Невидимые двери

– Ну, что, – тихо спросил его Леслав, поглаживая теплое, золотисто сияющее сквозь трещины коры, дерево. – Что ты устроишь мне в следующий раз? Может быть, зацветешь ? …Ведь это твои штучки, а? Потому что уж в данном случае, я к этому непричастен, – и Леслав опять неприязненно покосился на развернутую на столике газету, где жирными черными, как будто пляшущими от волнения буквами, возвещалось, что с сегодняшнего дня удачливый охотник за единорогом может получить за свою добычу уже три миллиона евродолларов….

Ход 3.Назначение ролей происходит в самом начале игры

Смерть наплывает, как лицо ребенка,

приникшего к стеклу снаружи

Элисео Диего

… Как раз почти три миллиона настучал на своем калькуляторе с золочеными кнопочками стройный красавчик доктор, косясь на Сомбру – не то сочувственно, не то ехидно – не то просто равнодушно. Из-за тонированных стекол дорогих очков выражение было точно не разглядеть. Очки, как подозревал Сомбра, надевались доктором для солидности – и еще, возможно, чтобы скрыть от посетителей хищный алый блеск. Вряд ли у Мастера крови могло быть плохое зрение.

Это лето было очень жарким, прокаленный солнцем воздух не успевал остывать за душные, не приносившие облегчения, ночи, и разогревался все сильнее и сильнее, к началу августа достигнув, казалось, некоторого ослепительно горячего пика. Точки, после которой начинает закипать кровь в измученных пеклом человеческих телах. Чтобы доехать до клиники пришлось пробираться почти через весь город, напоминающий сейчас раскаленную на огне сковороду. Сковороду, на которой заживо медленно поджаривались, хватая ртом разогретый воздух, глупые люди-рыбки, судорожно бьющиеся о горячий металл агонизирующими телами.

Клиника была суперсовременная, дорогая. Прохладный полумрак обнял горячее тело сразу за бесшумно сомкнувшимися дверьми. Уютная, респектабельная прохлада по-хозяйски располагалась здесь везде – и в кабинетах, и в длинных, устланных мягкими коврами коридорах, и даже в роскошной зеркальной кабине лифта. У лифта и в нишах вдоль коридоров стояли в кадках настоящие живые деревья. Сомбра украдкой потрогал нежные листья, убеждаясь, что это не синтетика. Конечно, у такой клиники был свой приходящий Заклинатель растений.

Прохлада трогала нежными лапками вспотевшую кожу, щекотала мурашками, вползала под прилипшую к телу влажную одежду – и заставляла Сомбру поеживаться – и чуть ли не клацать зубами. То ли от нежданного холода, то ли от волнения.

Он опять почувствовал себя совершенно нелепым в этом роскошном кожаном кресле – под ласковым дуновением невидимых кондиционеров, перед лживо-добродушной улыбкой доктора, одна булавка в галстуке с алой каплей рябина стоила полугодовой зарплаты Сомбры.

– Ну вот, – сказал доктор, улыбаясь еще шире. Зубы они у него оказались обыкновенные, верно, насчет Заклинателей крови все врали – вампирских клыков во рту этого доктора не оказалось. – Вот где-то так. Плюс-минус десять-двадцать тысяч.

– Ага, – согласился Сомбра, у которого плыло в глазах. Он никак не мог сосредоточиться и еще раз пересчитать количество нулей на повернутом к нему серебристом циферблатике. Десять-двадцать тысяч – то есть незначительную, по мнению доктора, добавку к сияющим на циферблатике трем миллионам Сомбра зарабатывал за год.

– Ага, – повторил Сомбра, пряча под стол задрожавшие руки. – Скажите, а нельзя сделать это все в рассрочку?

– Ну, э…– приветливость растаяла на холеном лице. – Знаете ли, молодой человек, тут не банк. Возьмите ссуду, если у вас финансовые неприятности, – он развел руками – узкими длиннопалыми ладонями. Сгреб в одно движение рекламные проспекты, которые он до этого показывал Сомбре, и аккуратно придавил их золоченым калькулятором. И выжидательно посмотрел на посетителя, давая понять, что беседа закончена.

– Я отработаю эти деньги. Очень быстро, – сказал Сомбра, зная, что лжет – и зная, что все больше скучнеющий доктор по ту сторону стола это понимает.

Три миллиона, деленные на десять тысяч – триста лет, при условии, что Сомбра не будет при этом есть, пить и тратиться на жилье. И что он проживет эти триста лет – как библейские пророки.

