Там, где сходятся зеркала

Гости обсуждали будущую оперу, делились впечатлениями, но было очевидно, что все наслаждались моментом ожидания предстоящего спектакля.

– Верочка, о чем ты задумалась? Сейчас надо хорошо подкрепиться, так как вечер обещает быть долгим.

– Заслушалась этой мелодией. Вроде, какая-то знакомая, но звучит в современной аранжировке, и я не узнаю ее.

– Это мелодия песни «The World We Knew».

– Но было бы еще лучше, если звучал чарующий голос Франка Синатры.

Принесли заказанный Riesling и две чашечки ароматного кофе по-венски со взбитыми сливками.

– За наше знакомство, – Прохор приподнял бокал. – Пусть этот вечер запомнится!

– За наше знакомство и за то, чтобы таких вечеров было больше! – добавила Вера, слегка приподняв бокал с вином. Бокалы звякнули, и звук ушел вверх, растворяясь в сводах театра.

Вера сделала глоток. Золотистый напиток взорвался во рту искристой прохладой, оттенками зеленого яблока и меда. Этот вкус – прохладный, сладкий и пьянящий был точным отражением самого вечера: таким же ослепительным и многообещающим. Ее глаза блестели от восторга.

– Знаешь, Верочка, – Прохор отодвинул пустой бокал, – я объездил полмира. Но такая вещь, как «ожидание», редко бывает столь… сладкой. Обычно это просто пауза. А сегодня – нет. Ты сегодня это ожидание превратила в событие.

Она слегка покраснела, но не отвела взгляд.

– Ты умеешь говорить так, что я начинаю верить в эту сказку. Это магия Вены или твоя?

– После сегодняшнего вечера я склоняюсь ко второму варианту, – улыбнулся он. – Давай пообещаем, что это – только первый акт. Куда бы меня ни занесло, я найду способ прислать тебе билет. Или привезти его лично.

– Я боюсь обещаний, – спокойно сказала Вера, вращая ножку бокала. – Они похожи на выбор. А ты веришь в судьбу?

– Верю в цепь совпадений, которую при желании можно принять за судьбу, – парировал он. – Сегодняшнее звено в этой цепи – особенное.

Они, смеясь, продолжали разговор, глядя друг другу в глаза. Разрезая гул голосов, прозвенел первый звонок. Вечер только начинался… Возможно, их случайная встреча в Вене – это не простое совпадение, а начало чего-то большего.

Под звуки «Турандот». Испытание зеркалами

В зрительном зале свет медленно угас, и наступила тишина, плотная, как бархат занавеса. Воздух пах ожиданием.

Вера села в кресло, и оно приняло ее, как родное. Она незаметно скинула туфли, ощутив через ковер прохладный пол партера. Прохор заметил это движение краем глаза и улыбнулся: «Видимо, для нее комфорт был там, где она сама, а не где это принято».

Вера скользнула взглядом по залу в последние секунды перед тем, как погрузиться во тьму. Ее ум, привыкший к классификациям, автоматически распределил публику: справа – «сливки» венского общества. Мужчины с седыми висками и идеальными узелками галстуков, дамы в сдержанных, но бесценных платьях «от кутюр», их позы говорили о чувстве принадлежности. Слева – пилигримы, случайная публика. Яркие кроссовки, выглядывающие из-под брюк, недоумение на лицах, смартфоны в руках, готовые запечатлеть святыню. Но вот гаснет свет, и граница стерлась. Воцарилась единая, дышащая масса, затаившаяся перед таинством.

Вера открыла программку и быстро начала читать вслух:

«Действие оперы происходит в древнем Китае. Принцесса Турандот, прекрасная, но холодная, мстит всем мужчинам за страдания своей бабушки. К принцессе сватаются женихи, и она им всем загадывает три загадки. Если они не смогут разгадать, их ждет казнь. Многие принцы уже сложили головы, но появляется ранее никому не известный принц Калаф, который решает рискнуть.

Гордая и неприступная принцесса Турандот, чье сердце сковано льдом, в арии «In questa reggia» раскрывает личную трагическую историю. Никто не сможет стать ее мужем: загадок будет три – смерть одна.

Смелый и романтичный принц Калаф влюбляется в Турандот с первого взгляда. Он гордо отвечает принцессе: загадок будет три – жизнь одна. Его известная ария «Nessun dorma» стала символом надежды и решимости, которая звучит как гимн любви и победы.

