Огненный Ключ

– Мафия? Или какая-то разведка? Может, мой папа был разведчик? Или какой-нибудь агент? Может, он потерял память, и теперь поэтому не может нас найти? Помнишь, как в идентификации Борна?

Ксанка хмыкнула.

– Тут нестыковочка, – заметила она, постукивая карандашом по блокноту.

– Какая?

– Твоя мама явно что-то знает насчет этого. Предположим, за вами охотится какая-нибудь разведка или мафия. В первую очередь надо что?

– Что?

– Сменить внешность, – Ксанка начала забирать пальцы, – потом документы, потом переехать себе в какое-нибудь тихое место и там замаскироваться под обывателей. Все бывшие агенты и разведчики так делают, вон, любое кино посмотри.

– Так в кино их там и раскрывают от такой маскировки.

– Ну знаешь, то что вы делаете, тоже ни в какие ворота. Мечетесь по всему миру, на виду у всех. Внешность не меняете. Документы тоже.

– Не меняем, – подтвердила Серафима.

– Вот. Так не маскируются. Вас бы уже давно раскололи и нашли, за столько лет-то. И, главное, есть еще пункт два.

– Какой-какой пункт?

– Два.

– И что в этом пункте?

– Твое образование.

– Нормальное у меня образование, – пожала плечами Серафима.

– Фехтование? – спросила Ксанка. – Верховая езда? Музыка… но это ладно… хотя, если бы твоя мама была всерьез озадачена преследованием какой-нибудь мафии, она бы тебя чему учила? И, кстати, вместе с тобой бы и сама тренировалась. Не фехтованию, а стрельбе из пистолета. Не верховой езде, а экстремальному вождению на мотоцикле или машине.

– Кстати, – сказала Серафима, – мне мама всегда дает с собой перцовый баллончик. Говорит, что хорошо помогает от собак и вообще разных опасных зверей. А собаки меня не трогают, я тебе говорила, что я с ними умею договариваться? А какие другие опасные звери в городе?

– Ну, перцовый баллончик – это несерьезно, – Ксанка сморщила нос. – Вот если бы она тебя учила, например, каратэ…Или может, шифрование какое. Или способы подделки документов.

– Ксанка! – прервала Серафима фантазии подруги. – Мы-то с мамой не шпионы какие-нибудь. Зачем нам шифрование?

– Ну, мало ли. А вот музыка тут вообще лишняя. В общем, так. Либо за вами все-таки никто не охотится. Либо просто твоя мама уверена, что не охотится. Либо вас преследуют какие-нибудь мушкетеры или…правда, эльфы…

– Эльфы, которые боятся перцовых баллончиков, – хихикнула Серафима. – Зачем бы им это? Чтобы я их поразила своими уникальными музыкальными способностями?

– Ну, я не знаю, – Ксанка, кажется, немного обиделась за насмешку над своими аналитическими способностями. – Зачем – это уже второй вопрос. Кстати, а что там был за ключ?

– Который мне отдала бабушка? Вот, смотри, я как раз хотела тебе показать.

Серафима вынула из кармана цепочку с подвеской и протянула ее Ксанке. Та внимательно посмотрела, пощупала, повертела в руках и задумчиво сказала:

– Мда.

Собственно, больше тут нечего было сказать.

На ладони Серафимы лежала маленькая золотая подвеска в форме скрипичного ключа. Как таким ключом можно было бы открыть какое-то наследство, было совершенно непонятно.

– Твоя…э… то есть, та Елизавета Павловна не могла чего-нибудь перепутать?

– Понятия не имею. Я ее сама впервые видела.

– Так. Ладно, надо посмотреть, что там за наследство. Пока это, похоже, единственная ниточка. И может, твоя бабушка еще что-то расскажет.

– А поехали к ней вместе? – предложила Серафима.

– Давай, – тут же согласилась Ксанка.

