Невидимые двери

Татьяна Томах

Невидимые двери

«… в пылающих лабиринтах, затерянный среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке…Немо вспоминая, мы ищем великий забытый язык, утраченную тропу на небеса, камень, лист, ненайденную дверь…»

Томас Вулф.

Вне игры. Альма

– Зачем ты пришел? Разве я умерла?

Марк улыбнулся. Легко, кончиками пальцев приподнял черную лаковую крышку. Альма, задохнувшись от ужаса, смотрела, как изломанные уродливые отражения скользят по черной глади. Гроб – подумала она, – а там, внутри…

Мелькнули бело-черные полосы, оскаленные зубы. Альма отпрянула. Беззвучный крик рвал горло, сжавшееся от страха.

Руки Марка замерли над насмешливо оскаленной пастью с длинным рядом блестящих зубов.

– Ты не играешь?

– Нет! – крикнула Альма, отступая назад. Ее отражение в глубине лаковой крышки тоже отступило и съежилось. Черно-белая усмешка рояля стала еще ослепительнее и шире. Приглашала: попробуй. Тронь меня и посмеемся вместе. Потянись к музыке, которая заперта в моей мертвой черноте – и я отгрызу твои неловкие ладошки…

– Попробуй, – предложил Марк. Эхом на беззвучный голодный смех рояля.

– Нет!!!

– Жаль, – в спокойном голосе Марка скользнуло огорчение. – У тебя бы получилось.

– Я не могу.

– Почему?

У него была очень милая и юная улыбка. Карие глаза с солнечными зайчиками в глубине. Загорелая гладкая кожа, и ни одной седой нити в блестящих темных волосах. Такой же молодой, как и десять лет назад.

– Почему?

– Я не могу играть. Разве ты не знаешь? Разве… – Альме очень хотелось дотронуться до его руки – гибкого сильного запястья, длинных пальцев с коротко стрижеными ногтями. Прекрасные, волшебные руки, под которыми рождалась самая лучшая музыка в мире… – Я не могу играть с тех пор, как ты умер…

– Хочешь, я помогу тебе? – предложил Марк, будто не услышав последних слов. – Сыграем вместе?

1. КАМЕНЬ

Время отныне крадется вслепую –

Лишь тайной тропой твоих вен

Элисео Диего

Время было похоже на камень.

Кусок скалы, который откололся от вершины и соскальзывает вниз. Ты еще пытаешься удержать его, пятясь и упрямо упираясь в его твердые бока, но уже понимаешь, что это бесполезно. Ломаются ногти, выворачиваются суставы дрожащих пальцев, подгибаются колени. Слезы и пот кислотой выжигают глаза, а усталость и отчаяние – сердце. Обломки прожитого времени хрустят под ногами. Хрупкие кости мертвых минут и часов. Ломкие тени мертвецов, которые прошли по этой дороге до тебя, пытаясь удержать черную тяжесть времени человеческими слабыми руками. Но так никогда и не удерживая…

Через два месяца ей должно было исполниться двадцать пять. Иногда Альма гадала, доживет ли она до своего юбилейного дня рождения. Иногда ей становилось все равно.

Может, не стоит доживать?…

Просто разжать руки и выпустить время-камень на свободу?…

***

– А зачем этот камень? – спросил Роландо.

– Это не камень, а якорь, синьор, – ответил Мигель.

– Оставь эти расшаркивания, Мигеле, – поморщился Роландо, – мы же старые друзья? Или ты все забыл?

– Как раз потому, что я помню, я решился на это…да, что уж, вилять – настоящее преступление! Что до титула, который даровал сам король вам лично, сиятельный дон Лама, герцог Ла Пальма, мастер огняи повелитель вулканов…

– …просто Роландо!

