Имя твоего волка

Сны были разными. Иногда они были гибкими и послушными – те сны, в которых Марго была сама собой, теперешней, и умела летать. Подниматься высоко-высоко в небо и разглядывать сверху дом, который казался таким маленьким и нестрашным. А еще она умела превращаться в птиц и разных зверушек; и, встречая пожары, умела их тушить – одним движением руки.

Но другие сны были взаправду. Те, в которых Марго иногда была женщиной, горящей в запертой комнате (своей мамой?), или маленькой четырехмесячной девочкой, надрывавшейся в крике на руках встрепанной няньки. А ведь всего-то, что надо – добраться до двери и открыть засов, но Марго была слишком мала и слаба, чтобы вырваться из заботливых нянькиных рук … Сны, в которых Марго не могла ничего изменить. Сны о том, что уже было – или о том, что будет. О маме, об отце, о каких-то незнакомых Марго людях, о Баженке..и теперь – об Анне. Эти сны были страшными, потому что Марго знала, что в них дальше будет, опережая происходящее своим знанием на несколько секунд – но все равно, это знание не могло ничего изменить. Как будто тот, внутри кого оказывалась Марго в этих снах, не чувствовал ее присутствия, продолжая делать то, что он должен был сделать – и Марго оставалось только смотреть, бессильно и беспомощно, смотреть и чувствовать, как обугливается кожа на ее тонких пальцах, вцепившихся в закрытое окно, или как тяжело толкается земля в ее толстые ноги, торопящиеся к колодцу – а она не успевает … как и десятки раз до этого – не успевает …

Она не успевала. Теперь уже по-настоящему. Не во сне. Не успевала, потому что теперь Анна металась в своей запертой горящей комнате, и огонь все ближе подбирался к ней, а никто не слышал ее криков – как тогда, много лет назад никто не слышал криков о помощи, когда в своей спальне заживо сгорела мама …

Анна металась, и пурпурно-раскаленные стены подступали к ней все ближе – стены, похожие на осклизлые бревенчатые стенки черного колодца. И она уже не видела ничего, кроме этих стен, и кроме маленького бледного пятнышка запрокинутого в крике лица – далеко внизу, на самом дне этого колодца. Марго знала, потому что ей самой недавно приснился этот сон. И она знала, что еще немного – и стены, столкнувшись друг с другом, раздавят Анну. В бесформенное пятно. Если только не успеть – и не открыть запертую дверь.

Поэтому Марго торопилась. Ей было всего семь лет (ну, почти семь, без одного дня), и ее ноги не хотели бежать так быстро, как хотелось их обладательнице, а домашние шелковые туфельки все время проскальзывали в грязи. Он хотела удрать из дома на поиски Анны еще вчера, но вчера нянька поймала ее – уже воюющую с тяжелой просевшей калиткой в конце парка. “ Боже тебя упаси”, – сказала нянька, ловко ухватывая Марго за шиворот и могучим пинком водворяя калитку на место. “Боже тебя упаси высунуть свой нос за ворота, Маргарита.” Ее голос был сухим, скрипучим – и встревоженным. Одного этого голоса должно было быть вполне достаточно для того, чтобы убедить здравомыслящую девочку. И даже не нужно было бы видеть напряженное лицо дяди Владислава, велевшего няньке после водворения домой несостоявшейся беглянки: “Следи за ней. Просто не спускай с нее глаз, поняла?” Нянька и дядя Владислав знали что-то такое – что-то нехорошее, из-за чего Марго не следовало выходить из дома. Но Марго это не остановило. Что могло бы остановить ее – когда всякий раз, зажмурив глаза, она видела пылающие огненными лепестками занавески, и Анну, бьющуюся о запертое окно? Анну, крик о помощи которой почему-то никто не слышал. Никто, кроме Марго.

