Некоторые вещи уже произошли

Тут Нина увидела вдалеке саму себя – но как раз ту, другую, депрессивную, еще до таблеток. Она сидела на бревнышке и вертела в руках телефон. Было понятно, что сливочные, туго скрученные, будто рогалики, сан-францисские туманы ее не волнуют. Нина подумала: голые щиколотки, не холодно же ей. А потом поняла: ей тогда тоже было не холодно.

– Нифига себе, – сказала она Оксане. – Смотри, какое совпадение. Я тебе только что сказала, что я прошлая никуда не исчезла и не растворилась, просто отдельно. И вот я там сижу. Отдельно. Никуда не исчезла. Ой, ужас какой. Я всегда знала, что все у меня странно, но, блять, чтоб так!

– Да, это правда ты, – покорно согласилась Оксана. – Давай подойдем. Скажем, как тебе сейчас замечательно.

Оксана была готова уже на все и ничему не удивлялась: Нина жила у нее уже неделю; до этого Нина никогда не была в Сан-Франциско, поэтому всю неделю она в основном восторженно визжала в троллейбусах, взахлеб фотографировала морских котиков и всюду рассыпала шуршащие бумажки от бесплатных сэмплов смородиновых конфет местной шоколадной фабрики.

Нина покачала головой:

– Обычно, когда подходишь, сразу видно, что нет. Это как с мертвыми друзьями: видишь его через дорогу, хочешь перебежать, волнуешься. И если не перебегаешь – то это был он. А если перебежишь – то обозналась. Я просто сфотографирую ее, чтобы запомнить этот момент.

Нина чувствовала: если совпадает, то необходимо запомнить, там шов, бывшая прореха, застывшая лава заделанного чем-то неуловимым провала. Ей казалось, что она так и существует, прыгая от шва к шву, будто скачет по столбикам торчащего из распаренной невидимой туманной воды разрушенного пирса. В отсутствие держащей мир горизонтальной поверхности реальность выглядит как эти игольчатые царапины поддержки несуществующего, и шахматное передвижение по ним в тревожных попытках не соскользнуть в туман и есть, в принципе, жизнь. Сам пирс как поверхность Нина не чувствовала и не верила в него, пусть и подозревала, что все остальные так и ходят каждый свою индивидуальную вечность по гладким вощеным доскам предполагаемой цельности.

– Было бы клево подойти к ней и сказать: не бойся, все это пройдет. Сказать: подними голову, над тобой самое красивое место в мире. Ты тут через год счастливая гуляешь в белых-белых кедах, и над тобой смеются велосипедисты, потому что грязь и белое тут не носят, но счастье же!

– Такое ощущение, что я тебе в еду какие-то стимуляторы подмешиваю, – сказала Оксана. – Или на тебя этот туман так влияет.

На этом момент закончился и Нина перестала помнить. Налетел хрустальный, прозрачный ветер с запахом хны и вчерашних морепродуктов, кромкой воды промчалась компания из пяти разномастных собак, как в рекламе собачьей еды.

На этот раз Нина приехала в Сан-Франциско одна, Оксана давным-давно переехала во Флориду, там у них ювелирный дом до неба (пусть там и низкое небо, удовлетворенно подумала Нина) и бриллиантовая двойня; а Нина, вероятно, хотела снова пережить ощущение того невероятного, непередаваемого счастья и поехала в свой несчастный скорбный отпуск именно сюда.

И тут такое совпадение: уже вторая встреча с собой. Может быть, это Нина того, девятилетней давности, счастливого периода? Нет, покачала головой, все та же – грустная, старая, давняя. То есть, поправила себя Нина, грустная, молодая, давняя. Немного, кажется, повзрослела (издалека не рассмотреть), прическа другая – или стала красить волосы, чтобы скрыть не самую красивую, цвета пожилой беспородной собаки, седину, – но по-прежнему голые щиколотки и бесподобный ранний ноябрь. Нина сидела, отвернувшись от моста, и что-то вяло скроллила в телефоне с безразличным видом. Не может быть, чтобы одна и та же девушка за девять лет совершенно не менялась и каждый день ходила посидеть на бревнышке, просто не может быть.