– Ура! – обрадовалась Серафима. – Здорово, что ты согласилась. Мне знаешь, как-то было страшновато туда ехать одной.

– Для того и нужны подруги, – глубокомысленно заметила Ксанка, – чтобы всякие страшные вещи делать вместе. Тогда эти вещи получаются совсем не такие страшные, примерно вполовину не-страшнее.

– А всякие интересные вещи получаются в два раза интереснее.

– Точно! – согласилась Ксанка. – вот такая здесь арифметика. Теорема дружбы.

– Аксиома, – поправила ее Серафима, и они засмеялись. Задремавшая было Герда проснулась и вскочила, виляя хвостом, чтобы принять участие в веселье.

– А ты чего радуешься? – строго сказала ей Ксанка. – Тебя мы с собой не возьмем. Там такой Роланд… Рональд? В общем, белый медведь. Он тебя еще сьест. Или ты его. В общем, будут жертвы, а у нас мирное посольство. Поняла?

Герда состроила умильную морду, видимо, уверяя окружающих, что она самая мирная собака, и завиляла хвостом сильнее.

– Даже не думай, – сказала ей Ксанка. И повернулась к подруге: – Когда едем? Завтра? То есть, сегодня?

– Нет, – с сожалением отказалась Серафима. – Я завтра, то есть, сегодня не могу. Последний день перед школой. Как я объясню маме, куда я поехала?

– У, как у тебя строго…

– И потом мы с ней идем записываться в местную секцию по верховой езде. А послезавтра уже школа…

– Да, в первый день прогуливать нехорошо, – согласилась Ксанка. – Тогда после-послезавтра?

– А во второй можно? – удивилась Серафима.

– Не волнуйся. Я тебе напишу записку.

– Какую?

– Ну как бы от твоей мамы. Например, что у тебя болит горло. Вряд ли твои учителя уже знают ее почерк?

– Вряд ли, – согласилась Серафима.

– Вот, и для этого тоже нужны подруги. Чтобы когда надо написать тебе чего-нибудь не твоим почерком.

– Ладно, давай попробуем во вторник, – согласилась Серафима. Ей не очень нравилась идея насчет прогулов, и тем более – поддельной записки. Но с другой стороны, затягивать поездку к бабушке тоже не хотелось. – Ой, – она взглянула на часы. – Мне, кажется, пора. Надо успеть доехать до дома до утренней пробежки. Иначе мама меня убьет…

– Пойдем, мы с Гердой тебя проводим. – сказала Ксанка.

Глава 5. Черный ветер

Неожиданно это получился очень хороший день. Может, быть, самый лучший в жизни Серафимы. Во-первых, он начался с Ксанкиной Ночи рождения. Во-вторых, Серафима успела домой вовремя, до того, как мама пришла ее будить. Но самое главное и самое чудесное событие этого дня, оказывается, было еще впереди.

Конюшня, в которую они пришли с мамой, находилась на дальнем краю парка. Она была приземистой и небольшой, всего на восемь денников, один из которых был занят под хозяйственные нужды – ведра, вилы, мешки с фуражом. Очень скромная, но опрятная. Но почему-то она с первого взгляда Серафиме не понравилась.

Рыжая лошадка, привязанная перед конюшней, выглядела ухоженной – упитанные начищенные бока блестели под солнцем, как шелк.

Серафима не могла понять, в чем дело. Она любила лошадей, и ей нравилось знакомиться с конюшнями и их обитателями, гладить бархатные носы, протягивать на руке угощение, чувствовать, как аккуратно теплые шершавые губы собирают с ладони крошки сухариков. Лошади были удивительными – такие большие, сильные звери, но добрые, доверчивые и снисходительные к людям. Встречался, конечно, и у них скверный характер и вредные привычки – но куда реже, чем у людей. Конечно же, Серафима мечтала о своей лошади, с которой можно было подружиться и не расставаться. Но понимала, что это мечта совершенно утопическая – если уж даже на собаку, даже совсем маленькую, мама не соглашалась.