И, воспользовавшись тем, что нянька отвлеклась болтовней с кухаркой, замешивающей тесто для завтрашнего, праздничного пирога, Марго удрала. Как раз накануне своего седьмого дня рождения.

…Калитка на этот раз подалась значительно легче, а вот дорога …Дорога к деревне оказалась куда хуже и длиннее, чем Марго представляла себе раньше, а шелковые домашние туфельки оказались совсем неподходящими для таких долгих и трудных походов. Марго быстро запыхалась и устала прыгать через лужи по весенней липкой грязи.

Она приостановилась, переводя дыхание, и балансируя на скользком горбе мокрой дороги. И вдруг вспомнила, что не знает, где живет Анна. И совершенно не представляет, как ее можно найти.

Марго стояла и переминалась с ноги на ногу, и разглядывала первый деревенский дом, выглянувший уже из-за поворота дороги – черный, просевший на правый бок, с залатанной крышей. И чувствовала, что ей, почему-то расхотелось идти дальше.

Может, вернуться, пока (пока не поздно?) – пока она не зашла слишком далеко? А то дядя Владислав разозлится, он совсем страшный становится, когда злится, и нянька нахмурится – и приложит своей медвежьей лапищей пониже спины – а то еще, не поленится, да и надерет в саду крапивы … Марго поежилась – и сделала шаг назад. Маленький такой шажок. А потом еще один – побольше. И пирога завтрашнего, праздничного, по поводу дня рождения, не видать, как своих ушей. А вот если, например, вернуться прямо сейчас, еще может никто и не заметит, что она убегала …

Марго уже почти даже развернулась, не замечая, как облегченная улыбка расплывается на ее лице – ну не хотелось ей идти дальше по этой дороге. Очень не хотелось. И скользко, и грязно, и лужи, и вообще – бог знает что, вон, например, за этим домом, откуда ей послышался еще далекий, приглушенный смех. Почти развернулась – назад, к своему дому. А потом зачем-то прикрыла глаза, вызывая видение пылающих занавесок на запертом окне. И почти услышала Аннин захлебывающийся в дыму крик (которого, почему-то никто не слышит, кроме маленькой семилетней девочки). И остановилась.

Тяжело вздохнула, и заставила себя снова шагнуть вперед – к черному дому и незнакомому смеху. Страшно, очень страшно. Совершенно не так, как казалось вначале, когда самым сложным представлялось обмануть бдительную няньку и открыть тяжелую неповоротливую калитку, запертую на засов – а дальше, всего-то добежать до деревни – одна дорога, не собьешься – и найти Анну. А дорога неожиданно оказалась такой длинной, огромной, скользкой, грязной и липкой – и цепляется теперь за подошвы, не пускает ноги, как болотная топь, пытается засосать, утопить, не пропустить.

“ И зачем мне это все надо?” – подумала Марго ( и дорога скользкая, и нянька рассердится, крапивы надерет, и пирога не будет … и вообще не хочется туда идти … ) и, обреченно вздохнув, шагнула вперед …

Марго (19). Сентябрь

…Она осторожно шагнула вперед – и остановилась, потому что волк зарычал в ответ на ее движение. Зарычал, оскаливая влажно блестящие острия белых клыков и роняя клочья пены с угрожающе изогнувшихся губ.

… Солнце еще не зашло. Плавилось в алом сиянии низких облаков, распластавших встрепанные перья своих крыльев над самыми макушками деревьев. Но из леса уже выползала темнота, дышала в затылок влажным холодным дыханием, от которого ползли мурашки по спине и хотелось обернуться – чтобы встретить зеленый огонь голодных глаз – зверя, силуэт и движение которого бесследно тают в черноте… зверя, который возможно, и есть сама чернота – бесконечная и беспредельная, которая, ночь за ночью, гонится на своих бесшумных и неутомимых лапах за испуганным солнцем – как волк за теряющим дыхание, и уже обреченным, оленем…