– Эдак и святую деву вы велите мне называть «просто Мария»! Ладно-ладно, я шучу, – загорелое лицо Мигеле, до того хранившее самое постное выражение, вдруг расцвело в улыбке, и в глазах заискрился смех: – надо же было проверить, что ты не зазнался! Я-то помню, как мы вместе бегали по этому берегу в драных штанах и босиком и продавали богатеньким туристам креветок и ракушки. Вот и ладно. Рад, что ты не зазнался. Потому что для герцога, дона и тем более, Заклинателя я бы нипочем не стал этого делать, но для старого друга Роландо…

– Да о чем ты говоришь то? Что за преступление? Почему мы тут крадемся в потемках с этим фонарем? И зачем мы воруем эту дырявую старую лодку?

– Я бы попросил! – возмутился Мигель, – я, конечно, бедный рыбак…

– Да-да, – проворчал дон Лама, герцог Ла Пальма и повелитель огня и вулканов, – какой по счету рыбный завод ты открыл?

– Всего-то второй, – скромно ответил Мигель, – куда мне там до вашего сиятельства… Но даже на грани бедности разве я стал бы воровать лодку к кого-то другого, кроме самого себя!

– Признаться, – заметил огненный герцог, – я не очень понял насчет этой комбинации. Ты воруешь эту разбитую калошу у самого себя?

– Вовсе это не калоша! – возмутился Мигель, – а раритет! Еще мой дедушка ловил на ней рыбу! И я ее совсем недавно просмолил и заткнул все щели свеженькой пенькой! Вот, гляди, какая отличная пенька! Еле отыскал ее, пришлось прошерстить все антикварные аукционы!

– Спасибо, обойдусь. Я в твоей пеньке не разбираюсь, к тому же боюсь ее случайно спалить… поверю тебе на слово, что она восхитительна. Но все равно, не пойму, зачем вообще нужна эта пенька и заодно калоша, то есть, извини, раритет твоего дедушки? Если ты такой скупердяй, несмотря на доход от рыбных заводов, хочешь я сам подарю тебе новенькую лодку из супер-пласта, кстати, знаешь, он еще огнеупорный? и даже куплю туда встроенный навигатор?

– Так-так, – Мигель обернулся и пристально посмотрел на друга: – что-то мне нравятся все эти разговоры насчет «спалить» и «огнеупорный»? Ты уверен, что сейчас держишь себя в руках? Ты ведь не собираешься …ну это…вспылить прямо тут – и поджечь мою лодку? Лучше давай определимся с этим вопросом тут, на берегу.

– Не настолько уж я и вспыльчивый… – пробурчал дон Лама, отворачивая в сторону закаменевшее лицо. – Зря я все это тебе наболтал. Не надо было пить это проклятое порто и вспоминать наше детство… Я забылся, болван. Забыл, что мы уже не те мальчишки, которые клялись в вечной дружбе на этом самом берегу… Я, верно, тебя испугал своими…гм… жалобами и проблемами? И теперь ты тоже будешь держаться от меня подальше?

– Даже не подумаю, – фыркнул Мигель, – хотя бы и стоило. Ты все-таки, Роландо какой-то вспыльчивый – загорелся на ровном месте, вот, гляди, у тебя рука уже искрит и рукав обугливается! Плеснуть на тебя водички? Или сам?

– Извини, – спохватился огненный герцог, упал на колено и быстро сунул правую руку в море. Вода вокруг зашипела, повалил пар. Дон Лама поморщился и отвернулся.

– Больно? – участливо спросил Мигель.

– Щиплет, – вздохнул Роландо, – терпеть не могу воду. Извини.

– Да ладно. Я имел в виду – когда вот так загораешься, больно?

– А, это. Наоборот. Даже приятно. Поэтому я и не замечаю, как оно происходит, – дон Лама вздохнул. – Пожалуй, Мигель, я и вправду, становлюсь опасным. Пора мне сдаваться инспектору…

Огненный герцог уселся прямо на грязные доски пирса, не жалея своего роскошного шелкового костюма. В его черных глазах, в которых только что плясали огненные искры, теперь была тоска.