Но с этой конюшней что-то было не так. Серафиму даже замутило, когда они с мамой шагнули внутрь. Захотелось немедленно развернуться и уйти. Нет, даже убежать. Может, она просто что-то не то съела за завтраком и, например, отравилась? Серафима запнулась о порог и схватилась за дверь, чтобы не упасть.

– Светлячок? – тихо спросила мама, встревожено поворачиваясь к ней.

Наталья Евгеньевна, тренер, с которой мама договорилась сперва посмотреть лошадок, тоже удивленно обернулась.

– Я что-то немного… – пробормотала Серафима, с трудом преодолевая тошноту. Давай уйдем – хотела сказать она, но дурнота накатила удушливой волной, и Серафима не смогла произнести ни слова. Сначала она ничего не видела, глаза привыкали к полумраку после яркого солнца снаружи. Потом увидела головы лошадей, выглядывающих поверх загородок, и с любопытством разглядывающих посетителей. Гнедая с белым носом, рыжая со звездочкой во лбу, вороная… Из дальнего денника на Серафиму взглянули очень красивые и печальные глаза, и такой тоской и отчаянием плеснуло из этого взгляда, что Серафима пошатнулась. И поняла, что это оно. То, из-за чего ей было так худо. Потому что этой лошади было очень-очень плохо. Как завороженная, как будто кто-то дернул ее за руку и потащил, Серафима пошла к дальнему деннику.

– Девочка, стой, куда! – окликнула ее Наталья Евгеньевна.

– Серафима! – позвала мама.

Но Серафима их не слышала. Она шла на отчаянный зов коня.

Он стоял в темном углу, понурив голову. Высокий и тощий, он был похож на скелет, обтянутый кожей. Ребра выпирали, нечищеная шкура была тусклой и пыльной, в спутанном хвосте застрял репейник. Когда Серафима взялась за дверцу денника, он вскинул голову, в тоскливых глазах мелькнула надежда – и опять пропала.

– Стой, стой, – Наталья Евгеньевна оторвала руки Серафимы от дверцы. – Куда! К нему нельзя.

– Что с ним? – тихо спросила мама. Она обняла Серафиму за плечи, притянула к себе, и растерянно смотрела на больного коня.

– Да дикарь это, – Наталья Евгеньевна огорченно махнула рукой. – Приблудный. Вы только теперь не думайте, что это мы его так довели, он просто не ест почти ничего, и никого к себе не подпускает. Даже почистить себя не дает.

– Как – приблудный? – удивленно спросила мама. – Вроде не котенок. Тут что, лошади бродячие есть? Или дикие?

– Люди тут дикие есть, – сердито пробурчала Наталья Евгеньевна. – Хозяин у него умер. Внезапно, вроде инфаркт. А наследникам не до коня, они дом с машиной делят. Вот конь где-то у них там стоял некормленый и под дождем, таким тощим и грязным уже к нам привели, к забору привязали и сказали – у вас тут конюшня, вот и забирайте, а нам не нужно. И ушли, не здрасте, ни до свидания. А конь от людей шарахается, никого к себе не подпускает. Ветеринара к нему приглашали, так сначала он от ветеринара отбивался, а потом – наоборот. Спасибо, у нас доктор хороший, возился тут с ним столько времени.

– И что? – спросила мама.

– Ну, врач говорит, в целом здорова лошадка. Откормить только надо. А как его откормишь, когда он почти не ест? Жалко, конечно, парня. Только непонятно, что с ним делать. Возиться тут с ним некому, у нас прокат, а не санаторий. А куда его, такого дикого, в прокат, даже если откормить и отмыть получится? В общем, хозяйке нашей вся эта история не нравится, понятно. Она думает его продать, но опять же, куда его такого продашь? И документов нет. Хотя экстерьер хороший, и породу видно, текинская кровь тут точно есть, шея смотрите какая, и голова…

– Текинская? – спросила Серафима. Она высвободилась из маминых рук и опять подошла к деннику, только теперь пока не пыталась его открыть. Ее тянуло к коню, как магнитом.