Верная рабыня отца Калафа – Лиу влюблена в принца. В ее трогательной арии «Signore, ascolta», полной нежности и печали, звучат слова преданности и жертвенности».

Сюжет Вере был знаком, но сегодня он читался не как сказка, а как шифр к ее собственному состоянию. История о Турандот, прячущей сердце за неразрешимыми задачами, и история другой женщины – рабыни Лиу, чья любовь обречена на безответность и гибель.

Музыка началась не внезапно – она будто появилась из воздуха, как дождь, который сперва не замечаешь, а потом он уже повсюду. Вера слушала так, словно слышала не оперу, а собственную историю. Она не обращала внимания на экран с переводом либретто на русский язык. Ей слова не нужны были. Язык этой музыки был тоньше и прямее любого языка – он обращался к нервам, к мускулам, к сжавшемуся комку где-то под ребрами.

Прохор искоса наблюдал за ней. Вера откинулась в кресло, подергивая пальцами ног в такт оперы. Директорская ложа, расположенная в самом центре театра, привлекала внимание зрителей. Ее роскошное убранство выделялось на фоне общего интерьера. Время от времени взгляды зрителей устремлялись туда, ведь в таких ложах часто можно было увидеть известных личностей или важных гостей. Но Вера была неуязвима. Она жила в звуке. Ее глаза сияли от восторга, легкая улыбка играла на губах. В своей непринужденности она была поистине прекрасна. Ее элегантное платье подчеркивало естественную красоту, а легкий белый шарф, небрежно наброшенный на плечи, добавлял образу легкость и изящество.

И вот на сцену вышла Турандот. Ее голос – это не пение, а высеченная из льда архитектура звука, взметнулся под самые своды: холодный, совершенный, смертоносный. Вера замерла. Она не видела принцессу. Она сейчас вдруг увидела зеркало, поставленное перед ее душой. В этом неприступном совершенстве она узнавала свой собственный, годами отлаженный механизм защиты: загадай загадку, поставь условие, проверь на прочность – и останься в одиночестве, но в безопасности.

Внезапно, под аккомпанемент гневных виолончелей, перед ее взором всплыла картинка из прошлой жизни. …На столе его записка, написанная изящным почерком: «Вер, не усложняй. Ты же умная девочка. Любовь – это не цепь. Это легкость». Из рук выпала и разбилась ее собственная чашка, та, с совой, которую он когда-то подарил ей со словами «для мудрости». Разбитую чашку не склеить. Она собрала осколки, выбросила их вместе с запиской и в тот же день купила себе новую кружку с цветами.

Быть «умной девочкой» – это значит не показывать, как тебе может быть больно. Это значит всегда быть на два шага вперед, всегда быть загадкой, которую слишком сложно разгадать. Механизм был перезапущен. Она на самом деле стала твердой в своих решениях. Голос Турандот звенел в унисон с этим ее закаленным характером.

А потом запела Лиу. И все перевернулось. Этот голос – теплый, надтреснутый, обнаженный до дрожи, был полной противоположностью. Он не требовал, не проверял. Он отдавал. Любовь как дар, как жертва, как последняя искренняя вещь в жестоком мире. И этот звук обоюдоострым лезвием прошелся по душе Веры. Он не «ударил в стену», он нашел щель в этой стене, проник внутрь и коснулся той боли, что жила в ней тихо и незаметно. Пальцы ее судорожно вцепились в подлокотник, ногти впились в ладонь. Она даже не заметила, как перестала дышать.

И от этого в горле у Веры встал горький, знакомый ком. Тот же вкус беспомощной нежности, что был у нее во рту год назад, когда она ждала его звонка, оправдывала его холодность – усталостью, верила в «трудный болезненный период». Она отдавала тогда ему все: свое время, свои планы, свою энергию, свое спокойствие. Жертвовала собой на алтарь его амбиций, веря, что это и есть любовь – стойкая, терпеливая, без условий. «Ты такая умная, сильная, ты все понимаешь», – звучал в ее памяти убаюкивающий голос, которым он прикрывал равнодушие.