Когда странным совпадением не с кем поделиться, оно перестает быть странным и в какой-то степени перестает быть совпадением. Написать Оксане? Для этого нужно, чтобы Оксана вспомнила предыдущий эпизод, а она ответит, что не помнит. Или ничего не ответит. Уже было такое, что не отвечала.

На Нину снова налетела пятерка собак – белая большая стандартная, бежевая мохнатая с сосульчатой бородой, кремовая розоватая с просвечивающими серыми блюдцами-родинками на коже, черная встревоженная клякса, рыжая краповая – они закружили ее в хороводе, будто на песке дирижировали собачий балет; бежевая немного пожевала ей руку мокрой свежей, как китайский рыбный рынок на рассвете, пастью; осторожно трепала ей кисть, как большую живую рыбу, чтобы не повредить.

Мокрой обсобаченной рукой Нина нашарила телефон и, увеличив себя, сфотографировала себя.

Вот, подумала она, столько прошло лет, а та я никуда не делась, по-прежнему тут сижу, и мне по-прежнему плохо.

Еще Нина почувствовала, что ей вдвойне плохо из-за того, что об этом некому рассказать. Своего рода злоба на жизнь, которая оказалась непередаваемой, нетранслируемой. Возможно, у всех людей в такой же степени непередаваемые и нетранслируемые жизни, подумала Нина, и они этим не делятся только потому, что даже этот факт не транслируется, не превращается в слова.

Погуляв в прибрежном парке, повалявшись в редкой траве под печальный горный гул плывущих под мостом туманных рожков и сделав около сотни фотографий чего попало, Нина вернулась в даунтаун и купила себе в торговом центре с высокой куполообразной крышей ярко-лимонные, как бабочка, кроссовки на память о поездке и странной неосуществившейся встрече с самой собой. Коробка не влезала в рюкзак, поэтому Нина начала упихивать туда только кроссовки в бежевом, неприятном на ощупь бархатном мешке, похожем на лошадиный живот.

– Ниночек? – спросило что-то вокруг изумленным голосом. – Да ладно. Это ты, правда? Не отвечай, если языка не знаешь. Молчи.

– Пиздец, – серым, как туманный рожок, севшим голосом сказала Нина. – Да что же это такое у меня сегодня происходит. Как? Как ты тут оказался?

– Да, это ты! – Стас присел рядом с Ниной и начал помогать ей запихивать мешок в рюкзак, поглаживая лошадиный живот тонкими длинными пальцами. – Слушай, невероятно. Я еще думаю: цвет этот лимонный, ты всегда неоновые штуки любила, у тебя даже бинт был на коленке, помнишь, рейверских таких цветов. Думаю: ты или не ты? Потом решил: да нет, не может же быть, чтобы человеку всю жизнь нравилось одно и то же.

– Может, – сказала Нина. Рюкзак застегнулся и щелкнул, как фотоаппарат.

– А что ты тут делаешь? – Стас начал хохотать. – Вставай, пошли! Я тут на съемках, на две недели приехали видеоклип доделывать. Я тебе говорил, для кого я клипы снимаю? Или когда мы последний раз общались?

– Давно, – Нина качала головой, как будто увидела привидение. – Ты же меня забанил лет пять назад.

– Пойдем-пойдем, – Стас куда-то потащил ее. – Ты тут живешь сейчас, что ли? Вот мог бы предположить! Ты же рассказывала что-то про Сан-Франциско!

– Не живу, – Нина продолжала качать головой как куколка. – Я не живу. Я приехала случайно. На работе оказалось пять дней пустых, и вот прилетела, гуляю тут одна.

– Черт! А я даже подумал, что ты, может, прочитала, что у нас съемки тут! И прилетела.

– Да где прочитала, я же забанена у тебя.

– А, да, – Стас помрачнел. – Слушай, прости. Такой дебилизм. Я думал, у нее пройдет. Я сто раз объяснял, что у нас даже не было ничего, что мы дружили, и все. Мы даже не целовались с тобой почему-то.

