Некоторые вещи уже произошли

Татьяна Михайловна Замировская

Некоторые вещи уже произошли

Сборник

© Замировская Т., текст

© Почицкий В., наследники, иллюстрация

© Корсакова Е., оформление

© ООО «Вимбо»

© ООО «Издательство АСТ»

Месяц из тумана

Элеонора проснулась, открыла глаза. Туман, ничего не видно, за окном машины по-прежнему стелился лес, точнее, синяя частокольная полоса ровно плыла назад, и все это был лес.

Рядом с ней на пассажирском сиденье спала маленькая девочка лет пяти, пристегнутая к детскому креслу. Элеонора зажмурилась, снова открыла глаза. Она и выпила-то всего два бокала и не притрагивалась к той сигарете, которую все передавали по кругу, но теперь тут эта девочка.

Элеонора осторожно пошатала детское кресло, девочка заворочалась и забормотала неожиданно взрослыми интонациями:

– Еще нет, еще не надо…

– Проснулась, что ли? – донесся голос с переднего сиденья. Обернулась и посмотрела на Элеонору злым зверьком. Так, еще одна девочка, но постарше, лет одиннадцати. Полна машина детей. Элеонора подумала: с ней-то ничего подобного произойти не могло, но тем не менее вот, случилось непонятное.

– Ты кто? – спросила она девочку.

– Конь в пальто, – ответила девочка и отвернулась.

Продолжал ровно шуметь двигатель, за окном проплывали ночные хлопья тумана, уже немножко взболтанные на коктейльный манер с янтарным, как яичный желток, автомобильным светом.

Элеонора осторожно потрогала водителя за плечо, он, не оборачиваясь, спросил:

– Проснулась? Рано ты. Поспи еще, еще час ехать.

Элеонора не знала этот голос и не знала этого водителя.

Девочек она тоже не знала.

Это были две взрослые девушки вообще-то, возмущенно подумала она, кто их превратил в девочек и зачем? Лиза и Вероника. Как так? Они были на даче Диминого друга, праздновали весеннее равноденствие, Вероника постоянно кричала, что это на самом деле и есть первый день весны, а вовсе не первое марта, как всем кажется, и все закатывали глаза, потому что Вероника уже достала со своими глупыми календарными новостями, преподнесенными с видом научного открытия. Пили, курили эту сигарету по кругу, Элеонора не курила, она всегда боялась потерять контроль над мозгом и разумом, поэтому опасалась всевозможных веществ, этот контроль истончающих. Готовили шашлык, пели под гитару «Гражданскую оборону» и Rammstein. Там еще была чья-то смешная волчья снеговая собака, мохнатая, как воротник. Лиза обнималась с ней на диване и дула ей в треугольное ухо, и Элеонора прикрикнула на нее: собакам нельзя дуть в уши, ты что, не знаешь?

Так, Лиза.

Когда они уезжали, за ними увязалась Лиза. Элеонора не помнила, откуда Лиза взялась. Наверное, одна из подруг хозяина дачи (Элеоноре очень понравился хозяин дачи, Димин друг, принесший ей стакан дымного грога с глухо, как косточка, постукивающей о запотевшие стенки палочкой корицы), а может, чья-то девушка – поссорились из-за ерунды, и решила тоже поехать в город, не оставаться хохотать у камина до утра. Все, конечно, пищали: останьтесь, останьтесь. Но Диме утром надо было на работу, на смену, а Элеонора не могла уехать без Димы, а Вероника вежливо использовала известное дачное правило «Кто на ком приехал, тот на том и уедет». Дима заревновал, он наверняка заметил, как Элеонора смотрела на его друга, немного выпил, это Элеонора виновата, это все тот грог, но сколько там можно выпить? Дима сказал: не пьяный, не волнуйтесь, все нормально будет. Кто не хочет – пусть остается. И кинул гневный взгляд на Элеонору, и она подпрыгнула, словно обожглась, и закивала: да-да, поедем, конечно. Хотя можно было и остаться, там была гостевая комната. Вероника быстро схватила сумку, чтобы ехать с ними (Элеонора мысленно поблагодарила подругу: возможно, Вероника не осталась только потому, что поняла – снова будут ругаться, а она сгладит конфликт; Вероника тут же взгромоздилась на переднее сиденье и объявила, что, поскольку Дима выпил, она будет лоцман, потому как сама она ни-ни, буквально бокал рислинга, а то, что она накурилась, так это обостряет внимание), а вот Лизу она толком не помнит. Лиза сидела на диване, хитрая как лиса, с волчьей собакой в обнимку – звериные сестрички. Лиза подожгла свой носок в камине, и запахло человеческим паленым волосом. Лиза в общей суматохе почти незаметно взяла из холодильника молоко и налила себе полный стакан и добавила льда и, позвякивая этой шаткой арктической безмятежностью, проплыла титаником на диван. Лиза вышла в коридор и, впрыгивая в перьевую массу чего-то вроде унт, сказала: мне тоже туда, куда и вы, подвезете. Снежная принцесса, белая ледышка, сама будто вылепленная из тумана. Сколько ей лет? Кто ее притащил, ей хоть восемнадцать есть?