– И что дальше?

– Ну что… Запрут в огнеупорную камеру. Обколят успокоительными. Если буду себя хорошо вести, разрешат вместо уколов Мастера Иллюзий. У меня же теперь прорва денег, знаешь, хватит на самого лучшего. Только… особой разницы то нет… А когда понадоблюсь – ну, усмирить там очередной вулкан – будут временно вынимать из этой камеры, чтобы я сделал, что им надо. А когда совсем выйду из под контроля – а такое случится рано или поздно, сам знаешь, чем больше мы набираем силы, тем меньше ей владеем – ну тогда уже пристрелят. Сразу, конечно, нет, они меня, знаешь, ценят… Особенно сейчас, после Кумбре-Вьеха…

Огненный герцог криво усмехнулся.

– Или еще кутнем напоследок, а Мигеле? Снимем хороший отель, позовем музыкантов, актрисок и лучших жриц иллюзий – я знаю парочку отличных… Зажжем напоследок? – дон Лама хохотнул. – А потом, – мрачно добавил он, – я, пожалуй, спалю этот проклятый отель… и подарю тебе пепел на помять. Чтобы ты меня иногда вспоминал. Нас. Наше последнее приключение… От меня то, ведь знаешь, потом не останется даже пепла. Даже урны с прахом. Или там, могильного камня…

– Нет уж, хватит пока зажигать. Обойдемся без пепла. У меня есть другая идея. Другое приключение. Помнишь, мы в детстве мечтали о разных путешествиях? О поисках чудес и сокровищ? Вот, считай, это оно.

– Приключение? – в глазах дона Лама вспыхнул – нет, на этот раз, не огонь – а интерес. – Поиск сокровищ?

– И чудес, – добавил Мигель.

– Что ж, пожалуй, это поинтереснее отеля с актрисками и чудесами из иллюзий…

– К тому же, – добавил Мигель, – если я прав, и дело выгорит…тьфу, не то, не обращай внимания, то есть, если все получится… Но пока особенно ни на что не рассчитывай, а то опять заволнуешься и чего доброго загоришься…

– Ты меня совсем не боишься? – перебил его Роландо.

Мигель махнул на него рукой.

– Я же понимаю, что ты не желаешь мне зла, – сказал он, – мы ведь друзья. Да и у тебя всегда был горячий нрав, я привык. Что до случайных возгораний твоего тела – мы поплывем на лодке, а значит, кругом будет вода. Если что, я просто столкну тебя в море, а когда охолонешь, так уж и быть, вытащу обратно.

– Это и настораживает, – пробурчал Роландо, – что кругом будет вода. Я ее не люблю. Слишком мокрая.

– Ну, это ж вода, – Мигель пожал плечами, – но обещаю, я тебя оттуда вытащу, если тебе станет плохо. Ну, что, доверишься мне? Мы ведь друзья?

Роландо немного помолчал, глядя теперь на море, которое плескалось возле самого пирса – и уходило вдаль, до самого горизонта. Ему, и правда, было не по себе перед такой массой воды. Он чувствовал себя беспомощным и слабым. Маленькой искоркой, которая может исчезнуть бесследно среди этого морского бесконечного простора. Никто и не заметит. Огонь внутри, который в последнее время пылал все ярче, все сильнее горячил кровь и кружил голову ощущением власти и всемогущества и так все больше забирал власти над самим Роландо, теперь испуганно притих. И это было, пожалуй, хорошо.

– Доверюсь, – решил Роландо. – Я знаю, что ты не желаешь мне дурного. Но не понимаю, что ты собираешься делать.

– А пока и не надо, – ответил Мигель. Я ведь и сам не уверен, что получится.

– Но могли бы хотя бы плыть туда…не знаю, куда… в эти приключения… хотя бы на какой-нибудь более надежной лодке? И более… огнеупорной? У тебя ведь наверняка есть такие?

