Там, где сходятся зеркала

Ее отказ не был стеной, а был дверью. Она возвращается, чтобы проверить свою почву на прочность, держа в руках только что обретенный бесценный компас – свое собственное «я». И этот компас уже показывал, что путь к другому человеку должен начинаться не со сломанных границ, а с уважения к своим собственным.

– Ну, хотя бы еще один день, – настаивал он. – Не прощайся с Веной сегодня.

Она посмотрела на него долгим, проницательным взглядом, словно читая карту их возможного будущего. И впервые не стала объяснять свои причины.

– Мой самолет завтра вечером, – добавила она, и в ее голосе прозвучала легкость. – Значит, у нас будет целый день.

Они пошли по темной опустевшей улице, и их тени под фонарями сплетались в одну. Вечер, полный музыки и откровений, завершился не точкой. Он завершился многоточием…

Город-хрусталь

Ночная Вена приглашала продолжить знакомство. Атмосфера праздника, захватившая их полностью, не отпускала. Из распахнутых дверей кафе выплескивалась увертюра Штрауса, где-то на площади уличный скрипач наигрывал мелодию Шуберта, и даже стук их каблуков по брусчатке казался Верочке отбивающим какой-то сложный, забытый ритм. Город не просто был пропитан музыкой – он сам был партитурой

– Пройдемся сначала по центру города, – предложил Прохор.

– Конечно! Впечатления от оперы еще не отпускают меня, может прогулка снимет это напряжение. Знаешь, ведь у Венской оперы есть еще отдельная история – это ежегодные Венские балы. Тогда, говорят, весь театр превращается в огромный танцевальный зал, куда могут прийти все желающие, если, конечно, смогут приобрести счастливый билет.

– Ну, за билетом дело не станет. Пара соболей – и мы опять в театре. Было бы желание, – сказал Прохор, глядя куда-то мимо нее, на мерцающие огни Рингштрассе.

Она остановилась и прищурилась:

– Соболи? Это ты сейчас пытался произвести впечатление или угрожаешь меховой мафией?

– Ладно, возможно, я переиграл, – Прохор слегка смутился и внимательно посмотрел на нее. В нем шевельнулось смутное чувство, будто между ними уже звучала та же незримая, связующая мелодия, что и в опере.

Вера ответила не сразу. Она поправила шляпку, чувствуя, как холодеют на вуали три гладких аквамарина.

– Знаешь, Прохор, – начала она тихо, но твердо. – Мой отец был геологом. Он говорил, что самое дорогое – это не самородок, а карта, которая ведет к нему. Потому что карта – это знание. А знание, в отличие от соболя, нельзя купить. Его можно только заработать.

Он обернулся, удивленный не столько словами, сколько тоном. В его глазах мелькнуло холодноватое любопытство.

– Ты хочешь сказать, что мои соболи – фальшивая валюта?

– Я говорю, что они – лишь один из инструментов. Как молоток геолога. Им можно аккуратно отколоть образец, а можно – грубо расколоть всю породу, уничтожив кристаллы внутри.

Прохор наконец перевел взгляд с огней города на ее лицо. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но без тепла.

– Интересная аналогия. Значит, по-твоему, я разрушаю то, что пытаюсь получить?

– Я не знаю, что ты пытаешься получить, – честно сказала Вера. – Только то, что можно положить в карман?

Он задумался, его взгляд снова стал отсутствующим, будто он проводил внутренние расчеты.

– Возможно в кармане надежнее. Там вещи не теряются. Не утекают сквозь пальцы, как время. Прости, я, кажется, слишком философствую. Пойдем дальше?

Они молча двигались в сторону величественного собора Святого Стефана, особенного и священного места не только для горожан Вены, но и для всей Австрии.

– Знаешь, вот города, в которых я бываю, люблю сравнивать с минералами, – неожиданно произнесла Вера. – Вот с каким бы драгоценным камнем ты сравнил Вену? Мне очень интересно услышать твое сравнение.

– Дай подумать, вот так с ходу сразу и не скажешь. Да я и не очень разбираюсь в минералах. Наверное, Вена похоже на мрамор с прожилками. Мрамор – это ведь величественность, а в городе легко совмещаются власть и буржуазная изысканность.

– Мрамор?! Очень даже неплохо подходит.

– А ты, с каким камнем сравнишь?