И когда Лиу запела о своей верности, готовой на смерть, Вера вдруг с чудовищной ясностью увидела разницу. Лиу пела о чистом чувстве. А она, тогда, отдавала ему контроль над собой, право на свои обиды, достоинство в обмен на иллюзию близости. Жертва была не добровольным даром, а платой, которую с нее исправно взимали, даже предварительно сообщив, что ничего не могут дать взамен. Но она и не хотела ничего взамен. Она отчаянно искала «берег» – спокойный и надежный. Вера не сразу поняла, что ее использовали. Использовали ее веру в любовь как топливо для своего комфорта. Но эта ария Лиу, стала зеркалом, в котором ее благородная жертва предстала горьким самообманом.

Прохор, время от времени поглядывал на Веру, его тревожил ее взгляд и уход из реальности глубоко в себя. Ее способность полностью отдаваться моменту, не обращая внимания на окружающую суету, поражала. Но сейчас она не наслаждалась музыкой и пением, она проживала что-то внутри себя.

– Верочка, ты слышишь? – его шепот коснулся ее уха, нарушая трансовую связь.

Она медленно, словно сквозь воду, повернула голову. Глаза ее были влажными. Их взгляды встретились в полумраке ложи. В ее взоре промелькнула паника – ее только что разоблачили без единого слова. Она резко отвернулась, но теперь ее поза была не расслабленной, а собранной, как струна. Музыка лилась дальше, но внутренний спектакль, ее личная драма, вышла на первый план и она замерла в ожидании развязки.

Роскошные и очень детализированные декорации передавали дух древнего Китая. Дворец, украшенный огромными драконами и иероглифами, он являл собой символ власти и некой тайны. Все это давило своей монументальностью. Оркестр то взрывался медью, то стихал до шепота одинокой флейты. Но для Веры все это слилось в один вихрь, где голос Турандот спорил с голосом Лиу прямо у нее внутри. Кем она была? Той, что строит крепости, или той, что способна на саморазрушительную, но живую нежность? Она больше не слушала оперу. Она проходила в ней тест на человечность.

Когда зажегся свет, ознаменовав антракт, Вера несколько секунд сидела неподвижно, слепящая ясность происшедшего еще пульсировала в висках. Зал ожил, загудел, началось движение к выходам. Она механически надела туфли, чувствуя, как реальность с ее правилами, условностями налипает на нее обратно.

– Пойдем прогуляемся? – голос Прохора вернул ее в фойе, в запах духов и звон бокалов.

Она кивнула, но была не в силах говорить. Ей нужен был воздух. Нужно было осмыслить эту внутреннюю встряску, которую устроила ей музыка. Они вышли в роскошное фойе, но взгляд искал не архитектурных красот, а точки опоры.

Выбор без отражения

Вера и Прохор остались в фойе. Воздух вокруг гудел, как растревоженный улей, но ее сознание было еще там, в сказочном и жестоком Пекине.

– Это было… grandioso! – вырвалось у нее, когда она наконец нашла слова. – Я не просто смотрела, я там жила. Этот мир, хоть и придуманный, оказался живее иного реального.

– А тебе не показалось странным, – пытаясь ее отвлечь от личных мыслей, спросил Прохор, – что вокруг нет ни одного китайского лица? Их на улицах Вены полно, а в зале – ни одного. Будто они что-то знают, чего не знаем мы.

– Ничего странного, эта опера в Китае долгое время была запрещена.

– Почему?

– Ведь опера написана европейским композитором в начале XX века, и ее восприятие Китая кажется китайским зрителям упрощенным. Они считают, что она не отражает реальную китайскую культуру, а использует ее как декорацию. Главная героиня, принцесса Турандот, изображена как жестокая и мстительная, что не соответствует традиционным представлениям о женских образах в китайской культуре.

– То есть, это национальная гордость? – уточнил Прохор.

– Не только. Чувство, что твою душу использовали как декорацию. Представь, если бы русский композитор написал оперу про ковбоев Техаса, полную стереотипов. Но искусство на то и искусство, чтобы находить мосты, – ее лицо озарила улыбка. – В девяностых годах китайский режиссер поставил свою «Турандот» прямо в Запретном городе. И это сработало. Он смог сделать ее своей.

– Значит, все дело в точке зрения, – заключил Прохор. – В том, кто держит зеркало и под каким углом его повернул.

Их разговор растворился в пространстве вокруг. Фойе оперы не просто поражало роскошью – оно подавляло временем. Высокие, уходящие в сумрак потолки с позолоченной лепниной, арки, взмывавшие, как застывшие музыкальные фразы, тяжелый бархат драпировок цвета старого вина и ночного неба. Они медленно шли, и Вера чувствовала себя соискательницей, допущенной в святилище.