Ехали сквозь туман, Дима молчал, Вероника всю дорогу болтала. Лиза очень внимательно смотрела в окно. Элеонору укачало на заднем сиденье. Она заснула.

А когда проснулась, обнаружила, что едет сквозь все тот же пористый, губчатый туман с незнакомым водителем вместо Димы и двумя незнакомыми девочками.

Наверное, ей подсыпали что-то в вино, подумала Элеонора. Поэтому люди кажутся ей младше себя самих или много старше (это про водителя – она успела заметить его немолодой, помятый сорокалетний профиль).

– Лиза? Вероника? – негромко позвала Элеонора.

– Да, да, Лиза и Вероника, – устало сказала старшая девочка, глядя вперед на дорогу. – Эта песня хороша, начинай сначала. Да, все верно! Я Лиза, а она Вероника. Или она Вероника, а я Лиза. Я обещаю, мы сменим паспорта. Я клянусь. Вот только мне исполнится шестнадцать, я приду такая царица в паспортный стол и скажу: смените меня на Веронику! То-то заживем!

– Даш, ну не начинай, у меня щас голова взорвется, – попросил водитель. – Чо ты злая такая?

– Ну я не могу уже, – сказала девочка. – Так еще час ехать, да? Жопа полная.

– Даша, я тебя прошу, – сказал водитель. – Сейчас ты первая начинаешь, между прочим. Она не начинала вообще ничего. Помолчи, она заснет скоро.

– Ага, а потом проснется, – сказала девочка. – И мне снова придется выбирать, я Лиза или Вероника. Скорей бы уже вырасти и не выбирать.

– Кто вы? – спросила Элеонора. – И что я здесь делаю? Где Дима?

– Давай ты заснешь, и потом. Когда приедем, – сказал водитель.

Элеонора подергала ручку двери. Дверь не поддавалась. Она подергала сильней, еще сильней.

– Да еб же твою мать! – закричал водитель.

– Я же тебе говорила, что она снова будет ручку дергать! – завизжала девочка.

Вторая девочка, пятилетняя или младше, проснулась от криков и начала испуганно икать. К ее вискам прилипли маленькие потные рыжие кудряшки. Элеонора посмотрела на нее с брезгливостью, поймав себя на мысли: откуда ей известно, что на ее лице была именно эта эмоция, брезгливость?

Первая девочка начала успокаивать вторую, протянув руку назад куда-то мимо Элеоноры.

– Тихо, тихо, – необыкновенно нежно проворковала девочка. – Чего это сестричка вдруг икает? Может быть, волчок из леса за ней сейчас придет? Когда икаешь, всегда волчок приходит. Волчок натренирован. Его обучали на этом звуке.

Элеонора прикинула: может, Вероника скрывала, что у нее есть младшая сестра – противная, змеистая и тонкая, как белый чулок, Лиза? И поэтому Лиза за ними и увязалась. Да нет, какая сестра. Просто Лизе понравился Дима – она посматривала на него с дивана, Элеонора это сразу заметила. И когда Лиза увидела, что Дима уходит, – тут же вскочила, расплескавшись в сторону выхода, как опрокинутый стакан молока. Ведь по Элеоноре и Диме не очень-то было понятно, что они пара. Друзьям их – да, было, но увидит ли посторонний? Ты, Лиза, посторонний, потусторонний, гневно подумала Элеонора. Она даже не надеялась, что Дима останется у нее, когда ее довезет, – обычно он придумывал какие-то гнусные предлоги поехать срочно домой высыпаться, и вот Лиза могла в такой ситуации сказать: ой, мне еще немного дальше, Элеонора бы вышла около своего одинокого серого дома, а Лиза поехала бы дальше и осталась у Димы ночевать. И наутро проснулась бы и икала – видимо, все-таки начинала с шампанского, а уже потом молоком его полировала.

