Попрощайся за нас: протоколы молчания

Айрин застыла, не веря своим ушам. Это наглая, циничная ложь...

И тут же, прямо у нее за спиной, прозвучал голос. Тихий, отчаянный, но абсолютно четкий. Не гул «хора», а единственный, пронзительный голос:

«Найди Хоука. Найди его…»

Холодок страха пробежал по её коже. Они не просто солгали. Они разбудили тех, кто думал, что обрёл покой. И её единственный союзник, единственный, кто знал правду, исчез. Слова диктора повисли в воздухе, а затем в сознании Айрин раздался взрыв. Не шок, не растерянность — чистая, беспощадная ярость.

«Разгерметизация. Техническая неисправность».

Матео. Он был старшим следователем. Его подпись стояла на отчете. Это он всё возглавлял. Это он позволил этому случиться. Гнев пылал в ней, жгучий и горький. Она подарила ему правду на блюдечке с голубой каемочкой! Координаты «Фоккера», угол в 37 градусов, состав сплава! Она вручила ему ключи ко всем замкам, доверила тайны, которые разъедали её изнутри. А он... он что, просто взял и переписал их?

«Чертовы следователи! Все они одинаковы! Система, шестеренки в механизме! Зачем я вообще ему поверила?»

Мысль о том, что он использовал её дар, чтобы быстрее и «аккуратнее» похоронить правду, была невыносима. Она чувствовала себя одураченной. Ей стало жаль, что она открыла ему его самую большую тайну — «Фоккера». Она осквернила память тех людей, доверив её тому, кто их предал. Но затем, сквозь этот шквал ярости, пробилась холодная, аналитическая часть ее натуры. Ученого. Профайлера, который читала людей куда лучше, чем учебники. Она закрыла глаза, вспомнив их вечер. Не данные, не цифры — его. Усталое, изможденное лицо. Боль в его глазах, когда он слушал её рассказ о пропавшем бесследно самолете. Рука Хоука, накрывающая её ладонь. Его голос, тихий и твёрдый:«Я проверю. Я найду их.»

Это не было игрой. Она видела облегчение на его лице, когда она дала ему ответ на его личную боль. Она видела в нём того же одержимого правдой человека, что и она сама. Он был с ней откровенен. По-настоящему.

«Как?.. — заструилась ядовитая струйка сомнения. — Как человек, который так смотрел, мог так поступить?»

Логичная цепочка рушилась, не находя опоры. Либо он — гениальный актёр, сыгравший её с неправдоподобной искренностью. Либо... случилось что-то ещё. Что-то, что заставило его подписать эту ложь. И этот внутренний разлад — между жгучим чувством предательства и холодной уверенностью в его искренности — терзал Айрин сильнее любого «хора».

Она смотрела на экран телевизора, но видела его лицо. И не знала, что ей думать. Ненавидеть его за предательство или бояться за него, потому что с ним что-то случилось. И от этой неизвестности становилось ещё страшнее. Ярость, обида и сомнения бушевали в Айрин, не находя выхода. Сидеть сложа руки было невозможно. Пальцы сами потянулись к телефону. Она нашла его номер — не служебный, а тот, что он дал ей лично, с наставлением «звони, если что». Сейчас это «что» было больше, чем просто «что». Она набрала номер, прислушиваясь к гудкам. Сердце бешено колотилось. Что она скажет ему? Будет кричать? Спрашивать? Обвинять?

Трубку взяли на третьем гудке.

— Добрый вечер, — раздался спокойный, немного хриплый мужской голос. Это был не Матео. — Меня зовут Маркус. Мы с вами виделись в Комитете. Я друг следователя Хоука.

Айрин на мгновение растерялась, её приготовленная речь рассыпалась.

— Маркус… — она вспомнила его — усталые, проницательные глаза человека, который наблюдал за их первой встречей. — Я… я Айрин Орс. Мне нужен Матео.

— Его сейчас нет в городе, — ответил Маркус, и в его голосе не было ни удивления, ни нежелания говорить. Была та же усталая готовность, что и тогда. — Вернется через две недели. Командировка.

Две недели. Вечность.

— А что… — голос Айрин дрогнул, сдавленный возмущением и тревогой. — Что это было сейчас по новостям? Они закрыли дело! Они сказали какую-то чушь про разгерметизацию! Это… это ведь ложь!

На другом конце провода наступила короткая пауза. Она слышала, как Маркус тяжело вздыхает.

— Да, — его ответ был простым и оглушающе откровенным.

— Но как?! — вырвалось у Айрин, и она уже не могла сдержать эмоций. — Он же… он всё знал! У него были все данные! Он мне… он обещал!

— Он и написал правду, — голос Маркуса стал тише, будто он опасался подслушивания даже здесь, в квартире Матео. — Полный, идеальный отчет. А вечером уже летел разбираться с аварийной посадкой кукурузника в Гроссбурге. Его отстранили. Отчет уничтожили, а его — сослали.

Айрин замерла, прижав телефон к уху. Гнев, который кипел в ней, вдруг уступил место леденящему душу пониманию. Его убрали, заткнули рот, запрятали подальше, чтобы не мешал удобной версии правды.

— Так он… он ни при чём? — тихо прошептала она.

— Он — единственный, кто при чём, — поправил ее Маркус. — Он сделал то, что должен был. И получил за это по полной программе. Сейчас он вне игры. И, если хотите моего совета, доктор… вам бы тоже стоило на время залечь на дно.