– Смотри, – она остановилась, запрокинув голову. – Театр сам – величайшая из постановок. Каждая деталь здесь играет свою партию.

– А мы в ней статисты или внезапно пробравшиеся на сцену актеры? – поинтересовался Прохор.

– Мы гости, – уверенно ответила она. – Со своим билетом и своей историей.

– Да, атмосфера здесь особенная, – невольно поддаваясь ее восторгу, подтвердил Прохор. – И опера, и театр все вместе создают какой-то неповторимый эффект. Ты права, это действительно grandioso.

Они поднимались по парадной мраморной лестнице, обрамленной кованой позолотой перил. Вера, обернулась на полпути и увидела расстилающуюся внизу перспективу света и движущихся силуэтов.

– Чувствую себя героиней, которая вот-вот должна сделать выбор, определяющий ее жизнь, – сказала она, скорее всего себе, чем ему.

Прохор не ответил. Он смотрел на нее, и в его взгляде было то самое понимание, которого она одновременно и боялась, и жаждала.

Они шли медленно, и Вера читала золотые таблички: «Зал на 1700 мест… Более 300 спектаклей в год… Первой прозвучала опера Моцарта…». Цифры и даты складывались в гимн человеческому гению, в храм, переживший империи. В этих интерьерах были короли, императоры, президенты, все выдающиеся композиторы и знаменитые исполнители. Величественный театр не зря имеет статус одного из первых оперных домов в мире и входит в тройку лучших оперных театров мира наряду с итальянским Ла Скала и английским Ковент-Гарден.

– Ты представляешь, сколько людей здесь бывало за все эти годы? – задумчиво сказала Вера. – Сколько аплодисментов, сколько слез, сколько вдохновения…

– Да, – ответил Прохор, – и мы сегодня стали частью этой истории.

Их путь невольно пресекся у огромного, в полстены, зеркала в золоченой раме. Хрустальная люстра напротив рисовала на его поверхности не просто блики, а целые звездные россыпи и призрачные трещины, будто стекло было тонкой границей между мирами.

Вера подошла вплотную. В холодной глубине отразилась она в бархатном платье, с горящими глазами. Но чуть сбоку, там где в реальности стоял Прохор, в зеркале была пустота. Лишь размытый фон драпировок.

Она замерла. Гул фойе, смех, звон бокалов все отступило и превратилось в немой фон. Перед ней был вопрос, воплощенный в стекле и серебре. Опера перестала быть красивой историей. Она стала прямолинейной метафорой. Турандот, загадывающая загадки. Калаф, рискующий всем. Лиу, умирающая от любви без права на ответ. И она, Вера, которая до сих пор только наблюдала. За жизнью. За собой.

– Прохор, – ее голос прозвучал тихо, но с той твердостью, что рождается на краю пропасти. – Я вдруг поняла, что всю жизнь искала разгадки. Себя. Людей. Смысл. Но я… я никогда не решалась дать свой собственный ответ.

– И что теперь? – спросил он.

Она кончиками пальцев коснулась холодной поверхности зеркала. Граница была осязаема.

– Теперь я не хочу разгадывать. Я хочу выбирать. Не прятаться за ширмой загадок. Не ждать, что кто-то скажет за меня.

Прохор сделал шаг ближе. Его отражение так и не появилось в зеркале, но его присутствие чувствовалось кожей – теплое, незримое.

– Ты уже сделала выбор?

Улыбка, медленно тронувшая ее губы, была новой. В ней не было прежней задумчивой грусти или деланного восторга. Там была легкость. Свобода.

– Да. Я слагаю с себя полномочия стороннего наблюдателя.

Она резко, почти порывисто отвернулась от зеркала. В движении не было ни капли сомнения.

Антракт пролетел незаметно. Музыка уже ждала их.

– Пойдем, Верочка. Второе действие впереди.

– И я хочу слушать его, не как эхо, а как соучастница происходящего.

Она протянула руку Прохору. Это был не просительный жест и не кокетливое приглашение. Это был выбор. Он взял ее руку. И в этот миг зеркало, оставшееся за их спинами, явило картину, которую они не увидели: в его призрачной глубине были две фигуры – ее в бархате, и его во фраке. Они слились в одно целое, соединившись так тесно, как еще не соединялись в реальном мире.