– Ахалтекинская, – пояснила мама, переводя внимательный взгляд с дочери на лошадь. – Помнишь, я тебе рассказывала?

– Это такая древняя порода, в которой лошади привязываются к одному хозяину и слушаются только его?

– Именно так, – подтвердила мама.

– Точно, – сказала Наталья Евгеньевна, – текинские – они все с вывертом. Обидчивые, да капризные. Морока с ними.

– А ему кто-нибудь сказал, что его хозяин умер? – спросила Серафима.

В глазах коня была тоска. Одиночество. И обида.

– Что? – удивилась Наталья Евгеньевна.

– Что хозяин умер, – повторила Серафима. – А не бросил его?

– А ты поговори с ним, – вдруг предложила мама.

Теперь удивилась Серафима. И растеряно посмотрела на маму. Вместе с Натальей Евгеньевной, которая тоже, кажется, изумилась от такого предложения.

А мама спросила:

– Как его зовут?

– Мишка, – ответила Наталья Евгеньевна. – Михаль. Или Рихаль? Или Рихаляс… что-то такое с вывертом. Эти наследники, вроде сами точно не знали.

– Михаль… Рихаляс…Рих-аль-ас… аль-асвад, – задумчиво забормотала мама какую-то абракадабру: – рих-аль-асвад…

Конь вскинул голову и посмотрел на маму.

– Ар-рих аль-Асвад! – громко сказала она, и вдруг конь коротко жалобно заржал, мотнув головой. И шагнул вперед.

– Точно! – обрадовалась мама. – Вот тебе и имя, Светлячок.

– Ну, вы даете, – растерянно пробормотала Наталья Евгеньевна, – это что, какое-то колдовство?

– Это арабский язык, – ответила мама. Усмехнулась. – И магия языковых курсов при восточном факультете. Попробуй, Светлячок. Имя он узнал, думаю, и тебя послушает.

– Что вы собираетесь… – Наталья Евгеньевна нахмурилась.

– Пожалуйста, позвольте ей попробовать, – сказала мама, и придержала тренера за локоть. – Хуже-то все равно не будет, да?

Серафима уже открыла денник и скользнула внутрь. Конь настороженно смотрел на нее, раздув ноздри. Голова у него была красивая, будто вырезанная из камня четкими совершенными линиями, блестящие глаза – по-человечески умные и внимательные. Кроме тоски и отчаяния в них теперь было любопытство.

– Ар-рих аль-Асвад, – позвала Серафима, стараясь точно копировать мамину интонацию. «Ха» – еле слышное, почти придыхание, ударение на последний слог. Мама говорила, как важно в чужих языках произношение, и как иногда одна буква меняет весь смысл слова. Наверное, произнесла она правильно, потому что конь вздрогнул и шагнул ей навстречу. И неуверенно потянулся к ее руке. Он был настороженный и напряженный, как пружина. Готовый в любую секунду отшатнуться – от любого неверного слова или жеста. Серафима чувствовала его напряжение. И недоверие. И боль.

Очень осторожно, почти невесомым прикосновением, она тронула кончиками пальцев его шею. И вдруг будто искра проскочила между ее пальцами и шелковистой лошадиной шерстью. Конь вздрогнул, его глаза вдруг оказались совсем близко, и Серафима покачнулась, словно проваливаясь в черноту его взгляда. На нее обрушились его чувства – тоска, отчаяние, боль. Не слабым отголоском, как раньше, а в несколько раз сильнее. Как будто она вдруг сама очутилась в темноте и страхе, в незнакомом месте, и не было больше добрых рук и голоса, которые приносили тепло и любовь. Он ушел, ушел, тот единственный, от которого был свет и покой. Осталась темнота, дождь и холод, промораживающий до костей. Чужие злые руки и голоса, приносящие боль. Безвкусная ненужная еда. Ожидание, долгое и выматывающее, и надежда, что тот, единственный, вернется, и вместе с ним вернется жизнь. Ожидание тянулось, надежды и сил оставалось все меньше, с ними уходил последний свет, и темнота подступала все ближе, накатывала черным ледяным приливом, заливалась в глаза и ноздри, так, что уже было трудно дышать…