– Я могу сравнить имперскую и роскошную Вену только с горным хрусталем. Город холодный и чистый как хрусталь. Вена сочетает в себе ясность форм – это строгий классицизм Хофбурга, геометрия дворцов и внутренние блики с намеками на барокко, позолоту, скрытую чувственность. В музыке Моцарта и Штрауса есть та же кристальная чистота и сложность преломлений. Хрусталь не стареет – как и Вена, сохранившая габсбургский лоск.

Прохор смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление. Так о его любимом городе еще никто не говорил.

– Да, хрусталь холодноват на ощупь, – продолжил Прохор. – В венском кафе, в улыбках аристократов, или даже когда я еду по Рингштрассе чувствуется эта холодная отстраненность.

– А еще к хрусталю добавлю серебро и жемчуг. Серебряные инкрустации, это как налет декаданса: кабаре 1900-х, кокетливые витражи Отто Вагнера, блеск сецессиона. Жемчужные включения – это слезы: память о павшей империи, еврейской Вене Шницеля и Фрейда, ностальгия по «прекрасной эпохе».

Прохор помолчал, глядя на темный силуэт собора.

– Мы с тобой чем-то похожи, оба любим Вену, но по-своему. Ты разбираешь города, как геолог – породу. По слоям. А я… я чувствую кожей. Мне не нужна карта Вены. Я помню каждый ее изгиб, где можно спрятаться, где переждать, где найти то, что нужно. Я люблю ее не за историю, а за ее безупречную, отполированную веками систему. В ней есть ясные правила, и если ты их знаешь, ты король. А если нет – просто турист. Я знаю правила. Поэтому здесь я дома.

– И в этой системе есть своя мудрость. Ты прав. Люди везде либо строят, либо ломают. Суетятся. А Вена… она уже все построила и все пережила. Империи, войны, славу. Теперь она просто есть. И в этом ее величие. Она ничего от тебя не хочет. Ни преданности, ни восторгов. Плати за кофе, соблюдай приличия – и будь свободен.

– Да, этот город для тех, кто устал что-то доказывать миру. Для меня он – как тихая комната после долгой дороги. Люблю его за эту несуетную прочность.

Тем временем они вышли на просторную площадь, где перед ними во всей своей величественной красоте возвышался собор Святого Стефана. Его остроконечный шпиль, украшенный узорами, устремлялся в небо, разноцветная черепица крыши создавала неповторимый узор.

Вера завороженно остановилась:

– Ты только посмотри! Это же собор Святого Стефана! Он такой… грандиозный! Здесь время остановилось. Сколько веков он стоит здесь, сколько историй разных видел…

– Да, это действительно впечатляет. Его начали строить еще в XII веке, представляешь? И он до сих пор остается символом Вены. Хочешь подойти ближе?

– Конечно, давай рассмотрим его. Мне кажется, здесь каждый камень дышит вековой историей.

Взявшись за руки, они подошли к собору. Вера подняла голову вверх, чтобы рассмотреть подсвеченные детали фасада. Резные фигуры святых, готические арки и витражи, которые едва угадывались за толстыми стенами – все это вызывало восхищение.

Наблюдая за ее реакцией, Прохор добавил:

– Странно думать, что эти камни помнят и свадебный марш Моцарта, и его погребальную мессу, – тихо сказал Прохор. – Для собора это всего лишь миг. А для людей – вся жизнь.

Вера вздохнула:

– Это так вдохновляет. Я чувствую, будто прикоснулась к чему-то вечному. Спасибо, что привел меня сюда.

Они еще немного постояли в тишине, наслаждаясь величием собора. Вера с сожалением сказала:

– Жаль, что сейчас не зайти внутрь. Но я очень хочу увидеть, как выглядит собор изнутри. Наверняка, там не менее потрясающе.

– Я сегодня днем уже был в соборе, но с тобой готов посетить его снова.

– Значит, завтра надо постараться попасть в него.

Часы алхимика Аурума

Вечерняя Вена обволакивала их мягким сумраком. Свежесть, пахнущая рекой, заставляла идти медленнее, невольно прислушиваясь к тишине, что таилась за гулом трамваев. Узкая улица вывела их на небольшую площадь, где свет единственного фонаря выхватывал из темноты витрину небольшого антикварного магазина. За стеклом, в бархатных ложбинках, лежали всевозможные часы.

Прохор замедлил шаг и остановился, будто встретив старого знакомого. Взгляд его, рассеянный за секунду до этого, стал острым и сконцентрированным.