Элеонора так рассердилась, что просунула руку под маленькую девочку и больно (почему больно, подумала она, откуда она знает, что делает больно?) ущипнула ее за что-то мягкое, да и вся девочка была в общем-то мягкая, будто вылепленная из теста на каком-нибудь провинциальном пекарском конкурсе.

Девочка завизжала.

– Папа, я так не могу больше! – заорала старшая. – Она снова на нас набрасывается! Давай ее вообще выбросим в лесу! Она нас задушит когда-нибудь!

Элеонора поняла: опасность, ее хотят выбросить в лесу. Она забилась, засуетилась, начала путаться в рукавах.

– Норик, зайчик мой, – сказал водитель. – То, что я тебе сейчас скажу, я уже семь месяцев говорю тебе много раз в день, одно и то же. Пожалуйста, успокойся и послушай меня. Сейчас ты услышишь что-то такое, что полностью перевернет твой мир. Норик, я твой муж Деник. Я тот самый Димин друг, который тебе понравился на той вечеринке. Мы начали встречаться после того, как Дима тебя бросил, поженились через два года, у нас родились две дочери, Дария и Александра, а потом ты заболела, тебе сделали сложную операцию на мозге, чтобы спасти жизнь, и, в общем-то, спасли, но у тебя временно повредилась кратковременная память, поэтому ты помнишь только то, что было десять-одиннадцать минут назад, раньше было десять, теперь чаще одиннадцать, поэтому ты поправляешься, ведь вначале было вообще две-три и ты постоянно переспрашивала, кто я, кто ты и что вообще происходит, и, как только я начинал объяснять, ты на полпути все забывала, а теперь это все как-то продлевается, и мы с тобой и девочками недавно даже начали смотреть мультсериал «Время приключений», потому что там серия длится одиннадцать минут. Все будет улучшаться. Когда закончится последний десятый сезон, ты выздоровеешь и сможешь посмотреть последнюю серию, которая, как мы уже прочитали в «Википедии», длится сорок минут, и там объясняется вообще все. Для тебя это сейчас звучит как полный шок, но, поверь, ты испытываешь такой шок двадцать-тридцать раз в день, по количеству десятиминуток, разбитых периодами сна, который для нас всех, скажем честно, благословение и счастье. И вот еще важное: по какой-то причине твоя долговременная память остановилась не на тех днях, когда уже обнаружилось, что у тебя в голове огромная сосудистая опухоль, а на вечере, где мы с тобой познакомились, но такое бывает иногда, сказал врач. Тем более что эта опухоль, наверное, еще тогда была, просто совсем маленькая, ее можно было найти разве что на МРТ, но не было же никакого повода делать МРТ, поэтому она вот росла и росла все это время. Это для тебя шок, но поверь, потом все постепенно восстановится. Тебе очень страшно, что ты не помнишь последние двенадцать лет своей жизни, и ты мне не веришь, но тебе всегда одинаково страшно, когда ты слышишь это, потому что всякий раз ты слышишь это впервые и всякий раз не веришь, но и к этому я тоже привык, для меня это рутина, видишь же, как я быстро и спокойно это все проговариваю монотонными интонациями, как реклама по радио. Потому что, Норик, я повторяю все эти слова каждый день много раз с различными вариациями, и я знаю про все твои возможные и невозможные реакции, как правило, они одинаковые, но самая спокойная реакция у тебя тогда, когда я говорю, что это все сегодня уже происходило множество раз, и ты искренне удивляешься и не можешь поверить, но я-то совершенно спокоен, и мое спокойствие тебе передается, потому что я привык, что для тебя каждый день это все в первый раз, не поверишь, даже к этому можно привыкнуть, ко всему в жизни привыкаешь, даже к самому ужасному ужасу, вообще все – дело привычки, так что теперь мое общение с тобой включает этот ритуал знакомства каждый день по кругу, и я, в общем-то, смирился с тем, что ты на меня смотришь впервые и не можешь поверить, что эти две девки – твои и мои, но да, это наши с тобой девки, они дико классные, поверь, и Дашка тоже классная, ты понимаешь, она так страшно на это все злится, потому что она тебя очень любит и не может до сих пор это принять, детский психолог сказал, что она так защищается – агрессией, она, например, всю дорогу считает, что ты ей просто голову дуришь.

– Боже ж мой, – сказала Элеонора. – Я не верю ни слову, пусть и признаю, что…

– Что у меня действительно есть какой-то провал в памяти, – хором с ней продолжил водитель.

