Попрощайся за нас: протоколы молчания

– Нет. Предатель – это тот, кто предаёт доверие людей. Я же, как выясняется, просто увольняюсь.

Он повернулся и направился к выходу.

– Хоук! – крикнул ему вслед Штерн, его голос сорвался на фальцет. – Если ты выйдешь за эту дверь, обратной дороги не будет!

Матео остановился у самой двери, не оборачиваясь.

– Это точно, – сказал он тихо.

Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. В коридоре он остановился, прислонился лбом к прохладной стене и закрыл глаза. Не было ни страха, ни сожалений. Была лишь оглушительная, звенящая пустота в которой рождалась свобода. Страшная, тотальная свобода говорить всё, что он думает.

Дверь в его кабинет была приоткрыта. Матео постоял секунду на пороге, вдыхая знакомый запах – кофе, бумаг, слабый, едва уловимый запах авиационного керосина, въевшийся в кожу за годы работы. Его крепость. Он вошел. В кабинете было пусто. Тишина. Его взгляд скользнул по заставленному бумагами столу, задержался на стене, испещренной схемами, и наконец упал на полку. Его «птички». Модели самолетов. Не сувениры. Каждая – память о расследовании, урок, застывший в пластике. В дверях возникла тень. Это был Эрик, бывший авиамеханик, широкий в плечах, в своей неизменной практичной куртке. Он молча смотрел на Матео, сдвинув брови.

– Слышал, шеф, – прозвучал его низкий, хриплый голос. – Это правда?

Прежде чем Матео ответил, в проеме появились двое других. Эксперт-баллистик Ларс, в своем безупречно выглаженном костюме, его поза была такой же прямой и точной, как его расчеты. И криминалист Томас, в простой темной водолазке, его внимательный взгляд за очками казался ещё более пристальным в полумраке кабинета. Они стояли молча – три столпа, на которых держалась его команда.

– Пришел за одним, – тихо сказал Матео, ломая тягостную паузу. Он подошел к полке и взял свою самую старую модель – «Fokker F-28 Fellowship». Пластик был гладким от тысяч прикосновений.

– Неверное решение, – констатировал Ларс, его голос был сухим и ровным, но в нем прозвучала не критика, а констатация ошибки в системе. – Твоя эффективность здесь была максимальной.

Эрик мрачно хмыкнул, засунув руки в карманы.

– Чернильные крысы… Им бы хоть раз в ангаре побывать, гайки покрутить.

Томас не говорил ничего. Он изучал Матео, его взгляд скользил по лицу, будто считывая невысказанное. Он видел не слабость, а решимость, и в этом был какой-то странный, молчаливый покой.

Матео сунул модель «Fokker F-28 Fellowship» в карман пальто. Больше ему ничего не было нужно.

– Я ухожу не от авиации, – его голос обрел стальную опору. – Я ухожу на другую линию фронта,чтобы правда, которую мы добывали вместе, не пропала.

Эрик молча кивнул, его квадратная челюсть напряглась. Ларс поправил манжет рубашки, его жесткое лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Томас медленно, почти незаметно, кивнул – жест понимания, который значил больше, чем любые слова.

– Не подведи, – только и сказал Эрик, и в этих двух словах был весь их общий долг.

– Постараюсь, – так же просто ответил Матео.

Он вышел, не оглядываясь по длинному, пустому коридору, и ему казалось, что он слышит, как за его спиной навсегда захлопывается дверь в целую жизнь. Спускаясь по лестнице, Матео нащупал в кармане гладкий пластик фюзеляжа. Это был его талисман, напоминание о том, ради чего всё это затевалось и ради чего ему предстояло теперь сжечь дотла всё, что у него было.

Новый дом

Машина, забравшая их, была неброской, с мощным двигателем и молчаливым водителем. Матео и Маркус ехали молча, глядя в разные окна. Их доставили в безопасный дом – современную, анонимную квартиру с системой видеонаблюдения. Пахло свежим ремонтом и стерильностью, как в гостиничном номере, где никто не живет по-настоящему. Пока Матео осматривался, Маркус, не дожидаясь приглашения, прошелся по комнатам, проверяя замки и углы обзора из окон. Он поставил свой потертый кейс на кухонный стол и достал оттуда тщательно ухоженный пистолет.

– Не смотри так, – проворчал он, уловив взгляд Матео. – Я старый пёс, но зубы еще целы. Пока я здесь, никто к тебе не подкрадется.

Он устроился в кресле с лучшим обзором, и его присутствие сразу сделало безликое помещение крепостью. Двум бывшим мундирам, оказавшимся в одной окопной ячейке, не нужны были лишние слова. Вечером того же дня по всем главным новостным каналам прошел анонс. Лев Брандт, чье имя было синонимом бесстрашия и скандальных разоблачений, лично объявил об эксклюзивном интервью.