– Посмотри, какие это изящные механизмы, каждое из них, словно маленькое произведение искусства, – сказал он, указывая на часы. А видишь эти карманные, с открытым циферблатом? Обрати внимание на царапину.

Вера наклонилась, следуя за движением его пальца.

– Она похожа на случайную.

– А я знаю, что она от осколка камня в Альпах. Эти часы носил геолог. Лавина накрыла его палатку, и когда он выбирался, гранитный кусок сорвалась сверху. Часы на его груди приняли удар, треснули, но смягчили его. Геолог выжил, а часы остановились. Навсегда зафиксировав тот миг. Это не царапина – это шрам, который спас жизнь.

Вера выпрямилась и посмотрела не на часы, а на него. На его профиль, освещенный желтым светом из окна. Он говорил о металле и стекле с такой тихой, сдержанной страстью, будто перед ним были не вещи, а живые, замершие судьбы.

– Ты видишь гораздо больше, чем просто механизмы, – сказала она тихо.

Он наконец перевел на нее взгляд, и в его глазах все еще горел тот же странный огонь – смесь азарта охотника и почти мистического трепета.

– Я их коллекционирую. Часы – это единственный способ хоть как-то… договориться со временем, – он помолчал и впервые за вечер подбирая не парадные, а по-настоящему точные слова. – Каждая из этих вещей – капсула. В ней заперт не просто ход шестеренок, а момент. Чей-то вздох, чье-то решение, чья-то катастрофа. Вот эти, – он снова указал на витрину, но уже не фокусируясь, – могли бы принадлежать врачу, спешившему на сложные роды, или влюбленному, опаздывающему на свидание. Моя коллекция – это попытка собрать эти моменты воедино. Систематизировать хаос.

– И что же в твоей коллекции самое ценное? – спросила Вера, чувствуя, как ее затягивает в эту странную логику. – Какой самый необычный экспонат?

Прохор на секунду задумался, и его лицо стало сосредоточенным, внутренним.

– Ценность, она ведь не в цене. Она в плотности истории. У меня есть в коллекции карманные часы Павла Буре, подаренные императору. Безупречная работа, но… слишком официальная. Или часы сибирского купца, с гравировкой медведя на крышке – в них чувствуется характер, упрямство, вызов дикой природе. Или хронометр с подводной лодки – он отмерял секунды в кромешной темноте, под давлением тонн воды. В нем – абсолютная, бездушная точность, которая была залогом выживания для десятков людей.

Он помолчал, и его голос стал тише, почти доверительным.

– Но есть одни… особенные. Я приобрел их недавно, в Гродно. Они принадлежали аптекарю и алхимику, некому Ауруму. На циферблате – не цифры, а знаки Зодиака и алхимические символы. Они не столько время показывают, сколько задают вопросы.

Вера замерла. Ее пальцы невольно потянулись к талисманам – к трем камушкам аквамарина.

– Знаки Зодиака? – повторила она за ним. – Это же не просто украшение. Это карта. Язык, который говорит не о минутах, а о циклах, о влияниях, о связях между вещами, которые кажутся несвязанными. Алхимик не украшал циферблат. Он шифровал путь. А зачем? Что он пытался уловить или… синхронизировать?

Прохор смотрел на нее, и в его глазах происходила странная перемена. Исчезала привычная отстраненность, легкая ирония.

– Ты первая, – сказал он с легким изумлением в голосе, – кто сразу перешел от мысли о «редкой вещи» к мысли о «шифре». Обычно люди восхищаются древностью или спрашивают о стоимости. Ты же… ты смотришь в глубину.

– Может быть, потому что я тоже коллекционер. Коллекционирую минералы и черепашек, – улыбнулась Вера. – Только я собираю не время, а его отражения. Минералы – это время, обретшее форму. И черепашки, которые сопротивляются времени, они медлительные рептилии.

Он коротко рассмеялся, и это был искренний, теплый звук.

– Мне нравится твоя логика. И нравится твоя коллекция. Но давай вернемся к моему алхимику. Ты говоришь – «шифровал путь». Какой путь, ты имеешь в виду?

– Тот, что не пройдешь за соболей, Прохор, – твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Ты говоришь о времени как о валюте, которую нельзя подделать. Но ты пытаешься ее… приручить. Запереть в золотых корпусах. Разобрать на шестеренки, чтобы перестать бояться. Эти часы с Зодиаком – они не для контроля. Они для понимания. А понять можно только изнутри, проживая время, а не коллекционируя его осколки.