Сомбра почувствовал себя нищим и жалким. Не человеком – раздавленным в бесформенную и безликую человеческую тень в мятой дешевой рубашке. Совершенно плоскую и незначительную тень, на несколько мгновений, по ошибке затронувшую безупречное изящество этого роскошного кресла. Тень-самозванец перед роскошно одетым и благоухающим дорогим одеколоном королем, который снисходительно терпит краткое присутствие этой жалкой тени.

И Сомбра возненавидел – свою беспомощность и нищету, и это терпеливое снисхождение, равнодушно посматривающее на него с поднебесных высот докторского кресла.

Просто тень. Он всегда был тенью – особенно для таких, как этот доктор. Для заклинателей, случайно получивших какой-нибудь особенный дар, сделавший их уникальными. Успешными и богатыми.

– Я …серьезно. Я достану их из под земли, доктор, – повторил он уже более твердо. Почти решившись в эту минуту, под досадливым взглядом из-под золотой оправы дорогих очков – на убийство, ограбление, угон самолета, взятие заложников – все, что будет необходимо для добывания этих недостижимых трех миллионов.

Он отметил неожиданное изменение своего голоса – от вежливо-просительного до хриплого, почти угрожающего, протяжного, как звериный рык. И увидел, как

Доктор вздрогнул – еле заметно, испуганно блеснув на Сомбру настороженным взглядом из-под своих очков, и одна его рука соскользнула под стол. “Сейчас” – с глухим отчаянием подумал Сомбра: “Сейчас он позовет охрану, и вышвырнет меня отсюда”

Он стиснул зубы, борясь с двумя противоречивыми желаниями: одним прыжком перемахнуть через стол и раздавить в ладонях белую холеную шею доктора; и одновременно – с желанием броситься перед ним на колени.

У Сомбры опять помутнело в глазах – сильнее, чем тогда, когда он разглядывал цифру на калькуляторе. Он сдержался с большим трудом, понимая, что нельзя делать ни того, ни другого. Ни умолять, ни убивать. Потому что то, что он мог сейчас сделать, ничего не меняло. Для Альмы. И ему, в который раз за последнее время, захотелось завыть от своего бессилия. Как воет дикий зверь, поняв непреодолимость решеток своей клетки.

– Она умрет, – хрипло сказал Сомбра, глядя как подрагивает пульс на белой шее доктора. Кажется, медленнее, чем у обычных людей. Интересно, Заклинатели крови действительно пьют кровь у своих пациентов? Или это тоже сказки – как и вампирские клыки?

И легко ли их убить – если, например, сжать эту белую шею в руках? Если бы только это что-нибудь изменило…

Доктор вздрогнул – будто улышал эти мысли.

– Я вам сочувствую, молодой человек, – мягко сказал он. Но Сомбра услышал в его голосе – не растерянность, с которой доктор потрогал золотую оправу своих очков, и не сочувствие, о котором он говорил – а беспощадность.

«Вероятно, они уже вообще не люди, – вспомнил Сомбра статью, в последнее время разошедшуюся по сети. Она объясняла очевидное, уже понятное всем, кто хоть немнго задумывался о происходящем. Просто мало кто решался произнести это вслух.

«Дар или стихия со временем захватывает носителей все сильнее, постепенно вытесняя из них человеческое, – писал анонимный журналист, – … и обычным людям становится все сложнее договориться с ними. Перед нами самый, пожалуй, значительный парадокс нашего времени. Потому что Одаренные появились как посредники между людьми и вышедшими из под контроля стихиями, с которыми сами люди уже потеряли возможность договариваться».

– Попробуйте обратиться в муниципальную клинику, – предложил доктор.

– Но там ее не спасут.

– Вряд ли, – согласился Заклинатель. – Вашей жене нужно вырастить новое сердце, заменить сосуды… немного изменить состав крови… Тогда можно дать какие-то гарантии.

– А почему в муниципальных клиниках не работают Мастера крови? – спросил Сомбра.

– Потому что нас мало? – предположил доктор с тонкой улыбкой.

– Но ведь дары появляются в ответ на необходимость в них… Сейчас столько людей умирает потому, что обычные врачи не могут им помочь…

– Возможно, – холодновато заметил доктор, – тот, кто распределяет эти дары, не считает, что нужно помогать всем людям?

Потом, должно быть, он что-то заметил в лице Сомбры – и добавил:

– Простите. Но вы рассуждаете о таких вещах, о которых не имеете никакого понятия. Вероятно, вы прочли это в прессе? Там пишут… много всякого…

Доктор вдруг придвинул к себе планшет, мазнул по нему пальцем.