– Почему-то да, – кивнула Нина. – И мне про тебя постоянно снились кошмары. Все эти пять лет.

– Какие кошмары?

Нине снились вот такие кошмары: в них она прилетала в Москву одна, вот как сейчас в Сан-Франциско, и ей нужно было зайти домой к Стасу забрать у него рукописи, не очень понятно какие. Дома у Стаса непременно были его жена-красавица-активистка-сценаристка-продюсерка, мама-профессор-музыкант, отец-владелец-музея-и-галереи и красавец старший брат, известный диджей, каждый год ведущий лайн-ап на Ибице, полный сияющий комплект успеха, и две дочери вечно полутора и трех лет, хотя теперь уже, наверное, все в школу ходят; в доме еще часто находились бабушки и дедушки сразу от нескольких семей и поколений, Нине угрюмо показывали ее комнату со старинной железной кроватью, в которой, как всегда, мрачно спала безымянная, но наследная имперская бабушка этой семьи, которой Нина недостойна, и она тихо отодвигала бабушку, ложилась рядом в полной темноте, чтобы поспать, и молча плакала, чтобы не разбудить малышей и никого не рассердить своим присутствием. Потом Нина просыпалась во сне же и точно так же тихо, чтобы не потревожить всех этих многочисленных идеальных домашних, кралась в туалет через десятки скрипучих антикварных комнат с довоенными комодами, и никогда не добиралась до туалета, приходилось, умирая от стыда, делать это в эмалированный горшок в идеально обставленной детской. На моменте горшка Нина просыпалась и потом до утра не могла уснуть, так ей было плохо и стыдно. Сон уходил, как не было, но стыд всегда оставался и звенел в Нининой голове весь следующий день, как колокольчик.

Нина открыла рот, чтобы рассказать об этом сне, – в конце концов, если уж случилась эта невероятная, случайная встреча, разве это не повод все выложить? – но Стас дернул ее за руку.

– Я на концерт бегу, он тут, в этом же торговом центре, под куполом, – ты была там? Видела сцену? Это мой любимый композитор, помнишь же? Я рассказывал. Слушай, как круто, невероятно, сейчас вместе послушаем. Как ты? Расскажи про себя. Ты где живешь сейчас?

Нина хотела ответить, но они почти бежали, и ей было трудно разговаривать, воздух перестал работать на речь и работал только на то, чтобы медленно перебирать ногами где-то далеко-далеко внизу тела.

– Через две минуты начало! – всполошился Стас. – Надо успеть к началу! Иначе жопа, ты же знаешь!

Нина знала. Они ходили со Стасом на концерты вместе в Москве. Стас обожал музыку, всегда сидел в первом ряду, и по его лицу всегда бежали рябь и помехи, когда он слушал что-то любимое, – то есть он превращался в фоновый объект, сливался с музыкальным ландшафтом. Нина не понимала музыку так хорошо, как Стас, она вообще мало что понимала, а теперь, после всего сегодняшнего, уже осознанно отказывалась понимать, как подобное возможно, что происходит и есть ли шанс кому-нибудь рассказать об этой поездке так, чтобы это не казалось придуманным психозом и нагромождением лестниц из сна.

Они бежали сияющими коридорами мимо всполохов бутиков и увитых цветами маленьких, как бриллиантовые невесты, тренажерных залов – или что там за витые металлические деревья ритмично гнулись за пуленепробиваемым стеклом.

Выбежали в огромный, как водолазный колокол на старинной гравюре, зал с куполом, Стас уселся на мраморный пол прямо под сценой, подстелил Нине серый мохнатый ползучий шарф, похожий на крупную обмершую гусеницу.

– Поедем потом ко мне в отель, да? – он приобнял Нину за плечи, и она чуть не расплакалась от приступа тошноты и ужаса. – Я там один, ребята в другом районе остановились, за какими-то холмами, а я рядом, в центре. Хоть расскажешь все. Блин, наконец-то пообщаемся. Я не могу поверить, что ты тут тоже оказалась! Ты точно не специально?