Доказательство для будущего себя

Когда они вернулись в ложу, Вера почувствовала, как изменилась тишина. Она снова скинула туфли. Ворс ковра под босыми ступнями сейчас казался теплым и живым – еще одна точка контакта с этим миром, помимо слуха и зрения.

Она знала, что этот вечер станет для нее особенным не только из-за музыки, но и из-за человека, сидящего рядом. «Такое впечатление, что мы знакомы с ним давно», – подумала она и посмотрела на Прохора. Он поправлял лацкан фрака, и этот простой жест, вдруг показался ей до боли знакомым.

Он почувствовал ее взгляд и повернулся. Его глаза встретились с ее, как бы спрашивая: «Ты все еще здесь? Вместе со мной?» Она не отвела взгляда, но позволила легкой улыбке тронуть уголки губ. Он, глядя на сцену, думал, что самая сложная и прекрасная загадка не на подмостках, а здесь, рядом, и разгадывать ее хочется не умом, а всей жизнью.

Второе действие поглотило Веру целиком. Она уже не отделяла музыку от собственного дыхания. Голос Лиу был ее внутренним плачем, который она себе не разрешала. Она не следила за сюжетом – она проживала его изнутри, как будто опера была саундтреком к ее сегодняшнему внутреннему диалогу.

Во время антракта Вера вдруг оживилась, словно ее осенило.

– Давай сделаем фотографию. Для доказательства, что это действительно было.

Она хотела зафиксировать себя в правде момента. Прохор, готовый поддержать ее энтузиазм, взял телефон:

– Конечно, Верочка. Только надо найти хороший ракурс.

Они подошли к одной из арок, украшенной золотыми орнаментами, где мягкий свет люстр создавал идеальное освещение.

Вера не стала принимать изящные позы. Она просто встала, откинув плечи, подняв подбородок. Ее поза говорила не «я красива», а «я есть». Она попросила захватить в кадр не себя одну, но и колонны, позолоту, и даже сумрак за аркой. Ей нужен был не портрет, а документ эпохи ее собственной жизни.

– Теперь повернись. Пусть свет ляжет на лицо. И улыбнись, как будто только что услышала то, что меняет все, – предложил Прохор, становясь режиссером ее откровения.

– А я ведь и правда только что услышала, – рассмеялась она.

Прохор сделал еще несколько кадров и показал ей результаты.

– Ну как?

Вера долго молча смотрела на снимки, будто разгадывала свои изображения.

– Я никогда так на себя не смотрела, – наконец выдохнула она.

– Может, дело не в фотографии? – медленно проговорил Прохор, убирая телефон. – Может, ты просто впервые позволила себе быть иной?

Она не ответила. Она подняла на него глаза, и в них не было прежней загадки. Он попал в самую точку.

Перед тем как пойти в зал, она вдруг взяла у него телефон.

– А теперь моя очередь, – сказала она и, почти не целясь, сделала снимок. Прохор не успел ни приготовиться, ни улыбнуться. На экране остался его мгновенный, слегка удивленный, но такой живой взгляд.

Третий звонок прозвенел, призывая вернуться обратно, в завершающий акт.

– Пойдем, – сказала Вера, возвращая телефон. – Нас ждет финал. И я теперь точно знаю, каким бы он ни был, он будет правильным.

Она взяла его под руку. Ее пальцы уверенно лежали на его рукаве.

Выход из театра навязанных ролей

Опера перестала быть представлением. Она стала внутренним пейзажем, по которому Вера путешествовала с закрытыми глазами. Ария Лиу «Signore, ascolta» разворачивала что-то внутри, как осторожная рука разворачивает свернутый в комок шелк. В этой жертвенной любви не было требования, только просьба быть услышанной. И от этого было невыносимо больно, потому что Вера вдруг осознала, что сама никогда не решилась бы на такую просьбу.

– Я больше не Лиу.

Она говорила это, глядя куда-то поверх голов толпы, но видела не их. Она видела ту самую, прошлую себя – ту, что верила, что можно заслужить любовь жертвой, терпением, безупречностью. Ту, что разбилась о его каменное «ты сама виновата». Этот опыт не сделал ее Турандот – он сделал ее пленницей, живущей в тени двух страшных сказок: либо сгори, как Лиу, либо замерзни, как принцесса.