Ее волк казался вылепленным из черноты. Лапы, застывшие в напряжении незавершенного шага, вырастали из утонувшей в темноте земли; вздыбленная шерсть загривка была продолжением сердито ощетинившейся еловой ветки; а тропинка, неприязненно горбящаяся под ногами Марго, была продолжением когтей ее волка… Тропинка… нет, дорога – черная, скользкая, грязная, дорога, которая липнет к ногам, не пускает, хочет затянуть в себя – в черную липкую топь… и почти невозможно заставить себя сделать следующий шаг, потому что там, впереди (черный дом, из-за которого раздается детский смех… )… волк, приготовившийся к прыжку… Волк, в глазах которого закатываются два золотых солнца – в кровавую пену безумия…

Он не прыгнул. Почему-то так и не прыгнул, хотя Марго в какой-то миг показалось, что его лапы уже отрываются от земли, и даже больше – что его клыки уже смыкаются на ее горле (…разорванное горло – клочья сухожилий, глубокая черная рана, белые вывороченные позвонки – не сейчас, не думать об этом сейчас..) Он остановился, оборвав на середине длинный скользящий напряженный шаг – начало прыжка к беззащитному горлу Марго. Так, как будто кто-то окликнул его посреди этого шага, и он споткнулся, – и сбился, потеряв равновесие, дыхание – и цель. Так, как будто он неожиданно увидел внизу обрыв пропасти – и сумел остановиться на самом краю, покачиваясь и цепляясь когтями за скользкие камни. Он остановился, рыча и скалясь, и дрожа – как будто, и вправду, пытался удержаться на краю невидимой пропасти. На краю своего неудавшегося прыжка.

А Марго, теряя равновесие и дыхание, балансировала на другом краю этой неожиданно упавшей между ними пропасти. На краю своего неудавшегося шага. И ей казалось, что она уже падает, так и не удержавшись – падает в ослепительно сияющую бездну золотистых волчьих глаз. Глаз, которые она знала лучше, чем свои собственные. Потому что она смотрела в них чаще, чем в зеркало. И смотрела так, как смотрят в зеркало – разглядывая в их глубине – раньше золотистой, нежной, теплой и ласковой – свое отражение. И сейчас, как раньше, она пыталась отыскать там свое отражение. Отражение, утонувшее в ослепительно-яркой плавящейся безумием глубине. Отражение, упавшее на дно кроваво-золотой пропасти, у которой не было дна.

Отражение, разбитое вдребезги, потому что волк, смотрящий на Марго, сходил с ума.

– Пожалуйста, – тихо сказала Марго, не узнавая своего почти беззвучного и бесцветного голоса. Осколки. Ей остались одни осколки. (Окно разбилось вдребезги, но никто не услышал – из-за грозы. Осколки стекла рассыпались по ковру тускло блестящими звездами, и одно из них поранило…лапу или руку? Левую, определенно одно – что, левую…) Марго рассеянно потрогала левое запястье, которое саднило до сих пор. Со вчерашней ночи.

– Пожалуйста, – повторила она, и увидела, как дрогнули острые кончики волчьих ушей. Но он не зарычал – на этот раз. – Прости меня, – слова царапали горло – как осколки. Осколки разбитого окна, на темно-багровом бархате ковра похожие на мокрые рассыпанные звезды.

Она не думала, что ей когда-нибудь будет так трудно говорить. Говорить, глядя в золотистые одичавшие глаза своего волка, проталкивая слова-осколки сквозь сжавшееся горло.