– Я уже сама не знаю! – расхохоталась Нина. – У меня еще утром был такой дикий эпизод около моста! Ты вот, кстати, поймешь. Слушай, вот точно – я только тебе и могу рассказать. Там просто какое-то адское совершенно совпадение. Я еще думала: ну нет, никто не поверит. А вот ты поверил бы. Точно! Я тебя поэтому и встретила, чтобы рассказать!

– Ха-ха-ха! – обрадовался Стас. – Ты вообще не изменилась! У тебя же всю жизнь такое. Дикие совпадения, всякие штуки безумные. Я тебе так завидую, слушай. Вот у тебя все осталось вот таким же, как тогда! А я – даже не знаю. Я как раз вот это все больше… ну, придумываю, что ли? Ну, по работе то есть.

– Я видела! – сказала Нина, вспомнив какое-то видео Стаса.

– Я иногда еще думал, – Стас наклонился к ней, чтобы она смогла расслышать, – зал прирастал человеческим гулом, на сцене рассаживались музыканты, восемнадцать человек ровно (Нина зачем-то посчитала каждого). – Вот если мы с тобой увидимся, как я скажу тебе, что я про тебя думал иногда, – а потом подумаю, фу, какая пошлятина, блять. И теперь вот говорю и думаю: и правда, пошлятина какая. И как мне тебе это сказать?

– Мне тоже надо много сказать! – закричала Нина сквозь человеческий гул. – Так не бывает!

– У тебя всегда такое! – повторил Стас. – Я не удивляюсь. Я же вот сам тебя тут случайно встретил, это тоже совершенно в твоем духе!

Нина улыбалась и кивала, улыбалась и кивала.

– Так что у тебя происходит вообще? – закричал Стас. – Как ты?

Заиграла музыка. Нина завертела кистями рук, изображая неутомимую мясорубку жизни и смерти.

– Так, тихо, – засуетился Стас. – Потом давай.

Музыка звучала быстро и совершенно без изменений, будто бы отдельно от себя, – музыканты играли стремительно и бегло, словно спешили и опаздывали каждый на свою персональную партию, но поток звуков от этой наслаивающейся, пульсирующей скорости не становился быстрее: точнее, он тек и пульсировал быстро и яростно, как широкая река, но в нем ничего не менялось, не становилось иным, изменение было невозможным, и казалось, что именно эту невозможность изменения все восемнадцать музыкантов и пытаются передать, бегая туда-сюда и пытаясь успеть вскочить в катящую как бы мимо них самоисполняющуюся, как пророчество, партитуру, будто в постоянно отходящий в последнюю секунду сверхскоростной поезд.

Нина смотрела, как плавно и ровно едут вверх глянцевые металлические эскалаторы со смешными матрешечными дальними людьми в шарфах под музыку. Есть музыка для лифтов, подумала Нина, а есть музыка для эскалаторов – вот как раз такая, про стремительное и неостановимое, как поезд, отсутствие изменения.

У Стаса было страшно вдохновленное, почти просветленное лицо. Сколько же лет я его не видела, подумала Нина, жутко думать. И кому про такое можно рассказать? Да вообще никому. Раньше, очень давно, Нина постоянно представляла, как они со Стасом случайно сталкиваются в каком-нибудь городе, – но потом, повзрослев (она сама для себя так определила этот водораздел, летящую, членящую все надвое черту эскалатора необратимости: повзрослела!), старалась усилием воли останавливать мысли, не ведущие к правдоподобным жизненным сценариям: никто никого не встречает, совпадений не бывает, жизнь стала такой, где уже не может быть ничего случайного, – как заполненные формы или бланки, места пустого нет.

Может, обнять его, подумала Нина. Или за руку взять, например. Раньше всегда, когда ходили куда-нибудь (она не хотела или не могла вспомнить, куда именно) и сидели рядышком, боялась, и трепетала, и всегда думала: может, пусть он? Но Стас не делал этот первый шаг. Возможно, это был не шаг, поэтому он и не мог его сделать.

Стас уловил ее натянутый, как басовая струна, гудящий взгляд и повернул к ней сверкающее неоном и эскалаторными вспышками лицо.