«Завтра в 20:00… бывший старший следователь НКБТ Матео Хоук… То, что от вас скрывали о гибели рейса AG-815. Правда, за которую его уничтожали».

Кадры были подобраны виртуозно: старая фотография Матео в форме с уверенным взглядом, снятая месяцы назад; обрывки архивных видео с места катастрофы – обгоревшие обломки на фоне мрачного неба, спасатели, отворачивающиеся от камер; и крупно – суровое, знакомое многим лицо Брандта. Это был не просто анонс, а сенсация.

Айрин видела сюжет у себя в лаборатории, на маленьком экране, встроенном в панель с оборудованием. Она замерла, сжимая в руке ручку. Сердце ушло в пятки. Увидеть его лицо после дней тишины было и облегчением, и новым ударом. Он казался таким далеким, почти иконой, которую готовили к закланию. И на одном из кадров, в толпе репортеров у здания Комитета, она мельком увидела другое знакомое лицо – Маркуса. Он стоял в стороне, его пронзительный взгляд был устремлен куда-то поверх голов, телохранитель по призванию. Значит, он был с ним. Значит, Матео в безопасности. Сжавшийся внутри комок тревоги чуть ослаб.

Она выключила звук и отвернулась от экрана. Ей нужно было работать. И работа шла – как никогда. Тишина в её голове оказалась плодородной почвой. Данные по «Атласу синестезии», которые раньше были лишь сухими цифрами, теперь складывались в узоры невероятной красоты. Она обнаружила корреляцию, которую до неё никто не видел, – связь между определенным типом нейронной активности и способностью к синестетическому предсказанию. Это было не просто предсказуемо. Это было гениально. Она перепроверяла расчеты снова и снова, не веря своим глазам. Результаты не менялись. Перед ней лежала не просто успешно выполненная работа. Лежало открытие, которое могло перевернуть её область. Восторг, чистый и оглушительный, пенился у неё внутри, как шампанское. Она хотела обернуться, чтобы встретиться с чьим-то взглядом, поделиться этим триумфом, увидеть в чьих-то глазах отражение своего потрясения.

И тут её настигло одиночество.

Оно врезалось в нее с такой силой, что она физически почувствовала боль в груди. Ей не с кем было это разделить. Ларсен? Он бы лишь скривился в завистливой ухмылке. Свенсон? Он увидел бы лишь новые гранты, а не красоту открытия. Единственный человек, который понял бы, готовился к интервью, которое могло стать точкой невозврата в его жизни. Тот, кто видел не просто ученого, а женщину с разбитым, но уникальным внутренним миром.

Ошеломляющая разница между этими двумя полюсами – ликующим триумфом разума и леденящей пустотой в душе – парализовала её. Она сидела в своей залитой светом лаборатории, держа в руках ключ к одной из тайн человеческого сознания, и чувствовала себя самой одинокой женщиной на планете. Айрин положила голову на холодную поверхность стола. Слёз не было, только оглушительная тишина, ставшая вдруг невыносимой. Он подарил ей спасение.

Дом погрузился в ночную тишину. Матео стоял у окна, глядя на усыпанное огнями спящее чужое предместье. Завтра его жизнь разделится на «до» и «после». И «после» было пугающей пустотой. Он дал обещание стать голосом. Не только для призраков рейса AG-815, но и для Айрин. Мысль о ней обожгла его с новой силой. Справилась ли она? Наступила ли та тишина, которую он ей пообещал…? Или голоса, лишенные своей главной цели – правды, – стали терзать её с удвоенной силой?

Ему до боли хотелось узнать, как у неё дела. Взять телефон, услышать её голос, убедиться, что в её мире наконец-то наступил покой. Но он сжал кулаки в карманах. Нельзя. Любой звонок, любая цифровая ниточка, ведущая к ней, могла стать приговором. Он мог лишь надеяться.

– Не спится, герой? – раздался из темноты спокойный голос Маркуса.

Матео не обернулся.

– Представляешь, Маркус… Я провел сотни допросов, выступал перед комиссиями, участвовал в разборах с родственниками. А сейчас… сейчас я волнуюсь, как курсант перед первым самостоятельным вылетом.

– Это потому, что раньше ты отвечал за выводы, а завтра, будешь отвечать за правду, – философски заметил Маркус, подходя к окну. Он стоял рядом и его плечо почти касалось плеча Матео. – Разница, знаешь ли, колоссальная.