– Прости меня … Прости меня за то, что тебе пришлось сделать. Ты не виноват, – она запнулась. От взгляда в его глаза кружилась голова. В его блестящих глазах отражалось небо…или, наоборот, небо было отражением его глаз… Небо, в котором золотые солнца падали в кровавую пропасть заката. Разорванное волком-ночью горло сегодняшнего дня; белые сухожилия облаков вздрагивали бесполезными клочьями, пропитываясь алой и черной кровью… Небо, в котором умирали солнца, закатываясь в ало-черную пропасть безумия…

“Мы утонем там – оба, ” – подумала Марго. “Потому что безумие – заразительно…” “…Безумие заразительно”, – как-то говорила старуха: ”… Не через дыхание или прикосновения. Вот так – глаза в глаза. Если смотреть достаточно долго. Всего-навсего… ”

Безумие заразительно – подумала Марго, не находя сил отвести свой взгляд, тонущий в расплавленном золоте глаз сходящего с ума волка. Если смотреть достаточно долго… как достаточно? Если смотреть достаточно долго в одичавшие глаза волка… Волка, который все эти годы был ее единственным другом. Ее братом. Ее тенью. Ее отражением. Волка, который сейчас хотел убить ее – и почему-то пока этого не сделал.

…“Мы утонем там – оба…И это будет справедливо, потому что он не виноват…”

…Однажды маленькая девочка, которой снились пожары, и которая боялась огня, как дикий недоверчивый звереныш; однажды эта девочка снова отодвинулась от костра, неприязненно поджимая ноги. Тогда костлявая старухина рука опустилась на тонкое девочкино плечо, останавливая это движение. Старуха знала о девочкиных снах – может быть, даже больше, чем сама девочка, которая пересказывала ей их. И, может быть, она знала, о чем думает девочка, заворожено и неприязненно уставившись в огонь их небольшого приветливого костерка. Одного из тех, которые люди разводят испокон веков – для того, чтобы согреть доверчиво протянутые к огню ладони, приготовить пищу, или отогнать тени диких зверей и злых духов, которые любят бродить по ночам…и. впрочем, еще для куда менее достойных дел… И, наверное, поэтому, старухин голос был тих, ласков и терпелив – совершенно таков, каким нужно говорить с дикими недоверчивыми зверенышами.

– Не его вина, – сказала она девочке, осторожно, но твердо удерживая тонкое напряженное плечо. И, протянув руку, как будто поглаживая выгнувшийся под ее ладонью кошачьей спиной язык пламени, настойчиво повторила: – Не его. Вина тех, кто его зажигает, Марго …

…Золотое пламя водоворотов сходящего с ума волка… Кто зажигает – кто зажигает безумие, которое превращает в незнакомые знакомые глаза?…

– Прости меня… – каково просить прощения у своего собственного отражения? У своего отражения, разбитого вдребезги, сошедшего с ума в водовороте острых сияющих бессмысленных осколков…

– Ты не виноват… – Тогда кто? Кто виноват в том, что все случилось именно так? С мамой, с Анной, со старухой, с самой Марго – а теперь, с ее волком? Кто виноват в том, что он сходит с ума? Сильный, здоровый, умный молодой зверь, который был готов до последнего вздоха защищать Марго от всего мира, как бы ни остры, бесчисленны и жестоки были зубы и когти у этого мира.

Почему теперь этот зверь покачивается и дрожит, как будто лихорадка съедает его изнутри, – в нескольких шагах от Марго, и эти несколько шагов похожи на пропасть между ними – и его ребра ходят ходуном под взъерошенной шерстью, и рычание клокочет за оскаленными зубами. Рваное, хриплое, неуверенное. Как будто ошейник, рывком удавливающий лай цепного пса, теперь передавил горло ему – никогда не знавшему ни ошейников, ни привязи. Невидимый ошейник, который рвет ему горло и комкает дыхание. Ошейник, который оборвал его прыжок – к горлу Марго.

Марго смотрела в его глаза, разглядывая в них – так, как раньше, свое отражение. Саму себя. Свою боль и свой страх. Свое отчаяние – на самом дне закипающих безумием золотых волчьих глаз.