– Прочь, – сказала ей Серафима. Уверенно положила ладонь на шею коня, и позвала его, как раньше звал хозяин: – Ар-рих аль-Асвад. Иди ко мне. Не умирай. Живи. Я пришла за тобой.

Ладонь, которой она касалась коня, стала горячей. Тепло будто потекло от пальцев Серафимы к лошадиной шее. Тепло и жизнь. Ар-рих аль-Асвад вздрогнул. Серафима ухватила в кулак короткую гриву и повела его за собой. Из черноты – на свет. И он послушно пошел следом, подстраиваясь под ее шаг.

– Я с тобой, – говорила ему Серафима, – Я не позволю никому тебя обидеть. Больше никто не оставит тебя под дождем. Никто не ударит тебя. Теперь все будет хорошо.

– Опасно давать слишком много обещаний.

Серафима вздрогнула и будто проснулась, оглядываясь вокруг. Она стояла возле двери денника, держа за гриву Ар-рих аль-Асвада. Получается, они прошли всего пару шагов, а казалось – что шли очень долго, по какой-то длинной дороге, которая вела из черноты к свету.

– Почему опасно? – спросила Серафима, растерянно озираясь.

– Потому что потом придется их выполнять, – объяснила мама. – А если не выполнишь хотя бы одно, тебе перестанут верить. И главное даже не то, что перестанет верить тот, кому ты давала обещания. Самое опасное в том, что ты сама перестанешь себе верить, Светлячок.

Голос у мамы был грустным. Серафиме захотелось спросить – какие обещания ты не сумела выполнить? Но она промолчала. Просто взяла из маминых рук несколько сухариков и протянула Ар-рих аль-Асваду.

– Не возьмет, – сказала Наталья Евгеньевна. Но голос у нее был неуверенный, а лицо – растерянное. Как будто она вместе с Серафимой прошла несколько километров по черной невидимой дороге – и опять оказалась на прежнем месте.

Конь склонил гибкую шею и очень аккуратно собрал с ладони Серафимы все сухарики до последней крошки. И посмотрел вопросительно.

– Овес, – почему-то шепотом подсказала Наталья Евгеньевна. – Овса ему дай. Сейчас.

Она протянула через дверь денника ведро, на четверть заполненное зерном.

Ар-рих аль-Асвад не обратил никакого внимания на овес, он внимательно смотрел на Серафиму. И только тогда, когда она зачерпнула пригоршню зерна, потянулся к ее ладоням. И так же аккуратно, по зернышку, собрал с ее рук овес. Серафима зачерпнула еще горсть. И так скормила ему все, что было.

– Тьфу, – сказала Наталья Евгеньевна. – Вот я и говорю, что они все с вывертом. Текинцы эти.

Забрала у Серафимы опустевшее ведро и ушла, сердито звякая ручкой.

– Держи-ка, – сказала мама, протягивая щетку со скребницей. – Закрепим успех. А я пока пойду с ней поговорю.

Конь стоял неподвижно, не возражая против чистки, только иногда поворачивал голову и смотрел на Серафиму. Из-под грязи и пыли постепенно показывалась черная блестящая шерсть.

– Да ты вороной, – сказала Серафима, наглаживая щеткой узкую спину, – и какой красивый. А кто бы подумал.

– И правда красивый, – подтвердила мама, заглядывая в денник.

Ар-рих аль-Асвад прижал уши и настороженно покосился на нее.

– Свои, – сказала ему Серафима и легонько хлопнула по крупу, – не напрягайся.