Прохор замер. Казалось, он даже перестал дышать. Свет фонаря падал на его лицо, и Вера увидела, как дрогнула маленькая мышца у скулы. Все его самоуверенное, слегка игровое обаяние растворилось, обнажив усталого, одержимого человека, который действительно чего-то боится.

– Ты считаешь меня… испуганным? – спросил он, и его голос звучал глухо, без прежних обертонов.

– Да. Но не в смысле трусости. А в смысле… той самой потери, которую нельзя компенсировать никакой коллекцией. Ты ищешь именно те часы, которые эту потерю остановили. Или которые могли бы ее предотвратить.

Он отвел взгляд, уставившись в темное стекло витрины, где их смутные отражения смешивались с силуэтами старинных циферблатов.

– Ты замечаешь слишком много, Верочка, – прошептал он.

– Может быть, именно это и нужно, чтобы разгадать часы Аурума? – так же тихо сказала она. – Тут не чековая книжка и не охотничья сноровка нужна, а умение смотреть и… чувствовать.

Он медленно повернул к ней голову. В его взгляде уже не было той ледяной защитной пленки. Была трещина, и сквозь нее пробивалось что-то живое, сложное и очень заинтересованное в ней, в Вере.

– Ты предлагаешь себя в качестве переводчика? С языка камней и звезд на язык шестеренок?

– Я предлагаю посмотреть на эти часы вместе, – просто сказала Вера. – Не как коллекционер на трофей. А как… два человека на одну загадку.

Прохор ответил не сразу. Он взял ее руку, и его пальцы были прохладными, но держали ее крепко и уверенно – не как драгоценность, а как точку опоры.

– Хорошо, – сказал он наконец. И в этом слове была целая вселенная смыслов: риск, доверие и начало чего-то нового. – Тогда завтра. После утреннего кофе. Я покажу тебе часы Аурума. Боюсь, ты права. Их тайна – явно не только моя.

Они обменялись взглядами – не только с теплом, но и с новым, острым взаимопониманием, и медленно двинулись дальше. В этот миг Вена казалась не просто романтичной, а их личной, укрывшей их тайной.

– Знаешь, а твое имя… почти как Вена. Отличается одной буквой, – сказал Прохор, и это прозвучало как смущенное признание.

– Может, это и не случайность, – улыбнулась Вера, глядя на их сплетенные тени, бегущие впереди по старой брусчатке. – Может, в этом и есть мой путь. От одной буквы – к целому городу.

Призрак из прошлого

Резкий свет фар внезапно разорвал уютный сумрак, и на мгновение тротуар стал сценой. В зоне света, у стены соседнего дома, четко обозначилась фигура. Мужчина. Он шел не спеша и смотрел прямо на нее.

Тьма сомкнулась вновь, но Вера успела все зафиксировать: темная одежда, резкие черты лица, пристальный взгляд. Отчего-то его походка показалась ей до боли знакомой. Этот легкий наклон корпуса вперед, едва заметное подволакивание правой ноги, особый ритм шагов… От этой узнаваемости сердце мгновенно сжалось в ледяной комок.

«Неужели, – подумала она, – мне теперь будет мерещиться он, призрак из прошлой жизни? Фигура и осанка те же… но лицо, кажется, другое».

– Прохор, – громко произнесла Вера.

Этого было достаточно, чтобы фигура вздрогнула. Незнакомец совершил одно резкое движение – натянул капюшон на голову и растворился в темноте бокового переулка. Быстро, бесшумно, как фантом.

И тогда настоящий холод, внутренний, тоскливый, пополз мурашками по ее коже, заставив похолодеть пальцы и сжаться сердце.

– Я его видела, – выдохнула она, цепляясь за рукав Прохора. Голос звучал ровно, но все внутри дрожало. – Сегодня в фойе Оперы. Когда ты меня фотографировал, мне показалось, что он тоже снимал.

Прохор не ответил сразу. Его лицо в полумраке стало напряженным, собранным. Он не выглядел испуганным – скорее включившимся, как хищник, учуявший другого.

– Странно, – проговорил он наконец, всматриваясь в темноту переулка. – Я его не видел там. Но я его видел сегодня днем в соборе Святого Стефана. Мы столкнулись в дверях.