– Есть, и даже пять штук, это только личных, а если считать…

– Ладно, я понял, обойдемся без подсчета. Тогда почему мы собрались в море – кстати, ты заметил, что там немного штормит? – не на одной из этих прекрасных лодок, а на этой калоше твоего дедушки, то есть, раритете?

– Лучше не болтай, а полезай в калошу…то есть, раритет…тьфу, ты меня совсем заговорил! Словом, полезай туда, пока я не передумал, – проворчал Мигель, отвязывая веревку и разматывая парусину, в которой обнаружились два деревянных весла – таких же древних, как сама калоша, то есть, раритет.

– Дай угадаю, – предложил Роландо, – еще твой дедушка в свое время вовсю пользовал эти весла, а одно из них он слегка поломал о хребет морского чудовища? Может, и правда передумаем? Просто вернемся ко мне домой и допьем это прекрасное порто? У меня еще пара ящиков есть в подвале, если что. И обдумаем получше предложение насчет отеля, актрисок и прочего. Кстати, – Роландо поежился, – я уже начинаю слегка трезветь, а на свежую голову твоя затея кажется все более странной.

– Не волнуйся, я об этом подумал и захватил с собой пару бутылочек, – Мигель ухмыльнулся и потряс объемистым мешком, в котором что-то приятно звякнуло, – неизвестно ведь, сколько нам придется плыть.

– Это и настораживает, – заметил герцог и задумчиво покосился на старую лодку, которая покачивалась у пирса и выглядела так, что вот-вот развалится. – Не говоря про то, что я смутно понимаю цель нашего путешествия. И сильно сомневаюсь насчет…калоши… то есть, раритета твоего дедушки. Она, небось, вспыхнет, как бумажная, от малейшей искры? И ты еще, кстати, что-то говорил про преступление?

– Ну, хм… – Мигель, кажется смутился. – Просто я обещал Кларе больше никогда не трогать эту лодку…

– Очень разумное обещание, какая, однако, умница твоя Клара… – заметил

Роландо.

– Я даже клялся девой Марией! – добавил Мигель и понурился.

– Так может не стоит нарушать эту прекрасную клятву, мой друг? Зачем нам это? – огненный герцог с некоторым облегчением отступил от края пирса. – Не выпить ли нам по глоточку? – предложил он. – И не вернуться ли в дом? Тут все-таки столько этой проклятой воды…

– Отличная мысль, – одобрил Мигель. Повозился в мешке и, выудив оттуда бутылку, сдвинул край маски – и присосался к горлышку. – В этих масках, – заметил он, передавая бутылку приятелю, – уже пора бы придумать какое-то приспособление не только для соломинки, но для бутылки. Неужто они не могут сообразить, что только какой-нибудь извращенец из этих модников «миллениалов» станет пить такое прекрасное порто через трубочку, будто это молочный коктейль! Тьфу! Как они могли такое даже представить!

– Извращенцы, – подтвердил Роландо, в свою очередь приникая к бутылке с восхитительным сладким и пряным напитком. С некоторых пор ему самому маска была не нужна. Это, с одной стороны немного пугало – поскольку означало, что даже дышит он теперь не совсем так, как обычный человек. С другой – ему нравилось, наконец, чувствовать настоящий ветер на лице. К тому же, его огню тоже нравился ветер – в отличие от воды.

– Разве можно пить такую божественную амброзию через какую-то соломинку!

– Именно! – согласился Мигель.

– Кстати, у меня дома остались приличные стаканы для этого порто, – заметил Роландо, – и закуска!

– Закуску я тоже захватил, – Мигель снова позвенел мешком. – И одеяло. Тебе, наверное, не нужно, ты и так согреешься. Но я то так не умею. А неизвестно, сколько нам придется плыть.