Он не виноват. Он не понимал, что он сделал не так. Невозможность понять, и невозможность изменить то, что уже произошло – бесплодные сожаления и размышления, свойственные только людям, и даже людей иногда сводящие с ума, теперь сводили с ума его. Ему хотелось завыть и, скуля, поползти на брюхе к ногам той, которую он любил, умоляя простить его, а еще – ему хотелось прыгнуть и вцепиться в ее теплое горло, и выпить из него дыхание и кровь – потому что этого хотела она; и эти два желания разрывали его пополам, так, как разрывал его горло невидимый ошейник. Может быть, если бы он был человеком, он бы заплакал – или засмеялся. Но он был волком, и он не знал, что можно упасть на землю и кататься по земле с рыданиями и смехом – в полушаге от тупика, из которого уже нет выхода. В истерике, которая иногда спасает людей, умеющих смеяться и плакать. В истерике – в полушаге от безумия. В полушаге от тупика, из которого нет выхода.

Но он был волком, и он не умел смеяться или плакать. Он был волком и он сходил с ума.

– Подойди ко мне, – позвала его Марго – медленно и очень тихо. Ласково, терпеливо – но настойчиво. Так, как следует говорить с теми, кто уже опасно качается на самой грани рассудка, над своим безумием. Так, как следует говорить с дикими и недоверчивыми зверенышами, которые опасно качаются на самой грани хрупкого любопытства – над пропастью своего страха.

Так, как когда-то говорила старуха с маленькой девочкой. Так, как потом эта девочка говорила с волчонком – перепуганным, диким и недоверчивым.

Он падал. Он уже падал туда – в золотую пропасть своего безумия, а она все еще пыталась удержать его – своим тихим и терпеливым голосом. И, наверное, сейчас было неважно, кто был в этом во всем виноват. Может быть – эта маленькая девочка, которая когда-то вот так говорила с ним… маленькая девочка, которая приручила его и дала ему имя, и научила его быть доверчивым и отчаянно смелым – для того, чтобы ходить по самому краю над своим безумием и над своим страхом – по той самой грани, на которой, возможно, способен удержаться только человек… Может быть – старуха, которая много лет назад вытряхнула его из уютной темноты кожаного мешка – в световой круг костра, к ногам этой маленькой девочки… какая разница.. Какая разница, если сейчас он падал… цепляясь из последних сил – когтями на дрожащих лапах за ускользающую землю, и взглядом – своим уже ускользающим в безумие взглядом – за взгляд той самой девочки, которая снова звала его идти за собой – по самому краю…

– Ну, иди сюда, – тихо, дрогнувшим голосом, снова позвала его Марго.

Даже не надеясь, что он послушает.

Марго(12). Май

– Ну, иди сюда, – тихо, дрогнувшим голосом, позвала его Марго. Даже не надеясь, что он послушает. И сделала еще один шаг – очень осторожно.

Волчонок, только что аккуратно вытряхнутый старухой из большого кожаного мешка – в световой круг костра, прямо к ногам Марго, снова заворчал.

– Не торопись, – тихо сказала ей старуха. – если ты хочешь подойти к кому-нибудь близко – так близко, как это возможно, ты должна идти очень медленно. Поняла?

Марго торопливо кивнула, глядя на взъерошенного толстолапого неуклюжего зверька, грозно скалящего белые крапинки молочных зубов. И сделала еще один шаг – маленький. Волчонок зарычал, попятился, мимоходом рявкнул на потянувшееся нему пламя костра, уперся задом в загородку из камней, потерял равновесие, плюхнулся на свой куцый хвостик – и обиженно и недоуменно заскулил, растерянно глядя на приближающуюся Марго.

– Не торопись, – напомнила ей старуха. Марго послушно остановилась.

– Зачем…зачем это все? – неожиданно – для самой себя – спросила она у старухи, продолжая разглядывать волчонка. – Зачем это…так? – она запнулась.