– Сейчас будет этот момент, – сказал он громким шепотом или отсутствующим голосом, но она прочитала по его недоступным, вечно, мучительно, гадко недоступным чужим губам. – Когда заканчивают два фортепиано и сразу вступают маракасы.

Так и случилось, недоступные губы сказали правду: фортепиано, которые будто бы пытались вылечить друг друга от бесконечного заикания, одновременно запнулись унисонной, идеальной паузой – и тут же на угрожающей, ночной сверчковой ноте загремели маракасы, как на мировой презентации нового стального насекомого, способного к выживанию и размножению на пустынных плантациях Марса.

Вдруг запел ангельский хор: это женщины, которые все время, как казалось Нине, сидели сбоку сцены в бледных платьях и, возможно, проверяли свои телефоны, защебетали, чуть приоткрыв жемчужные холодные ниточки ртов.

Нина приоткрыла собственный рот, чтобы спросить, но Стас выразительно посмотрел на нее и приложил недоступный палец к недоступным губам. Пол пошел вниз, как будто Нина прыгнула с крыши, и ее немного затошнило. Эскалаторы медленно, как во сне, снялись со своих каркасов и ровно легли друг на друга горизонтальным порядком; люди при этом раскладе не учитывались, но они в этой геометрии были лишний элемент. Тут Нина поняла, что ангельский щебет теперь существует на фоне какого-то извечного тошнотворного гула, которого раньше не было, но который тем не менее был здесь всегда и как-то причастен к архитектуре торгового зала – как будто гул сложил этот зал однажды как-то наспех и наперекосяк, чтобы потом бережно, осторожно, поддерживая каждый уголок за локоток, разложить назад.

Гул разорвало оглушительной тишиной, будто схлопнулся невидимый вулкан в ледяной плавильной точке, и стеклянный потолок, разделившись на космическое сияние, мелко порубленные пальмовые листья и металлические зеленые мечи без рукояток, надолго завис в воздухе прямо над Ниной и Стасом, дав Нине бесконечное время все это рассмотреть и изучить, – но этого времени оказалось все равно недостаточно, и все разом оказалось на том же уровне, где были Нина, и Стас, и все остальные.

Рухнул потолок, поняла Нина спустя несколько секунд, пытаясь пошевелить руками (о ногах она забыла). Да что же это такое, все как сон в этот раз, так не бывает вообще! Даже рассказать некому.

Гул прекратился. Стас лежал совсем недалеко, в его голове было небольшое зеленое окошко – один из мечей, вероятно, был к этому как-то причастен, но Нине нужно было проверить. Тут она вспомнила про ноги. Оказалось, что ноги тоже в порядке. Нина осторожно, как собака, растрясла мелкое крошево изумрудного стекла вокруг себя и проворно подползла к Стасу, тронув его за плечо. Стас не отзывался. Тогда Нина вцепилась в его локоть, не обращая внимания на мечи, встреченные ей по дороге, и завыла. Нина всегда его любила, именно поэтому он ей и продолжал сниться.

Музыка для восемнадцати музыкантов продолжала звучать все на той же единственно возможной неизменной ноте. Возможно, это так называемый эффект «Титаника», подумала Нина: когда ансамбль музыкантов чует стихийное бедствие, скорую смерть, надвигающуюся громаду океана, землетрясение, цунами, что угодно – они продолжают играть, пока ветер и вода не унесет их прочь. Возможно, есть какие-то льготы для тех, кто предоставляет саундтрек апокалипсису, и они физически чуют влажное обещание этих льгот, льнут к ним последним выдохом, вцепляются в кларнет, как в единственную целую еще кость, тянут из скрипки последнюю горловую ниточку. Может быть, и тут то же самое. Ангельский хор продолжал щебетать, ничего не заканчивалось, и Нина продолжила выть, чтобы ее идентифицировали и не отделили от всего, что она любит.

Спасатели увезли их в скорой на одних носилках, потому что Нина была перепачкана кровью Стаса и не очень легко от него отлеплялась. Уже когда их разделили, выяснилось, что с Ниной все в порядке, только неглубокая бескровная царапинка на запястье, ровно вдоль старого подросткового шрама.