– Значит, он шел за нами все это время? – Вера пыталась сохранить рассудочность. – Что ему нужно?

Прохор медленно повернулся к ней. В его глазах шла борьба: желание оградить ее и понимание, что скрывать теперь бесполезно.

– Я предположу, что это все из-за часов Аурума. Тогда в Гродно продавец часов поставил мне условие. Сделка эта была… не совсем обычной.

– Какое условие? – ее вопрос прозвучал резко, как удар.

– Разгадать их тайну. Если не смогу в течение года, то нужно вернуть. Еще сказал, что они приносят только неприятности своим владельцам.

Вера замерла, осмысливая. Ее первым порывом было воскликнуть что-то вроде «как в кино», но она остановила себя – это было не кино. Человек в капюшоне был реален.

– И что, ты думаешь, он из-за них? – она кивнула в сторону пустого переулка.

– Пока это единственное, что приходит в голову, – сухо констатировал Прохор. Его взгляд стал тяжелым, виноватым. – Верочка, я не хочу, чтобы ты была втянута в эту историю. Это может быть грязно и очень опасно.

– Но как видишь, я уже втянута, – отрезала она. В ее голосе опять появилась сталь, которую он слышал раньше, когда она говорила о камнях и картах. – Он видел меня с тобой. Он снял меня на телефон. Теперь это касается и меня. И если в этих часах есть тайна, связанная со знаками Зодиака, – она сделала паузу, давая ему понять, что помнит их разговор. – То я, возможно, единственный человек в твоем окружении, кто имеет хоть какие-то шансы ее понять. Или ты предпочтешь в одиночку разгадать загадку?

Прохор сжал челюсти. Его отстраненность, его привычка все решать самому вступали в жестокий конфликт с очевидной логикой ее слов и… с внезапным, животным страхом за нее.

– Я не смогу себя простить, если с тобой что-то случится, – тихо вырвалось у него, но с такой интенсивностью, что слова прозвучали почти как клятва.

– Со мной ничего не случится, если мы будем действовать не как охотник и трофей, а как… партнеры, – сказала Вера, впервые произнося это слово вслух.

– Сейчас давай я провожу тебя до гостиницы. А завтра… завтра утром, при свете дня, мы все обсудим. И решим. Вместе. Но если я вдруг скажу «беги» – ты должна будешь слушаться. Без споров. Договорились?

Вера посмотрела на него – на этого неожиданного, сложного человека, в чью жизнь она ворвалась вместе с тайной и опасностью. Она кивнула.

– Договорились.

Это не было полной капитуляцией. Это было перемирие на ее условиях, но с его единственным и самым важным правилом.

Тишина не пахнет

Они пошли дальше, но теперь их шаги были быстрее, а плечи напряжены. Романтический флер вечера испарился, сменившись другим, более острым чувством – соучастия.

Вена больше не улыбалась им огнями – она наблюдала за ними молчаливыми окнами, темными арками, безлюдными перекрестками. И в этой новой, настороженной тишине их связующим звеном становилась уже не музыка прошлого, а общая, еще не познанная угроза будущего.

Воздух после полуночи стал кристально-холодным, и паутина переулков вокруг Собора Святого Стефана уже не казалась романтичной, а напоминала лабиринт с тупиками. Прохор узнал знакомое состояние – не страх, а холодный расчет. Он легким движением направил Веру под арку, его опытный взгляд скользил по отражениям в ночных витринах, по теням на брусчатке.

Вера была смертельно уставшей. Тяжелое бальное платье висело на ней свинцовой гирей, а каблуки то и дело застревали в стыках древней мостовой. Она вздохнула, играя роль утомленной светской дамы.

– Какой длинный день! Хочется только тишины и тепла. Я, кажется, начинаю завидовать этим каменным святым на соборе – они стоят и молчат веками.

Они свернули на Грабен, где еще светились витрины дорогих магазинов. Прохор замедлил шаг, делая вид, что рассматривает ювелирные изделия. В отражении стекла он увидел то, что искал: в тридцати метрах позади тень отделилась от портала и замерла, притворившись зевакой.

– Знаешь, я всегда думал, – сказал Прохор, беря Веру под руку и снова трогаясь с места, но уже в сторону темного переулка Доротеергассе, что главный парадокс Вены не в ее сочетании модерна и барокко, а в ее запахах.

– В запахах? – Вера искренне удивилась.