А потом повернулась к маме. Странное чувство, которое будто потащило ее сюда, к чужой лошади, и заставило сделать что-то непонятное – вывести коня из темноты, где он заблудился? – отступило, растаяло. Остался Ар-рих аль-Асвад, самый чудесный, самый лучший – но чужой конь в чужой конюшне. И как бы Серафима не хотела, она не могла взять его за гриву и вывести отсюда, как вывела из темноты.

– Что с ним теперь будет, мам? – тихо спросила она. Хотелось расплакаться, потому что Серафима не представляла, как сможет уйти отсюда и опять оставить Ар-рих аль-Асвада одного. И, возможно, больше его не увидеть. Опасно давать слишком много обещаний – сказала мама. А Серафима уже наговорила их целую тучу, и, кажется, не сможет выполнить ни одного. Может, по крайней мере, получится уговорить Наталью Евгеньевну, чтобы приходить сюда хотя бы какое-то время, пока…пока они не найдут нового хозяина для Ар-рих аль-Асвада?

– Зависит от тебя, – вдруг сказала мама.

– Как? Что? – изумилась Серафима.

– Он теперь твой.

– Как?! – голос Серафимы сорвался. – Как это может быть? Это правда? Правда, мам!?

– Юридически, – сказала мама, – он будет мой, поскольку ты несовершеннолетняя. Но мы с тобой договариваемся, что за него отвечаешь ты.

– Я буду… я буду отвечать!

– Надеюсь, ты понимаешь, что это не игрушка, а серьезная ответственность. Если окажется, что ты не сможешь справиться, мне придется найти ему какого-нибудь другого, более ответственного хозяина.

– Я буду ответственная! – перебила ее Серафима. – Я буду самая ответственная!

– Хорошо, – мама улыбнулась, – потому, что он уже потерял одного хозяина, и видишь, как ему было тяжело. Ахалтекинцы очень привязываются к человеку, в этом смысле они похожи скорее на собак, чем на лошадей. Поэтому, если теперь ты его бросишь…

– Я не брошу!

– Хорошо. Думаю, ты помнишь, что я говорила насчет обещаний. А теперь, раз ты коневладелица, тебе и денник отбивать. Тут, похоже, давно не убирались, твой питомец никого близко не подпускает.

«У меня есть лошадь», – думала Серафима, со счастливой улыбкой сгребая опилки, – «И самая замечательная, самая лучшая лошадь на свете! И никто у меня ее не отберет. Потому что он теперь мой». Серафима вспомнила, как иногда привязывалась к лошадкам в других конюшнях в тех городах и странах, где они жили с мамой. И как было больно потом с ними расставаться. Даже не так, как с друзьями, приятелями или одноклассниками. Потому что с друзьями, если захочется, можно переписываться, несмотря на мамин запрет. И даже когда-нибудь потом можно встретиться. Например, как с Ксанкой. А с лошадями или знакомыми собаками расстаешься навсегда. С ними не поговоришь по телефону и не напишешь письмо…

«А как же, – испугалась Серафима, – как же будет, когда мы отсюда уедем? Да нет, наверное, мы что-то придумаем. Возьмем его с собой? Лошадей ведь перевозят, например, на какие-нибудь соревнования в разные города или страны? Мама не стала бы говорить, что он мой, если бы собиралась потом его здесь оставить. Может, она считает, что я точно не справлюсь? Я ей докажу, что справлюсь!» И Серафима принялась с удвоенной энергией чистить пол в деннике.

Замечтавшись, она чуть не сшибла тачкой с опилками какую-то девчонку на выходе из конюшни. Девчонка взвизгнула, отскочила в сторону и врезалась в дверь.

– Ой, извини, – сказала Серафима.

– Дура криворукая, куда прешь со своим навозом! – заорала девчонка.

– Да я тебя даже не задела, – за «дуру» Серафима обиделась. В конце концов, она же не специально. И извинилась. И, в общем, это девчонка тоже на нее налетела.