– Я дал ей слово, Маркус, – тихо признался Матео, наконец поворачиваясь к другу. Его лицо в лунном свете выглядело изможденным. – Я сказал, что голоса замолчат. А если нет? Если я всё сделал зря? Если она там одна, и ей так же плохо, как и раньше? Хуже?

Маркус тяжело вздохнул. Он посмотрел на Матео не как на отчаявшегося человека, а как на сына.

– Слушай меня, – сказал он, и его хриплый голос приобрел несвойственную ему мягкость. – Ты пошел на всё, чтобы дать ей шанс. Большинство на твоем месте сбежали бы, прикрывшись долгом или инструкцией. А ты – нет. Ты настоящий. Отчаянный, благородный и, чёрт побери, немного безумный. Но именно такими и должны быть люди, которые меняют мир к лучшему.

Он положил руку на плечо Матео, крепко, по-дружески сжал.

– И поверь мне на слово, с ней всё хорошо. Она сильная. Сильнее, чем сама думает. И твое обещание… оно уже сработало. Я это знаю. Так что не терзай себя. Завтра ты сделаешь то, что должен. А она… она будет гордиться тобой.

Эти простые, бесхитростные слова подействовали на Матео лучше любого успокоительного. В них не было пустых обещаний, лишь простая, как гранит, вера друга. Матео кивнул, и часть тяжести с его плеч будто ушла. Он снова посмотрел на город.

– Спасибо, Маркус.

– Не за что, герой. Теперь иди спать. Завтра тебе предстоит работа, а я пока посторожу твой сон.

Матео ушел в спальню, а Маркус остался у окна, на своем посту. И его самая важная миссия этой ночью – не отражение внешней угрозы, а охрана душевного покоя человека, который завтра бросит вызов всей системе.

Телецентр Старограда.

Первым из машины вышел Маркус. В своей, потрепанной кожаной куртке, с бесстрастным, сканирующим взглядом, он выглядел как живое предупреждение. Он коротко кивнул охране, оценив расстановку сил, и только затем пропустил Матео. И вот тогда все его увидели. И Айрин, сидевшая у экрана в своей гостиной, замерла. Это был не тот Матео, которого она знала. На нем был строгий, но простой темный костюм. Ни галстука с гербом Комитета, ни намека на форму. И главное – на его глазах были тёмные, почти зеркальные солнцезащитные очки, скрывающие взгляд. Они отрезали его от суеты, создавали невидимый барьер между ним и осаждавшей его толпой.

Он шёл, не опуская головы, под вспышки камер и крики репортеров, и его лицо со скрытыми глазами было невозмутимым, как гранитная глыба. Он выглядел не как оправдывающийся чиновник, а как свидетель, прибывший для дачи самых важных в жизни показаний. Он снял очки только когда сел в кресло напротив Брандта. И тогда камера крупно поймала его взгляд. Не было в нём ни страха, ни вызова, лишь абсолютная ясность.

– Матео Хоук, до недавнего времени – старший следователь Национального бюро по безопасности полетов. – Спокойно и буднично начал интервью Брандт, – Вы руководили расследованием катастрофы рейса AG-815. Почему мы слышим эту правду от вас сейчас, а не из официального заключения?

Матео посмотрел прямо в камеру:

– Потому что официального заключения, которое я подписал, не существует. Моя подпись стояла под отчётом, в котором была установлена истинная причина катастрофы. Отчётом, который был уничтожен. На мне была форма учреждения, которое приказало мне молчать. Но я не могу молчать, когда знаю правду.

– Вы говорите, что вашу правду уничтожили. Где доказательства, что она вообще существовала? Может, вы просто мстите за своё отстранение и уход из Комитета? – Начал Брандт провокацию.

– Доказательства – это не только бумага. Это – логика. Физика. И профессиональная честь, – голос Матео звучал твердо и беззлобно, – Я годами изучал обломки, я знаю, как ведет себя металл в момент катастрофы. Я смотрел на эти фрагменты фюзеляжа, и я… я буквально видел, что произошло. Я видел угол. Не тот, что указан в том фальшивом заключении. Я видел траекторию. Не ту, что нам навязали. Мой отчет, тот самый, был основан на этом. На опыте, доведенном до автоматизма. До… озарения.

Брандт передает на планшете фотографию:

– Вот координаты, которые, как вы утверждаете, были в вашем отчете. И координаты из официального, того самого, заключения. Они различны. Почему мы должны верить вам, а не им?

– Потому что я там был. Я стоял на том самом месте, видел картину разрушения, и она та, которая не совпадала с удобной ложью. Официальные координаты… они отводят внимание. Сам разрушенный самолет говорил со мной, без слов, своим положением, своими повреждениями. Он буквально говорил о правде, которую я зафиксировал.