– Да, провал, – закивала Элеонора. – И у меня нет ни одной причины вам верить, но поскольку сама я вспомнить ничего не могу, я…

– Я вам поверю, потому что на данный момент мне проще принять уже навязанную мне картину мира, – хором с ней продолжил водитель. – Норик, милый, видишь же, я знаю сценарий слово в слово! Ты снова не поверишь, но человек, когда думает, что произносит какие-то слова впервые, всегда произносит те же самые слова, которые произносил в прошлый раз, особенно если он забыл про прошлый раз. Я даже думаю написать про тебя книгу или диссертацию, но это надо вначале поступить на психологию, а мне уже сорок два, я старый.

– Сорок два? – в ужасе переспросила Элеонора. И правда, совсем старый. – А что случилось с Лизой и Вероникой?

– Мама, я тебя прошу, перестань про них спрашивать! – заорала девочка Даша. – Каждый сраный день! Просто считай, что ты попала в такую вселенную, где за упоминание имен Лизы и Вероники тебя выбрасывают одну в лесу! Нормально, да? Вот и молчи.

– Но они же существуют? – беспомощно спросила Элеонора.

– Бля, Вероника к тебе сто раз приезжала, мама! – закричала девочка. – И ты с ней всякий раз обсуждала эту поездку в машине, и нихера это не помогло! Да она на прошлой неделе у нас была! Думаешь, ее это все не достало? Она уже из благотворительности просто приезжает!

– Даш, еще один мат, и я на даче интернет отключу, – спокойным голосом сказал водитель. – Ты знаешь, я всегда выполняю обещания.

– А куда мы едем? – убито спросила Элеонора, услышав слово «дача» (снова задумавшись о том, откуда она знает, что спросила именно убито).

– Да, едем на дачу, – сказал водитель. – Я поздно закончил работу, поэтому едем ночью. Два дня там будем – отдыхать, скворечники делать, траву жечь. Весна! Конец марта! Надо все к лету подготовить. Летом тебе там будет точно лучше, ты поправишься. Вообще, надо тебя на все лето туда отвезти.

Элеонора постучала по плечу старшую девочку.

– Ты можешь повернуться, чтобы я увидела твое лицо? – попросила она. – Ты должна быть на меня похожа, если ты моя дочь.

Девочка повернулась и оскалилась как волк.

В эту секунду на дорогу из тумана выбежало какое-то огромное животное, похожее на гигантского четырехлапого индюка с неправдоподобно длинными, как на картинах Дали, столбовыми ногами. Оно неожиданно медленно запуталось в лучах фар, будто в веревках, и начало вязко и неотвратимо плескаться впереди, разрастаясь, как серебряная лунная рыба в проруби, пока не налетело на машину.

Туман выключился, остались только свет и звук.

Когда Элеонора пришла в себя, она снова увидела туман. Много-много тумана. Туман лежал на ее коленях, руках, вытекал из машины, как разлитое молоко, и плыл, как ручей, по мартовской подснежной земле в сторону леса. Элеонора подергала ручку двери – она поддалась, – и Элеонора отметила, что ее тело словно удивилось, хотя разум не зарегистрировал ничего. Ее разум ничего не регистрировал! Как такое возможно? И как возможно попасть в аварию – неужели это возможно для нее, и оно случилось с ней в ее личной персональной уникальной жизни, и человек, который вылезает из разбитой машины, – это именно она? Но почему она? Как реагировать на такую ситуацию? Жива ли она вообще? Видимо, жива, потому что это квантовая реальность, поняла Элеонора. Вероника ей рассказывала когда-то, что на самом деле смерти нет, а сознание – это квантовая функция бесконечного наблюдателя. Поэтому всякий раз в смертельных ситуациях сознание переносит тебя в те обстоятельства, где ты чудом выжил, – но на самом деле это параллельная Вселенная, отделившаяся от основной в момент твоей смерти: наблюдатель в тебе как бы пересаживается в следующий поезд, мчащий дальше с тобой уже в качестве машиниста, – до момента следующей катастрофы, где ты снова пассажир, от которого снова отпочковывается неприкосновенный и вечный машинист. Таким образом, скоро мы все доживем до момента сингулярности, когда человеческое сознание наука сможет сохранять вечно. Во всяком случае, так считала Вероника.

Вероника! Элеонора, которая уже немного отползла от машины, успев понять, что руки и ноги целы и болят только ребра, помятые ремнем безопасности, поднялась на ноги и, шатаясь, побрела обратно. Вероника!