– Вот, пожалуйста, вам еще свежая новость. «Черный единорог появился в Уральских горах. Он пришел, чтобы наделить Даром того, кого сочтет достойным». Кстати, – заметил он, покосившись на Сомбру, – вероятно, многие верят. Потому что некоторые любители экзотики…а, возможно, жаждущие Даров – предлагают за это животное как раз три миллиона. Вижу по вашему лицу, что вы хотите попробовать? Попросить у единорога Дар крови, чтобы вылечить жену? Бросьте, это так не работает.

– Или три миллиона, – перебил его Сомбра. – Спасибо за идею.

Сомбра шел к выходу по прохладным коридорам, вдыхая чудесный свежий воздух. И вспоминал, что там было дальше, в той статье про одаренных.

«…Одаренные появились как посредники между между людьми и вышедшими из под контроля стихиями, с которыми сами люди уже потеряли возможность договариваться. Произошло это, конечно же, по вине самих людей, которые слишком долго воспринимали дары нашего мира, земли и природы как само собой разумеющееся. Мы не просто бестолково и бездумно транжирили доставшиеся нам богатства – но и уничтожали их, топтали, вырубали, убивали. Наивно и самонадеянно вообразив себя царями и единственными владыками всего мира, вместо того, чтобы беречь его, мы его жестоко убивали. И безмолвные ранее жертвы взбунтовались. Деревья и цветы теперь отказываются расти в нашем присутствии. Воздух стал непригоден для дыхания. Мы можем дышать только в масках, фильтрах или под куполами с искусственным воздухом. Будто мы перестали быть родными детьми этого мира, а стали чужаками, захватчиками. Животные более не подчиняются нам. Сама земля горит у нас под ногами, заливая города магмой и пеплом – и если бы Заклинатели огня не сдерживали эту мощь, наши земли уже бы давно были сожжены дотла. Если бы не Садовники, которые получили дар договариваться с растениями, на планете уже не осталось бы ни одного дерева и цветка. Если бы не Заклинатели крови, люди вымерли бы от новых вирусов и эпидемий, с которыми уже не справляется официальная медицина. Но со временем люди утрачивают способность договариваться и с самими посредниками, носителями Даров – и так, вероятно, утрачивают и надежду на то, что у человека обыкновенного, такого, каким мы его помним в прошлом – что у этого человека есть шанс на выживание. Возможно, со временем, в нашем мире останутся одни одаренные – те, кто сумеет договориться со своим даром, стихией и с нашей измученной человечеством планетой».

Ход 4.Во время игры нельзя поменять роли

Легко спутать плеск воды с шепотом щербатого рта времени

Элисео Диего

Достигшая в начале августа рекордной для мифозверя отметки в три миллиона ( самый дорогой до этого – василиск, подпаливший при своей поимке нескольких охотников, стоил Яппелю два миллиона с половиной), цена единорога к середине месяца взлетела до невероятных высот .

Пятнадцатого августа выскочка и мафиози Жуис, сделавший свое дурно попахивавшее имя и состояние на проституции, наркотиках и иллюзиях, неожиданно включился в торг и во всеуслышание округлил предыдущее предложение Агасиса до шести миллионов. Возмущенный Агасис, гневно ответил на это наглое заявление в официальной прессе довольно язвительным интервью, в котором резко прошелся по поводу низкопробных вкусов Жуиса. Мол, не стоит стараться рядиться в модные одежды, потому что приличные люди все равно разглядят под ними свинью. Под приличными людьми Агасис видимо подразумевал свою персону. Как бы то ни было, интервью с миллиардером было с удовольствием напечатано почти во всех вечерних газетах – с объявлением новой цены, щедро увеличенной Агасисом на двести тысяч.

В результате всего этого на следующий день непойманный еще единорог стоил уже семь миллионов. Это последнее предложение было сделано, как всегда, Яппелем, который громких заявлений и интервью избегал, но почему-то почти всегда умудрялся оставлять за собой последнее слово.

Единорог ловиться не желал. Очевидцы один за другим взахлеб рассказывали об увиденном единороге. Зрителям и читателям демонстрировались фотографии и видео, где элегантный черный единорог скакал по зеленым лужайкам и горным склонам; и даже гипсовые слепки отпечатков следов маленьких аккуратных копыт единорога, имевшие почему-то форму треугольника, что послужило поводом в первое время для гневных обвинений в фальсификации. Ученые, мол, высчитали, что на таких копытцах животное такого размера не то, чтобы передвигаться, но даже просто стоять – никоим образом не сможет. Единорог же, как будто специально, чтобы позлить профессоров, имел наглость не только стоять и передвигаться. Но, ко всему прочему еще так здорово передвигаться, что уже три месяца лучшие охотники мира потели и ломали снаряжение и ноги в совершенно забытых богом и цивилизацией Уральских горах в тщетной погоне за проклятой животиной.