Опера совершила чудо. Она показала обе эти сказки со стороны, как пьесу. И Вера наконец увидела: она не обязана быть героиней ни одной из них. Нужно просто выйти из этого театра навязанных ролей.

А когда оркестр извлек первые аккорды «Nessun dorma», она почувствовала, как воздух в зале застыл от всеобщего ожидания. И тут голос Калафа, непреклонный, как удар сердца – раскатился под сводами. «All’alba vincerò!» («На рассвете я победитель!»). Это была формула веры в невозможное. Музыка не растопляла лед, она брала его штурмом, превращая в сияющие осколки, которые резали и одновременно освещали все внутри. Победа Калафа была не над загадками, а над страхом возможности поражения. И этот удар пришелся точно в ту тихую, законсервированную часть ее души, где годами хранились ее собственные, неозвученные «на рассвете я…».

Когда финальные аккорды арии растворились в громе оваций, Вера выдохнула слово, которое родилось само собой где-то в глубине горла:

– Почему… почему нужно умереть, чтобы тебя наконец увидели? Это ведь не любовь. Это капитуляция.

«Любовь – это не жертва, – думала она. – И не крепость. Любовь, наверное, – это когда не надо ломать себя, чтобы быть вместе. Или чтобы быть без него. Это свобода быть собой, а не ролью». И сегодня, впервые за много лет, она выбрала себя. Не как жертву, не как стражу, а просто как Веру, которая имеет право хотеть, бояться и выбирать, не оправдываясь больше ни перед кем.

Прохор обернулся. Он понял, что эти слова – не об опере. Это был диагноз, который она только что поставила целой части своей прошлой жизни.

И вот кульминация. Ледяная крепость Турандот дала трещину. Ее признание в любви прозвучало не как поражение, а как величайшая победа над собой. Зал содрогнувшись, взорвался овациями. Эта сцена была не просто музыкой, а отражением их собственной зарождающейся истории.

Публика, стоя, вызывала артистов на поклоны.

– Браво! – крикнул Прохор.

Верочка, все еще находясь во власти спектакля, коснулась его руки.

– Прохор, ты не будешь против, если я подарю мой букет Лиу? Не за ее страдание. А за то, что она показала тупик, в который я больше не вернусь.

Прохор, тронутый до глубины души этим жестом, лишь кивнул.

Она легко взбежала по ступенькам к рампе. Яркие хризантемы, как капли крови, легли в руки хрупкой солистки.

– Спасибо, – сказала Вера. – За то, что помогли мне увидеть разницу между жертвой и выбором. За то, что показали путь.

Актриса, удивленная и растроганная, прижала цветы к груди. Их взгляды встретились всего на секунду – взгляды двух незнакомых женщин, которых на этом вечере искусство сделало сообщницами в одном открытии.

Вернувшись в ложу, Вера улыбнулась, и это была совершенно новая улыбка, без тени прежней задумчивой грусти.

– Я всегда думала, что настоящая любовь – это готовность умереть за другого, – сказала она. – Но это неправда. Настоящая любовь – это готовность жить. Жить смело, открыто, не прячась.

Прохор смотрел на нее, не скрывая восхищения, в котором уже не было простого удивления, а было признание равной.

– Тогда кто ты сейчас? – спросил он тихо, будто боясь спугнуть.

Она покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень старой неуверенности, но голос оставался твердым:

– Не знаю. Но я уже не та. Этого достаточно.

Даже когда занавес окончательно закрылся, ее глаза по-прежнему блестели. Она ясно чувствовала ту незримую черту, которую только что переступила.

– Я всегда мечтала услышать «Турандот» именно здесь, – сказала она, когда они вышли в уже пустеющее фойе. – Но я не думала, что опера может так… пересобрать меня изнутри.

– Это было сложно? – спросил он, подавая ей шарфик.

– Музыка просто сняла все лишние слои.

– Верочка, я рад за тебя, но так не хочется сейчас расставаться. Может, прогуляемся по городу?

– С удовольствием! Жаль, но я завтра возвращаюсь в Минск.

– Тогда не уезжай завтра, – попросил Прохор. – Отмени билет. Хотя бы на пару дней.

– Нет, не могу, – ответила она спокойно. Мне нужно проверить сейчас – моя ли еще та жизнь, что ждет меня в Минске.