Тут же она подумала еще одну, совсем страшную мысль. Дима. Дима. Дима.

Машина сияла изнутри весело, как радиоприемник, испуская музыкальные праздничные гудящие лучи во все стороны тумана, но при этом частично торчала в дереве, поэтому радиоприемник был как бы сломан, музыка не звучала сквозь лучи и уже не зазвучит. Фары высвечивали лесную тропинку и мшистый распаренный ельник. На трассе лежал лось и тяжело вздыхал, ворочая рогом расплавленный асфальт. Элеонора подошла к лосю, посмотрела в его масляный туманный глаз. Лось ничего не почувствовал, он даже, кажется, не почувствовал ее взгляда. Живы в нем были лишь рог и дыхание, а сам лось уже не участвовал в последствиях учиненной им катастрофы.

Дима, дурак, зло подумала Элеонора. Зачем было пить? Это все из-за ревности? Как можно было заметить, что ей сразу понравился этот парень? Дурак, дурак, ненавижу, думала Элеонора, подходя к стекловидной звезде водительской части машины.

Это был не Дима. Это точно, наверняка, несомненно был не Дима. Хотя у этого человека было очень знакомое лицо. Элеоноре впервые в этой ситуации наконец-то стало страшно – и она радостно ухватилась за этот страх как за понятную, ожидаемую эмоцию. Правда, страшно ей стало не из-за того, что она попала в аварию, а из-за того, что водитель был не Дима. Может быть, мозг ее обманывает? Может, это стадия непринятия реальности? Отрицание? Она не хочет верить, что это Дима, поэтому видит не Диму, а случайное знакомое дачное лицо.

Кроме Элеоноры и не-Димы, в машине в момент столкновения с лосем, как выяснилось, были две маленькие девочки. Одна вылетела на дорогу и спокойно лежала в пяти метрах от лося. Элеонора подержала руку на ее пульсе около двадцати секунд, пульса не было. Вторая продолжала сидеть в машине, она была очень маленькая, лет пять, не больше.

Элеонора потрясла детское сиденье, девочка застонала. Наверное, это все шок и ей от шока кажется девочка, подумала Элеонора.

– Ты кто? – спросила Элеонора. – Как тебя зовут?

– Александра, – ответила девочка и снова застонала. – Больно. Кресло больно. Я не могу сидеть креслом, там колет.

Элеонора осторожно высвободила девочку из кресла и взяла ее на руки. В девочке торчал какой-то кусочек детского кресла, рукоятка или винтик, не было точно понятно. По рукам Элеоноры текла кровь.

Да что же это такое?

– Телефон, – простонала девочка Александра. – Дай телефон. Позвонить. Бабушке позвоним. Папа говорил бабушке звонить, если что.

Девочка явно бредила, откуда тут на трассе телефон, а мобильника у нее не было, еще не заработала на мобильник, огромные деньги, не каждый себе может позволить. У Димы был, огромный черный аппарат с антенной, но это был рабочий мобильник, и он его не брал с собой на дачу, говорил: чтобы с работы не звонили, надо уметь отдыхать. Подумала, что лучше бы это был не Дима. Это точно не Дима, сказала она себе, мозг тебя не обманывает, ты видела другого человека. Или, может быть, ей подсыпали что-то в вино? Элеонора аккуратно положила девочку на землю, тут же подумав: земля запачкается. О том, что она сама запачкалась, Элеонора не подумала, хотя об этом тоже подумала: почему я об этом не подумала?

На ночной дороге не было ничего – ни машин, ни огней, только бледная лента тумана. Какая-то забытая дорога, подумала Элеонора. Может быть, ее похитили? Точно, ее похитили, накачав хлороформом, но лось вмешался и спас ее. Лось судьбы! Надо бежать, поняла Элеонора, а потом уже разбираться, кто похитил, и зачем, и куда этот бородатый мужик их вез, и куда делись Дима, Вероника и та, как ее, Лиза. Белый молочный чулок. Сразу ей не понравилась, всем чужая, ничья подружка, как она вообще попала на эту дачу, с ночной электрички, что ли, но станция далеко-далеко, небось тащилась через лес, и как она не испугалась.