– Это и настораживает… Я ведь уже это говорил? Что меня тут настораживает… слишком многое… И одеяло, и весла, и дедушкин рарирет, и этот камень… А почему камень то? У тебя, что даже не нашлось денег на обычный якорь?

– Хватит уже представлять меня каким-то скупердяем! – возмутился Мигель. – Я – не он. У меня два завода, три лайнера, пять личных лодок, и на всех отличные новенькие якоря! А камень…ну…камень потому что… потому что я не уверен, что если что-то поменять, то все сработает…

– Что сработает? – удивился Роландо – и даже, кажется, опять немного протрезвел.

– Да я пытаюсь спасти тебя, дурень! – воскликнул Мигель – и отчаяние и даже слезы в его голосе не позволили усомниться в его искренности.

– Да? – растерялся Роландо, огненный герцог и повелитель вулканов. Он был изумлен не столько словами друга, сколько тем фактом, что кому-то пришло в голову его спасать. Спасались обычно от него самого, особенно – в последнее время, – то есть, эти приключения и чудеса… Они не просто так… Они для меня?

Огненный герцог вдруг почувствовал то, что уже ощущал много лет – с тех пор, как в нем ожил его огонь – слезы на глазах.

– Ты правда… – дрогнувшим голосом уточнил он, – правда хочешь меня спасти?

И даже не стал добавлять очевидное – что это невозможно.

– Именно так, – торжественно ответил Мигель. И добавил: – Я сделаю что смогу. А в остальном – да поможет нам Дева Мария!

После чего решительным движением швырнул в старую лодку потрескавшиеся от времени весла и камень, который он почему-то называл якорем.

***

– Давай помогу, тетя, – предложила Мария. Поправила ремень сумки на плече, а потом взялась за ручку второго баула.

И вздохнула:

– Будто камень волоку каждый день…

– Не так уж и тяжело, – проворчала тетя Люба. – Ладно, давай уж я сама.

– Да нет же, – отмахнулась Мария. – Я не про это. Сама сумка вовсе не тяжелая. А твоя еще легче.

– И знаешь почему? – заметила тетя Люба.

– Это потому что у меня никакого таланта к торговле, – вздохнула Мария. – Это, понимаешь, не мое…

– Да ладно, какой тут талант! Просто побольше уверенности! Напористости. Оптимизма.

– Я и говорю – талант…

– Да, с опытом придет, – Тетя Люба махнула рукой.

– Про это я и говорю, – Мария опять вздохнула. – Кажется, будто я каждый день волоку в гору камень, а он…

– Да я и сама устала. Еле дышу. Давай зайдем выпьем по коктейльчику?

– Ты слышала про Сизифа, тетя?

– Кого? Это новый репер, что ли? Или блогер? Вот, развелось их, всех не запомнишь уже…Вот в наше время были звезды так звезды!

– Нет, тетя, Сизиф – это тот, у которого камень… Он каждый день втаскивал его в гору, а потом…

– А вот, и кислородный бар, как раз для нас! Идем, там и доскажешь про свой камень.

***

Время было похоже на камень.

– Мне пора, – голос Сомбры, неловкий, срывающися. Как балансирующий на провисшем канате акробат, который попытался сделать сальто и потерял равновесие.

– Да, конечно, – согласилась Альма, не поднимая взгляда. Не лги мне – хотела сказать она. Не лги хотя бы сейчас.

Сомбра торопливо поцеловал жену в висок, царапнул кожу сухими холодными губами. Потянулся к двери.

– Ты скоро?

– Что? – он дрогнул и обернулся.

– Скоро закончишь эту игру?

– Игру? – лицо Сомбры вдруг застыло на мгновение, потом дернулось, как застрявший кадр фильма с древнего поцарапанного диска, и снова ожило – губы растянулись в улыбке, чуть выгнулась правая бровь. Но ощущение старого фильма, где персонажи плоские и бледные, а сюжет предсказуем, потому что просмотрен уже много раз – осталось. Альма пожалела о вопросе. Как будто Сомбра почуял в нем какой-то совсем другой смысл.