– Видишь ли, девочка, – старухина рука опустилась на ее плечо – не сжала и не погладила, а просто опустилась, и Марго удивилась, почему она такая тяжелая – эта высохшая и худая старухина рука. И почему такой тяжелый и глухой старухин голос. И натужный – как будто каждое слова давалась ей с трудом. – Видишь ли, я скоро умру… Молчи. Молчи и слушай. И не задавай мне больше этот вопрос. Потому что иначе я сама начну думать – зачем – и начну сомневаться… Слушай… Я умру. А те дети, в деревне, которые бросали в тебя камни – помнишь? – они вырастут. И когда-нибудь они снова встретят тебя – на той дороге – или где-нибудь еще. И если ты будешь одна… Я боюсь, что ты будешь одна, девочка, после того, как я умру. Я не хочу оставлять тебя одну. Я хочу, чтобы рядом с тобой был кто-то, кто сможет защитить тебя. Кто-то, кто будет любить тебя так, что будет способен умереть за тебя. Или убить за тебя.

– Волк? – тихо и растеряно спросила Марго, недоверчиво разглядывая маленького неуклюжего волчонка, сонно моргающего от яркого света костра. И, не оборачиваясь, почувствовала, как за ее спиной утвердительно кивнула старуха, по-прежнему не убирая тяжелой руки с ее плеча.

– Звери и люди, – глухо сказала старуха, наклонившись к самому уху девочки: – Звери и люди любят одинаково. Они одинаково умирают и убивают за свою любовь. Они одинаково защищают ее – зубами, когтями и своим телом… Не просто волк. ТВОЙ волк, девочка.

– Почему… – спросила Марго, не отрывая глаз от волчонка – и поймав, наконец, его любопытный взгляд. Его глаза были серыми – нет, скорей, прозрачно-голубыми – цвета и безмятежности неба, и только иногда в этой небесной безмятежности вспыхивали и гасли золотистые тревожные искры. Отражение костра?

– Потому что ты можешь никогда не встретить человека, который будет любить тебя, – оборвала старуха ее незаконченный вопрос, – …любить тебя так. Это очень редко бывает, видишь ли. – И ее рука соскользнула с плеча Марго. Тяжело и устало.

Марго обернулась, когда тишина за ее спиной показалась ей стала невыносимо долгой. Ей не хотелось оборачиваться, потому что она боялась увидеть старуху, только что говорившую этим незнакомым тяжелым, глухим и натужным голосом. Незнакомую старуху – постаревшую и измученную, спокойно и бесцветно говорящую о своей смерти. И старуха оказалась именно такой – постаревшей и измученной. Марго не хотелось больше ничего спрашивать у нее, но она все-таки спросила, потому что ей показалось, что это важно. И, может быть, еще было важно не дать понять старухе, как она напугала Марго – своим видом и своим голосом.

– Так, как мои мама и папа? – спросила она.

– Ну… да, – подумав, согласилась старуха. – Он любил ее. Да. Но.. – Она пожевала губами, задумчиво глядя в блестящие и внимательные глаза девочки, и размышляя, стоит ли договаривать начатую фразу.

"Но это не закончилось ничем хорошим для них обоих», – хотела сказать она, и наверное, это следовало бы сказать, но глаза Марго сияли – как всегда, когда Марго говорила о родителях, которых не помнила, и потому любила так, как любят божество – безупречное и недосягаемое. – Но такое редко бывает, Марго, – повторила старуха вместо этого.

– Раз в жизни? – уточнила Марго, и старухе уж совсем не понравилось, как заблестели ее глаза – с надеждой и воодушевлением, то есть, как раз именно с тем, что следует уничтожать в самом начале. Иначе это может прилепиться репьями ко всей последующей жизни – и потом царапать и ранить – сильно и неоднократно – а может, и смертельно.

– Или никогда, – сурово оборвала старуха. – А вот и луна, – сообщила она, прищурившись в черноту неба, пронзенную ослепительно сияющим диском полной луны.

