальцем его тронете — клянусь, я солью ваши воды в Озеро Слёз, и будете вы там вечность рыдать над своей глупостью. Уж я-то слово сдержу.

Русалки отпрянули, зашипев, как рассерженные кошки. Их прекрасные лица исказились злобой, но они ничего не могли поделать. В иерархии утопленниц власть Люсии, подкреплённая силой её неразделённой любви и боли, была выше. Они скрылись в глубине, оставив после себя лишь круги на воде да эхо обиженного шёпота.

Люсия не заговаривала с Бориславом. Она лишь на мгновение задержала на нём взгляд, полный неизбывной тоски, и тут же исчезла в тумане, словно её и не было. Но Борислав знал — она здесь, рядом, и будет охранять его.

Яга, наблюдавшая за этой сценой с берега, опершись на клюку, лишь хмыкнула. Вечером, когда Борислав вернулся в

избушку, она сказала:

— Сильна девка оказалась. Не ожидала. У неё к тебе должок, мальчик. Не любовный — человеческий. Она тебя от смерти спасла. Когда-нибудь и ты отдашь ей этот долг. Это закон.

Прошло несколько месяцев. Борислав научился сдерживать гнев, но не подавлять его. Яга учила его дышать, направлять бушующую силу не на разрушение, а вглубь, в землю. Она показала ему, как превращать ярость в спокойную, несокрушимую уверенность, подобную скале, о которую разбиваются волны. Он похудел, осунулся, но взгляд его стал твёрже и осмысленнее.

Наконец настал день прощания. Яга вручила ему два предмета. Первым был путевой

клубок — размером с яблоко, из мягкой, чуть светящейся в темноте шерсти, которая при прикосновении казалась тёплой и слегка вибрировала в ладони, словно внутри что-то жило.

— Клубок — глаза твои в пути, — наставляла Яга. — Бросишь на землю, и он сам покатится, указывая дорогу в любое место, даже в Кощеево царство, даже в сердце Темногорья. Не потеряй. Он привязан к тебе.

Вторым предметом была дорожная грамота — свиток из толстой, пожелтевшей от времени бумаги, перевязанный красной лентой и скреплённый массивной княжеской печатью из красного воска, на которой был оттиснут герб Белогорья. Печать была тёплой и источала слабый запах ладана.

— Грамота — ключ от запертых дверей, — продолжила Яга. — Открывает любые ворота, гарантирует свободный проход через земли Белогорья и союзных территорий. Береги их пуще меча. Без них ты слеп и глух в чужих краях.

Борислав бережно спрятал дары за пазуху, низко поклонился старухе, благодаря за науку, и направился обратно в Белогорье. Он ещё не знал, что полученные им предметы очень скоро ему понадобятся, и что потеряет он их при самых неожиданных обстоятельствах, встретив самого странного разбойника в своей жизни.

───

Глава 5. Первое явление Алексия

В последнюю ночь перед возвращением в Белогорье, когда Борислав разбил лагерь на опушке Дремучего леса, случилось то, чего он ждал всю свою сознательную жизнь, но к чему всё равно оказался не готов.

Он сидел у костра, разведённого на небольшой поляне, окружённой старыми, замшелыми елями. Пламя жадно пожирало сухие ветви, выбрасывая в чёрное, усыпанное яркими звёздами небо снопы оранжевых искр, которые, покружившись в восходящем потоке горячего воздуха, гасли где-то в вышине. Пахло дымом и нагретой хвоей, этот горьковатый аромат успокаивал. Откуда-то из чащи доносилось уханье филина — размеренное, печальное, словно биение сердца самого леса.

Борислав сидел, обхватив колени руками, и

смотрел в огонь. Он думал о Люсии, о Яге, о своём месте в мире. И внезапно пламя взметнулось вверх, словно кто-то подбросил в костёр бочку масла. Языки огня взвились на высоту человеческого роста и начали менять очертания, теряя свою хаотичную природу. Они сгущались, уплотнялись, и через несколько мгновений перед изумлённым Бориславом стояла человеческая фигура, сотканная из живого пламени, которая, впрочем, быстро остыла до ровного, золотистого сияния.

Это был воин. Высокий, широкоплечий, облачённый в кольчугу древнего образца, каждое колечко которой было покрыто тонкой вязью рун, светящихся мягким голубым светом. На плечах его покоился тёмно-синий плащ, застёгнутый фибулой в виде солнца. Голову венчал шлем с

невысоким гребнем, украшенным конским волосом, а спереди была узкая прорезь, из которой исходило то самое ровное, тёплое золотистое сияние. На поясе висел длинный прямой меч в простых, но добротных ножнах. От фигуры не исходило жара — лишь спокойное, умиротворяющее тепло, как от печи в зимнюю стужу. Иней на траве вокруг костра начал таять.

Борислав вскочил на ноги и инстинктивно схватился за меч, лежавший рядом.