– Да, – слишком безмятежно улыбнулся муж. – Осталось… осталось немного подправить… Поменялись правила, и…

– Разве так можно?

– Что? – в дрожащей улыбке мужа мелькнула неуверенность, в глазах – страх.

«Я так больше не могу, – подумала Альма. Горло перехватило, дрожащие пальцы сжались в кулаки. – Я сейчас закричу или ударю его. Зачем он это с нами делает?!» Она медленно выдохнула сквозь зубы, отвела взгляд в сторону. Только не видеть ложь в его глазах.

– Разве можно менять правила, если игра уже написана? – голос сухой и спокойный, ногти вонзились в судорожно сжатые ладони, взгляд приклеен к дверному косяку, на котором дрожит мятая пугливая тень любимого мужчины.

– Это непросто. Чем дальше, тем сложнее, но…

– Понятно. Конечно. Тогда иди. Правила игры – это важно. Очень важно все исправить, пока не поздно.

Альма говорила с изломанной тенью, как будто надеялась убедить ее выпрямиться, вывернуться наизнанку, вернуть своей светлой человеческой половине прежний цельный облик. Вернуть прежнего мужчину, которого Альма помнила. Как будто можно было вернее найти его в зыбких клочьях тени, а не в живом лице и глазах.

– Возвращайся, – тихо попросила Альма эту тень. – Я буду ждать.

– Скоро, – ответил Сомбра, – Я вернусь скоро. Ты даже не заметишь, что меня не было.

Он, конечно же, врал.

Он не собирался возвращаться.

Изломанная тень дрогнула, метнулась вбок и исчезла.

Бесконечно медленно закрывалась дверь. Альма опять будто раздвоилась и очутилась одновременно внутри старого, много раз виденного фильма – и снаружи. В уютном кресле кинотеатра, с ведерком вонючего поп-корна в дрожащих ладонях.

Она двигается, говорит, живет – не зная будущий сюжет, а только смутно предчувствуя.

И одновременно смотрит кино, вспоминая, что произойдет в каждую следующую секунду. И знает, что именно сейчас мучительно долго тянется последнее мгновение, когда еще все можно изменить. Сейчас та самая точка истории, где сценарист задумался, замерев над незавершенным текстом. Точка, где сюжет мог резко повернуть в любую сторону.

У нас все могло бы быть по-другому, – подумала Альма.

Если бы.

Если бы я никогда не встречала Марка.

Если бы он не умер.

Если бы я смогла смириться с его смертью. Перестать тревожить его тень, видеть ее, говорить с ней – и любить ее. Бесплотную тень мертвеца – вместо живого человека. Так долго, что этой памятью, словами – и любовью к мертвецу, я превратила в тень живого человека.

А саму себя – в мертвеца.

Она с отчаянием смотрела в захлопнувшуюся дверь.

Только сценарий уже написан, фильм снят, актеры сыграли роли. И изменить на самом деле ничего нельзя. Вернуть на место обломок разломившейся скалы. Остановить лавину, которая уже летит вниз по склону, сминая все живое в обломки, пыль и пепел. Разве можно сейчас изменить правила игры?

Разве можно задержать летящий в пропасть камень?

***

У тебя камень вместо сердца – бывало, говорили ему. А Леслав только улыбался. Так и надо – думал он. Так и должно быть. По-другому мне нельзя. Я погибну, если будет не так.

Как еще выжить мастеру иллюзий, который меняет лица, жизни и имена с легкостью, с которой модник меняет наряды. Каждый день – новый, а старый – тут же забыть, швырнуть в угол гардероба, пусть прислуга вынесет на помойку или беднякам в церковь, куда угодно. Сброшенная змеиная шкурка, кому она нужна, только неудачникам, которые не умеют выращивать свою собственную, каждый раз новую, блестящую и красивую.