Разговор утомил ее, и старуха почувствовала, что устала – хотя она еще ничего и не начала делать.

– Стой на месте, – прикрикнула она на Марго, которая собралась было отступить от храбро подобравшегося к самым ее ногам волчонка. – Стой на месте и смотри в луну. Я говорила тебе, что луна – это зеркало.

– Ты говорила … – сердито и испуганно сказала Марго, послушно задирая голову к небу. И с трудом сдерживаясь, чтобы не попятиться – пока волчонок обнюхивал ее голые ноги, щекоча кожу горячим дыханием и по-прежнему свирепо ворча. -..Ты говорила, что диких зверей бесполезно пытаться выдрессировать.

– Что за глупая человеческая привычка – вечно пытаться кого-то выдрессировать? – раздраженно буркнула старуха. – Почему люди всегда пытаются искалечить то, что попадает в их руки? Почему бы просто не позволить всем оставаться такими, какие они есть? Тебе бы понравилось, Марго, если бы кто-то захотел тебя выдрессировать?

– Вот еще, – фыркнула Марго.

– Слушай меня, – сказала старуха. – Я объясню тебе разницу между дрессировкой и любовью. Случается, некоторые путают одно с другим, или пытаются оправдать одно другим – а это еще хуже. Дрессировка – это когда ты пытаешься заставить кого-то быть похожим на тебя, а любовь – это когда ты сам, хотя бы ненадолго, пытаешься стать похожим на того, кого ты любишь – для того, чтобы лучше понять его. Дышать, как он, видеть, как он, чувствовать, как он. Жить, как он. Волк, который любит человека, становится немного человеком, а человек – немного волком. А для того, чтобы уметь становиться кем-то другим, надо для начала понять самого себя… И это, возможно, сложнее всего – разглядеть, понять и принять свое собственное отражение. Для этого и существуют зеркала. Только надо уметь в них смотреть. А теперь, смотри, девочка, смотри, как следует… Нет, не так, – нетерпеливый старухин голос рявкнул прямо в ухо Марго, а костлявый палец подтолкнул ее подбородок.

– Не на луну – а в луну, девочка. Понимаешь, в чем разница, а? Смотри, до тех пор, пока ты не увидишь там своего отражения. Настоящего отражения. Девочку…или волка… или что-то еще … Смотри…

Луна

…Она смотрела, и горьковатая улыбка навсегда примерзла к ее бледному лицу. Она смотрела, и рассеянно гладила прозрачными пальцами обращенные к ней лица, оставляя на них сияющие отпечатки. Она смотрела так давно, что, если бы она была живой, то уже должна была окаменеть насмерть от слез, горя, безумия в обращаемых к ней бессонных глазах. Если бы она была мертвой, она должна была бы ожить – от всего этого. Возможно, это и происходило с ней – время от времени.

Как бы то ни было, их лица так давно отражались в ее лице, а их глаза так давно пытались найти в ее взгляде… Что?… Надежду, утешение, ответ? … Так давно, что со временем, она, кажется, научилась понимать их.. Немного. Возможно, иногда она даже становилась похожей на них. Или они – те, кто смотрел на нее, иногда видели ее такой – похожей на лицо …

… Похожей на лицо – бледной мраморной богини, слабо светящееся в сумерках неосвещенной лестницы. “Когда-нибудь я вырасту и буду, как ты, ” – шепотом обещала Марго богине, осторожно трогая тонкие пальчики ее стройных и сильных белых ног, и набираясь мужества под снисходительной улыбкой каменных насмешливо изогнутых губ. Богиня шла вперед, выпрямив спину и гордо откинув голову, и складки короткой туники, окаменевшей при сильном порыве невидимого ветра, обнимали ее сильные бедра. И на ее лице никогда не могло быть сомнения, усталости или страха. “Когда-нибудь я вырасту и буду, как ты…”