– Абсолютно. Идешь по Рингштрассе – пахнет сигарами, дорогим парфюмом и жареными каштанами. Свернешь в переулок за собором – и попадешь в облако книжного переплета, влажного камня или миндаля от старых кондитерских.

Город одновременно пахнет роскошью, знанием и сладостью. Как будто он сам не может решить, кто он: банкир, профессор или кондитер.

Они миновали переулок, и Прохор, не останавливаясь, резко развернулся, повлек ее за собой в низкую, неприметную арку, ведущую в крошечный внутренний дворик – «штальхоф». Он был погружен во тьму, лишь из одного окна третьего этажа падал свет. Прохор прижал палец к губам и отступил с Верой в глубокую тень, под свод старинного колодца.

Снаружи, на Доротеергассе, послышались быстрые, но осторожные шаги. Они прошли мимо арки, замедлились… и продолжили путь. Через десять секунд стало тихо.

Прохор не шевелился еще минуту. Вера, прижавшись спиной к холодной стене, слышала только бешеный стук своего сердца и его ровное, контролируемое дыхание рядом. В свете из того единственного окна она видела профиль его лица – не испуганный, а предельно сосредоточенный, как у шахматиста в решающей партии.

– Кажется, кондитер нас не оценил, – наконец прошептал он, и в его голосе прозвучала легкая, почти невесомая усталость.

– Почему ты назвал его кондитер?

– Потому что у него слишком сладкие методы, – так же тихо ответил Прохор. – А сладкое прилипает к рукам и оставляет след. Слишком заметно.

– А кто мы, по-твоему, в этой метафоре? – так же тихо спросила она, чтобы заглушить дрожь в коленях. – Банкиры, профессора или… сладкоежки?

– Сейчас мы – тишина, – он ответил, и впервые за весь вечер коснулся ее лица, коротко, почти по-братски проведя тыльной стороной пальцев по ее щеке, смахивая несуществующую пылинку. – А тишина не пахнет. Ее не отследить. Держись, Верочка, осталось немного. Мы пойдем через дворы. Да, туфельки не совсем подходят для нашей пробежки. Твои ноги выдержат?

Она посмотрела на свои изящные, совершенно непрактичные туфли, потом на его уверенное, твердое лицо в полутьме.

– Постараются, – выдохнула она, глядя на туфли с видом обреченности.

Он снова взял ее за руку, и его ладонь, уже не холодная, а теплая и живая, была теперь не просто жестом галантности. Они двигались через цепь внутренних дворов, как две тени в бальных нарядах, нелепые в этой каменной глуши. Вера спотыкалась о неровную брусчатку, подол платья постоянно цеплялся за выбоины. Прохор шел безошибочно, будто читал невидимую карту. В одном из дворов их путь преградила запертая кованая решетка. Он беззвучно выдохнул, огляделся, и его взгляд упал на винтовую чугунную лестницу, ведущую на галерею второго этажа.

– Кажется, наш путь лежит наверх, мадемуазель, – прошептал он, делая реверанс. – Придется сыграть роль беглых оперных певцов, которым срочно нужно на галерку.

– Если я сейчас поднимусь по этой лестнице, это будет не пение, а чистейшей воды стон, – пробормотала Вера, с тоской глядя на крутые ступени.

Но делать было нечего. Прохор пошел первым, подавая ей руку. Каждый шаг отдавался в ее ногах тупой болью. На середине лестницы он внезапно остановился.

– Ты знаешь, в чем главный секрет венской архитектуры? – спросил он почти лекторским тоном, как будто они не бежали от преследователя, а гуляли днем.

– В роскоши фасадов? – выдавила Вера, цепляясь за перила.

– Нет. В том, что все эти дворы-колодцы спроектированы так, чтобы в них идеально разносился запах готовящегося штруделя. Прямо к окнам квартир. Это была форма социального контроля в имперские времена: недовольный жилец, учуяв аромат яблок и корицы, немедленно вспоминал о прекрасных сторонах жизни и шел в ближайшую кондитерскую, а не на баррикады. Гениальная инженерия, не находишь?

Вера фыркнула, и этот смешок в тишине двора раздался неожиданно громко. Она тут же прикрыла рот ладонью, но в ее глазах появилась смешинка.

– Ты это сейчас придумал?

– Клянусь коллекцией Павла Буре – нет. Это исторический факт. Документально не подтвержденный, но от этого не менее истинный.