Но потому же не стоит увлекаться. Нельзя прирасти к этой шкурке своей кожей, иначе это будет слишком больно. И тем более – сердцем.

В очередной раз отбросив прочь старую одежду, имя, внешность и жизнь – что тогда делать с сердцем, которое вросло в эту жизнь, позволило запутать себя паутиной привязанностей, и хуже того – чувств? Рвать по живому, корчиться от боли, умирать каждый раз, прощаясь с очередной иллюзорной жизнью?

Ну уж нет.

Лучше уж жить с камнем вместо сердца, которое не привязывается ни к чему и ни к кому.

Только один раз Тадуеш ошибся.

Один раз позволил сердцу ожить. Впрочем, он вовремя спохватился и успел сбежать, пока все не зашло слишком далеко. Пока он не врос в ту, очередную придуманную жизнь, очередной образ.

Ах, как он был хорош! Романтик, бродяга, поэт и музыкант. Какие стихи он писал. И как нежен был изгиб гитары под ладонью и послушны струны. И как нежна кожа той женщины…И музыка…Музыка была во всем. В ее глазах и движениях, в тихом голосе. В бесконечной нежности взглядов и прикосновений. В рассветах и закатах, которые они встречали вместе.

Она была не совсем человек – как и он сам. Видно, поэтому, так все и сложилось.

Создатель иллюзий и Заклинательница цветов. Садовница.

Она умела обращаться с цветами, и не особенно – с людьми. И сама была, как цветок – ранимая, нежная, красивая. Под ее волшебными руками оживали даже умирающие цветы. И Леслав. Он был тогда растоптан и раздавлен – и сам себе напоминал ошметки раньше бодрого и колючего кактуса, рамазанные по пустыне колесами джипа босса Солано. Кто же знал, что проклятый Солано не поддается иллюзиям. Кто знал, что он просто притворялся.

В будущем Леслав больше не допускал таких ошибок. Всегда проверял. Сперва осторожно выяснял, не иммунен ли, случайно, к иллюзиям его новый противник. Не сорвется ли из-за этого новая игра.

А тогда он был изранен не только физически, но и душевно. От него остались те самые ошметки.

Но садовница Флора собрала Леслава снова – из этих ошметков и колючек. Как будто, он и вправду был, растоптанным полумертвым растением. Она не боялась испачкать руки и поранить нежную кожу. А ведь он бывал с ней груб. И язвителен, и мрачен. Отвратительным типом он иногда был, как она только вытерпела.

Потом, конечно, опомнился. Придумал – специально для нее – бродягу, поэта и музыканта. Ей понравилось. Всем такое нравилось, но для нее он особенно постарался.

И он так увлекся, что сам не заметил, как начал врастать в эту, придуманную жизнь. Любить Флору. Засыпать и просыпаться рядом с ней. Сочинять эти проклятые стихи. Неплохие, кстати. И музыка.

Опомнился однажды. Испугался. Понял, что почти забыл самого себя – прежнего.

И тогда он сбежал. Обещал ей, конечно, что вернется. И в тот момент, что уж – действительно верил в это.

Думал тогда – расквитаюсь с Солано. Подойду к нему с другой стороны. Отдам старые долги. И врагам – и бывшим друзьям.

И вернусь к Флоре уже не нищим бестолковым поэтом, беглецом, которого ищут и бандиты и полиция – а богатым и свободным. Отплачу ей за любовь и заботу. Подарю ту жизнь, которой она заслуживает. Богатую, роскошную, сказочную. Самую лучшую. Все, что она сама захочет.

Но чтобы это сделать, нужно было, конечно, сперва успокоить живое сердце, которое рвалось обратно к Флоре. Опять превратить его в камень.

И так, постепенно, опять привыкнуть к тому, что так и нужно.

Потеряться в своих собственных иллюзиях, в придуманных именах и жизнях.