По мере взвинчивания цены и накала страстей миллиардеров, желавших во что бы то ни стало отспорить друг у друга эбеново-черный приз, охотников становилось все больше и больше.

Страсти накалялись, цена росла, миллиардеры в интервью и на дружеских приемах поливали друг друга грязью и спиртными напитками (был прецедент), профессора биологии таскали друг друга за бороды в пылу спора об уточнении трапецевидности формы единорогового копытца (был прецедент), охотники ломали ноги и шеи в Уральских горах, употребляя название этих гор в нецензурных и нелицеприятных выражениях на разнообразных языках (количество имевших место прецедентов пересчитать не представлялось возможным). Остальная мировая общественность, не принимавшая непосредственного участия в процессе, с трепетом следила за развитием событий, и, лишенная удовольствия с введением единой валюты наблюдать и переживать скачки курсов относительно друг друга, теперь увлеченно отмечала рост назначаемой за единорога цены…

Ход 5.Некоторые ходы не дают игроку возможности выбора

Неразумно путать порывы ветра с ударами слепого прерывистого дряхлого сердца времени

Элисео Диего

…Фея-жизнь обернулась-таки ослицей (эбеново-черной, однорогой и золотокопытной), а волшебный замок, который Леслав Тот придумал и построил для себя и своей принцессы-дочери, превратился в клетку.

– Ты плохо выглядишь, па, – озабоченно сказала Кристина, увидев его за завтраком. Тадуеш в последнее время избегал ее общества. По той же причине, по которой избегал зеркала. Потому что он выглядел плохо уже давно.

– Я немного расстроен, – сказал он заранее заготовленную фразу и снабдил ее заранее заготовленной улыбкой: – разлукой с тобой, моя девочка.

Кристинино лицо из озабоченного стало изумленным. Леслав, предваряя ее вопрос, выложил на стол разноцветный веер – авиабилет, паспорт, чековую книжку, дарственную на дом-замок и купчую – на другой дом, точнее, квартиру.

– Париж, Елисейские поля, квартира на рю де Клиши – тебе нравится как это звучит, девочка? Ты как раз успеешь к началу семестра в Сорбонне. Курс выберешь сама. Что тебе больше понравится.

– А… – растерянно начала Кристина.

– Ты уже выросла, девочка, – перебил ее Леслав. Вложил разноцветный веер в ее ладонь – и легонько погладил тонкие загорелые пальчики.

А сам подумал – совершенно непохожа на бледного заморыша, которого я раскопал в пыльных залежах книжек в букинистической лавке.

Он нашел Кристину в маленьком пыльном букинистическом магазинчике, где она под придирчивым взглядом крючконосого старика переставляла с полки на полку тяжеленные фолианты и таскала стопки иллюстрированных журналов. Леслав любил копаться в залежах старых книг вот именно в таких маленьких магазинчиках, где среди сора, пыли, растрепанных страниц и незамысловатой чепухи в ярких глянцевых обложках, можно было иногда отыскать настоящее сокровище в каком-нибудь потертом неприглядном переплете. Но в тот раз раскопки книжного клада не увлекли его, как обычно. Рассеянно перебирая старые тома, Леслав смотрел, как бледная девочка, с трудом балансируя на стремянке, торопливо расставляет на полке тяжелые фолианты, вздрагивая от раздраженных окриков сердитого старика. Светлые волосы девочки были собраны на затылке в уродливый старушечий пучок, платье, застиранное и вылинявшее, висело на ее худеньких плечах бесформенным балахоном, а глаза… Глаза у нее неожиданно оказались яркими, серо-голубыми, цвета живой воды в весеннем ручье; удивительными – задумчивыми и умными. Когда она посмотрела на Леслава, почувствовав его внимательный взгляд, у Леслава перехватило дыхание. Он и сам не смог понять отчего. То ли от изумления – сродни тому восторгу, который он испытывал, находя в пыльном беспорядке старых книг неожиданную, никем не замеченную до этого, драгоценность – то ли от жалости. То ли от мысли, выскользнувшей из спутанных сумерек воспоминаний, которые он уже решил забыть – что это могла бы быть его дочь…