Но и Элеонора не испугалась – надо идти в лес, поняла она, пока не всполошились друзья похитителей, явно их там целая банда, приедут разыскивать. Она было рванула в сторону елок вдоль автомобильного луча, но вспомнила: девочка же! Девочку надо забрать. Оставлять девочку было нельзя, ведь похитители явно утащили бы ее. Это торговцы органами, поняла Элеонора: детские органы явно более нужны, чем взрослые, вот и похитили ее и двух девчонок. Ужас, ужас. Элеонора даже пнула притихшего лося, представив на его месте неприятного водителя. Девочка тоже показалась ей неприятной, но ее было почему-то ужасно жаль. Элеонора подняла девочку – тяжелая! – прижала к себе и пошла в лес.

Фонарь высвечивал дорожку. Элеоноре было сразу понятно, куда идти, у нее не было ни единого вопроса: девочка и ее уютная липкая тяжесть будто сообщали ей уверенность. Она шла, пока автомобильный луч вдали не рассеялся окончательно, а потом почувствовала усталость – руки гудели, что-то ворочалось в груди, трещали ребра. Привалилась к дереву, положив девочку на себя, и заснула.

Проснулась Элеонора от холода. Вокруг был туман, ночь и странный бледный свет, как от прожекторов, бьющих прямо из земли. На ее груди, подсвеченная этим бледным светом, лежала такая же бледная девочка и стонала.

Какой ад, подумала Элеонора, что вообще происходит, как я тут оказалась. Мысленно перебрала события вечера, как стеклянные четки в кармане. Вот они с Димой и Вероникой приехали на дачу к этому… к этому, который положил зачем-то палку корицы в грог, и Элеонора просияла, как электрическая дуга, а ведь она ненавидит корицу – почему же такая радость на этот раз? Потом Дима приревновал к этому коричному королю, дачному принцу, и потребовал срочно ехать домой, и Вероника увязалась с ними, чтобы погасить разгорающийся конфликт, и за ней поплыла эта собачья выпь, эта молочная карамель, чья-то чужая знакомая с леденцовыми глазами – положила уже эти глаза, как монетки, на тяжелые багровые Димины веки. Элеоноре было даже сидеть рядом с ней неприятно, от нее будто пахло болотом, но Вероника сразу заявила: я буду сидеть впереди, туман, за туманом ничего не видно, о, давайте песни петь, да?

И вот такая песня: в следующую секунду Элеонора оказывается в сумрачном лесу. Какой ужас, подумала она, вот и со мной это произошло – невероятная херня из области немыслимого: мы просто ехали домой, а потом я обнаружила себя в лесу с мертвым младенцем в руках, как в стихотворении Жуковского. Лесной царь, значит, младенца забрал. Где-то он тут должен быть, лесной царь, пусть заберет его совсем, младенец тяжеловат.

Девочка застонала. Видимо, лесной царь не до конца справился, старенький стал.

– Я Александра, – простонала она. – Ты моя мама. Ты потеряла память. Ты болела, и тебе отрезали что-то в голове. Но ты поправишься. А пока ты все забываешь. Тебе каждый день надо это напоминать. Я твоя дочка, ты меня очень любишь.

Девочка выпалила это все на одном дыхании, точнее, на одном стоне.

– Ты что, – засуетилась Элеонора. – Ты что, что это такое говоришь?

– Папа научил, я это всегда повторяю, когда ты забываешь, кто я. Ты поправишься. А я поправлюсь?

Девочка выглядела плохо – или просто освещение было так себе.

– Господи, – сказала Элеонора. – Это же какой-то фильм ужасов. А как мы с тобой сюда попали? Почему ты липкая, у тебя кровь?

– Мы ехали на дачу, – сказала девочка Александра. – С папой и Дашей.

Так, значит, Даша – это вторая ее дочка. А папа кто?

– Как папу зовут? – спросила Элеонора.

– Деня, папа Деня.

Тот, с кем она познакомилась вечером? Или нет? Элеонора всмотрелась в лицо девочки – будут ли там следы этого коричного шлейфа? Тут ее саму словно сложило пополам странной, разрывающей тело душевной болью – девочке плохо, она стонет, она ранена. Надо помочь, перебинтовать, спасти. Шарф? Элеонора сняла шарф и осторожно обмотала вокруг девочки – ее бок был в крови, и оттуда что-то торчало, может быть, ребро.

Элеонора порылась в карманах. Пусто.

– Надо выйти к машине и позвать на помощь, – сказала Элеонора. – А там разберемся, кто кому мама и что мы делаем в лесу. Больно?

– Больно, – ответила девочка и замолчала. Элеонора взвалила ее на спину и пошла непонятно куда.