Матео говорил абсолютно убедительно. В его голосе не было истерики, лишь холодная, стальная уверенность эксперта, который знает свое дело лучше всех. Его скрытое за очками появление в самом начале лишь усилило впечатление: это был человек, который видит больше других и теперь решил обнародовать свое знание, невзирая на последствия.

– Господин Хоук, – голос журналиста стал тише, но от этого зазвучал ещё весомее, – Вы говорите о своем отчёте как об истине, но система утверждает, что вы оперировали лишь домыслами. У вас есть что-то, что заставит замолчать любых скептиков?

Наступила пауза. Матео медленно достал из внутреннего кармана пиджака маленькую флешку. Он положил её на стол между ними. Этот простой пластиковый предмет в эту секунду казался тяжелее свинца.

– Это полная расшифровка речевого самописца. Не та, что легла в официальное заключение. – Матео опять посмотрел прямо в камеру и в его глазах отобразился не триумф, а трагическая тяжесть, – в официальной версии нет ни слова о «странной дымке». Нет никакого «инверсионного следа». Там есть только обрывок. Но здесь есть всё. Послушайте.

Брандт взял флешку, повернулся к камере, и его лицо стало суровым.

– Мы провели техническую экспертизу представленной записи, – его голос был стальным, – запись подлинная.

Он кивнул оператору и в студии воцарилась абсолютная тишина. И затем из динамиков раздались звуки – ровный гул двигателей, привычный для пассажирского лайнера. Голоса экипажа спокойны, почти монотонны.

ВТОРОЙ ПИЛОТ: Староград-Контроль, добрый вечер, AG-815, эшелон 350, машина чисто.

ДИСПЕТЧЕР: AG-815, добрый вечер, набирайте эшелон 380 из-за встречного трафика.

КОМАНДИР: Понял, набираем три-восемь-ноль. AG-815.

Наступила тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием. Затем, голос командира, негромкий и задумчивый, нарушает рутину.

КОМАНДИР: Смотри… какая странная дымка на горизонте.

ВТОРОЙ ПИЛОТ (лениво): Да… похоже на инверсионный след. Только очень низко.

Проходит еще несколько секунд. Только ровный гул, а затем резкий, нарастающий металлический скрежет и сквозь этот чудовищный звук. За долю секунды до того, как запись обрывается навсегда, прорывается голос командира, сдавленный, полный не столько страха, сколько абсолютного, всесокрушающего шока.

КОМАНДИР: Что э…

Щелчок. Абсолютная, оглушительная тишина, повисающая в студии.

Этих слов – «странная дымка», «инверсионный след», этого оборванного крика «Что э…» – было достаточно. В них была вся история и весь ужас.

Брандт медленно выдохнул. Он посмотрел в камеру, и его следующая фраза прозвучала, как эпитафия.

– «…техническая неисправность». Вот что нам сказали. А они… они видели нечто, чего не могли понять. И этот скрежет… он не оставляет сомнений. Это был не отказ. Это было уничтожение.

Айрин смотрела на Матео, такого далёкого и такого близкого ей, и слезы текли по её лицу беззвучно. Он не просто передавал информацию, а брал её боль, её дар, её правду – и пропускал через себя, превращая в неопровержимую аргументацию. Он стал мостом между её миром и реальным. И в этот момент она поняла, что её голоса замолчали не потому, что получили правду, а потому, что нашелся человек, который стал для них таким голосом, что в её посредничестве больше не было нужды. Он сделал это, как следователь, исполняющий свой высший долг.

Глава 10 Карьера

Свет софитов погас не спеша, будто нехотя расставаясь со своими главными героями. Он потух волной, оставив после себя не просто темноту, а звонкую, оглушительную тишину. Она была плотной, почти осязаемой, и в ней плавали разноцветные пятна – следы, выжженные на сетчатке ярким светом. Воздух в студии был пропахшим остывшим металлом осветительных приборов и адреналином – едким, сладковатым запахом публичной казни, которую он только что совершил над собственной прежней жизнью.

Матео сидел, не двигаясь, впав в кресло, которое вдруг стало казаться ему чужим и неудобным. Его ладони, лежавшие на столе, были холодными и влажными. Только сейчас, когда красная точка на корпусе камеры напротив погасла, тело позволило себе то, что было недопустимо перед объективом. Дрожь, которую он сдерживал все эти долгие, тягучие минуты, вырвалась наружу мелкой, предательской рябью по мышцам предплечий и спины. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Это была не дрожь страха, а реакция организма на колоссальное нервное напряжение, на выброс в кровь всего, что копилось неделями –