Нина оделась, вышла в коридор, там суетились волонтеры и спасатели, вороша и сооружая горы клетчатых одеял и никому не нужных продуктов. Взяла термос с чаем, села в кресло рядом с беззвучно рыдающими мексиканскими женщинами.

Через час ей вынесли поясную сумку Стаса с документами и телефоном.

– Вы его жена? – спросил доктор.

Нина кивнула.

– Плохо, – сказал доктор.

Нина почувствовала, что не может дышать.

– Всем плохо, – сказала она.

Доктор махнул рукой и ушел. Еще через три часа, которые Нина провела без единой мысли, монотонно, в режиме медитативной инвентаризации копаясь в сумке Стаса и изучая его паспорт, кредитки, чеки, ключи-карточки от гостиницы и телефон, пароль к которому она попробовала угадать ровно шесть раз, но ничего не получилось (а ведь должно было совпасть, раздраженно подумала Нина, почему на этот раз ничего не совпадает!), доктор вернулся оттуда, куда уходил в первый раз (Нина отказывалась воспринимать происходящее, подумала Нина сама о себе в третьем лице и мысленно ухмыльнулась), и сказал Нине, что операция прошла нормально, но ничего не изменит, что дела Стаса совсем никудышные и чтобы она ни на что не надеялась – открытый перелом основания и свода черепа, повреждение и отек мозга, вряд ли придет в сознание.

– А если придет, то будет как растение, да? – с надеждой спросила Нина.

– Нет, – сказал доктор. – Он не будет как растение. Он вообще никак не будет. Мне очень жаль. Кошмарный день. Не понимаю, как могло такое случиться. Всего шесть баллов было. Почему оно рухнуло. Уже больше двадцати умерло.

Нина сообразила: новости! Она взяла свой телефон, начала судорожно открывать какие-то странички наконец-то задрожавшими, как будто адреналин только включился, заработал на полную, руками: шесть с половиной баллов, рухнуло здание торгового центра, жертвы, дальше она не могла читать, в глазах поплыло бледное прозрачное, но абсолютно искажающее буквы и изображения бревно из стекла и слюны, и на этом бревне сидела она сама, прошлая и неизменная. Нина, сидя на этом бревне, проплывала мимо Нины же, как ее собственный заклятый стеклянный враг.

– Да, можете зайти, конечно, – ответил врач. Оказалось, что Нина задала какой-то вопрос.

Стас лежал, укутанный в облако трубок и проводов, доступа к его телу из-за проводов почти не было. Дышит, радостно подумала Нина, как хорошо. Из головы Стаса тоже вели трубки, похожие на шланги от пылесоса и хоботы от детского игрушечного слона – был ли в детстве Нины подобный трубный слон? Откуда вообще слон? Нина заметила, что Стас был в носочках, – белоснежных носочках «Адидас» с крохотными, живыми, пылевыми серыми катышками на округлостях и углублениях живой, дышащей, теплой – теплой же? – стопы. Нина взяла Стаса за ногу: точно теплой.

– Это ничего не значит, – сказал доктор. – Мне очень жаль это говорить, но фактически он мертв. Дышит за него машина. И сердце бьется тоже в каком-то смысле благодаря машине. Сам он уже не задышит ничем, у него разрушен тот фрагмент мозга, где находится дыхание.

Нина взялась второй рукой за вторую ногу Стаса в носочке, прямо за пальцы, которые никак не отозвались на ее трепетное ногопожатие. Странно, подумала она, вот тоже никому не расскажешь толком, я ни разу не держала его за руку, и в первый раз, когда вышло его подержать, я подержала его только за ногу, точнее, за две ноги. Если бы мне это кто-нибудь сказал тогда, когда…

Когда что именно когда, Нина не смогла додумать. Доктор устало сообщил, что она может находиться около Стаса сколько угодно, показал, где и какие линии про сердце, про мозг и про что-то еще осторожное и тихое, наполняющее его грудь ритмичными аккордеонными выдохами, и убежал помогать остальным, много пострадавших, всем плохо.