– Ты мне испортила одежду, идиотка! – продолжала разоряться девчонка, с остервенением отряхивая пятно на белых лосинах. Блузка у нее тоже была белая, курточка и блестящие начищенные сапоги – черные, как и шлем на белобрысых волосах. Девчонка была как с картинки о жизни миллионеров – того эпизода, где дочь этого самого миллионера решила прокатиться верхом.

– Вообще-то, это ты сама в дверь врезалась, – заметила Серафима. Комментарий по поводу того, что нечего переться в конюшню в белых штанах, она решила придержать. И так эта белобрысая какая-то бешеная. Ладно, может она тут к каким-то соревнованиям готовится?

– Ты мне еще хамить будешь? – возмутилась белобрысая.

– Ты чего тут, Маришка? – в конюшню заглянула другая девчонка, видимо, подруга первой. Одета она была, к счастью, попроще, без белых штанов.

– Да вот, воспитываю персонал, – заявила белобрысая Маришка, презрительно кривя губы, – совсем охамели. Надо рассказать хозяйке, как они себя ведут, она эту нахалку живо выпнет отсюда.

– Ладно, – сказала Серафима, которой уже это все надоело, – вы тут обсудите, что кому рассказать, а мне некогда.

И она покатила тачку дальше.

– Да ты понимаешь, что если я на тебя пожалуюсь… – заорала белобрысая.

– В следующий раз надень белое пальто, – посоветовала ей Серафима, не оглядываясь, – очень концептуально будешь выглядеть в этих интерьерах.

Собеседница замычала что-то нечленораздельное, видимо подыскивая подходящий ответ. А может, она не знала, что такое «концептуально» или «интерьер». Или до нее все еще доходит насчет пальто. Правильно мама говорит, что если тебе нахамили – не огрызайся в ответ, так ты опускаешься на уровень хама, а беседа скатывается на уровень базарной ругани. Скажи что-нибудь вежливое и еще лучше, с юмором – тогда оскорбивший тебя либо будет вынужден подхватить заданный тобой тон, и вы оба получите удовольствие от умной беседы, либо вы останетесь каждый при своем – и просто разойдетесь в разные стороны.

Серафима не стала дожидаться, пока белобрысая поддержит умную беседу, и свернула со своей тачкой за угол.

Когда она возвращалась обратно, белобрысая с подругой уже усаживалась на заднее сиденье белой роскошной машины, которая смотрелась рядом с облезлым зданием конюшни странно и нелепо. Наверное, поехали стирать штаны. Серафима пожала плечами – и сразу же выкинула из головы скандалистку вместе с ее белыми штанами и машиной.

Наталья Евгеньевна разрешила выпустить Ар-рих аль-Асвада в леваду – с условием, что Серафима потом отведет коня в денник. Его раньше не выпускали, потому что боялись не поймать. А ему ведь надо двигаться.

Серафима стояла возле загородки и смотрела на Ар-рих аль-Асвада. Тонконогий и худой, с длинной гибкой шеей, он будто не по песку шел, а по облакам. Сперва он шагал осторожно, оглядываясь и раздувая ноздри, потом мотнул головой, посмотрел на Серафиму и полетел вдоль ограды размашистой легкой рысью, едва касаясь земли.

– Какой он, какой он… – восхищенно пробормотала Серафима. – Правда, ма?

– Да, – ответила та. – Слишком тощий, конечно, но думаю, это поправимо. Хорошо, что я уже договорилась насчет цены. До того, как ты его почистила и выпустила побегать.

– Разве они раньше не видели? – удивилась Серафима.

– Понимаешь, – задумчиво сказала мама, – за скверным характером часто теряется самая красивая внешность. Это всех касается, не только лошадей.

Точно – подумала Серафима, вдруг вспомнив белобрысую скандалистку. Вроде и симпатичная, и одета шикарно, но как рот открыла – превратилась в какую-то уродку со злобным лицом.