Но Айрин уже не слушала. Чувство вины за свои подозрения и яростное, праведное возмущение за него, за них обоих, затмило всё остальное.

«Найди Хоука», — прошептал голос.

Теперь она понимала. Найти его значило не просто услышать объяснения. Найти его значило продолжить их общее дело. Пока он в изгнании, кто-то должен быть голосом правды. И этот кто-то была она.

Тишина в квартире после разговора с Маркусом была оглушительной. Словно кто-то выключил звук во всем мире, оставив лишь нарастающий гул в собственных ушах. Айрин стояла посреди гостиной, сжимая в руке телефон, на экране которого все еще горело имя «Матео Хоук».

Негатив, пылавший в ней минуту назад, вдруг осел тяжёлым, холодным комом на дне желудка. Она медленно опустилась на диван, уставившись в тёмный экран телевизора, который только что изрыгнул ту самую, удобную для всех «версию». Перед глазами встало его лицо — усталое, с резкими тенями под глазами, но с тем самым стальным стержнем внутри, который она узнала с первой встречи. Он смотрел на неё и говорил: «Я проверю. Я найду их».

Он нашел. И за это его вышвырнули.

«Найди Хоука», — снова прошептал тот самый голос, но теперь он звучал не как просьба, а как приказ. Как единственно возможный путь.

Найти его? Это значило стать его голосом, его руками, пока он был в изгнании.

Тихое, методичное безумие овладело ею в ту ночь. Она не сомкнула глаз. Свет от монитора выхватывал из темноты её бледное, сосредоточенное лицо. Айрин отыскала в социальных сетях группы — тихие, полные боли цифровые кладбища, где люди с разбитыми сердцами пытались найти опору в общем горе.«Памяти рейса AG-815», «Мы верим в правду», «Почему они не вернулись?».

Она читала их истории. Мать, потерявшая единственную дочь. Муж, оставшийся с двумя маленькими детьми. Пожилые родители, так и не дождавшиеся сына. Каждое слово было еще одним шрамом на её истерзанной психике, еще одним голосом, вливающимся в тот самый «хор». Но теперь она не пыталась его заглушить. Она слушала. Впитывала. И её собственная боль, её ярость и чувство беспомощности растворялись в их коллективном страдании, превращаясь во что-то большее — в холодную, безжалостную решимость.

Она создала анонимный профиль.«Свидетель». И начала писать. Осторожно, без лишних деталей, но с железной уверенностью.

«Официальная версия — ложь. Расследование было сфальсифицировано. Те, кто искал правду, устранены. Нас много, и вместе мы можем заставить их ответить. Они надеются, что мы смиримся. Не дадим им этой возможности».

Ответы приходили медленно, недоверчивые, полные страха. Но они приходили. И с каждым новым сообщением, с каждой новой историей Айрин чувствовала, как её одиночество отступает, сменяясь чувством чудовищной, невыносимой ответственности. Она стала нервным узлом, центром паутины, которую плела из горя и надежды.

Рабочие дни в Институте превратились в изощрённую пытку. Её лаборатория, еще недавно бывшая убежищем, теперь стала полем боя. Она сидела над безупречными схемами «Атласа синестезии», а в голове строились совсем другие схемы — планы рассылки писем, координации действий, формулировки официальных запросов для родственников. Айрин стала рассеянной. Вздрагивала при звуке уведомления на телефоне, который всегда лежал экраном вниз. Засиживалась допоздна, но не над отчетами, а над своей тайной войной. Блеск в её глазах, который Ларсен с такой ненавистью наблюдал всего неделю назад, сменился лихорадочным, подозрительным блеском человека, живущего на грани срыва.

Он наблюдал. Сначала с простым любопытством, затем с растущим подозрением и, наконец, с ледяным удовлетворением. Он видел, как её пальцы лихорадочно печатают сообщения, когда она думает, что никто не видит. Как она торопливо закрывает вкладку браузера, заслышав его шаги. Как её научная продуктивность, ещё недавно опережавшая все графики, вдруг замерла на месте.

Его момент настал. Подойдя к её столу с толстой папкой данных по «Атласу», он сделал вид, что случайно заглянул на монитор. Айрин вздрогнула и резко щелкнула мышью, свернув окно.

Ларсен сладко улыбнулся, положив папку ей на стол.

— Что-то вы, доктор Орс, в последнее время больше похожи на правозащитника, чем на нейрофизиолога, — произнес он мягким, ядовитым тоном. — Все эти тайные переговоры, спешка… Уж не собираетесь ли спасать мир вместо того, чтобы его изучать?

Он сделал паузу, давая словам впитаться, и добавил, глядя прямо в её напряженное лицо:

— Или у вас появилось новое… хобби? Такое, которое наш уважаемый профессор Свенсон вряд ли одобрит? Вам бы быть осторожнее. Научная карьера — хрупкая штука. Можно, знаете ли, споткнуться о собственную… чрезмерную вовлечённость.

Он развернулся и ушёл, оставив Айрин с бешено колотящимся сердцем и комом страха в горле. Её «хобби» — эта миссия, ради которой она готова была сгореть, — медленно, но верно начинало её губить. Оно отнимало карьеру, покой, последние силы. Но остановиться она уже не могла. Потому что в тишине, наступавшей в редкие моменты передышки, она слышала их. Всех.

Гроссбург

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая в золото унылое поле и ангар. Воздух пах пылью, авиационным топливом и скошенной травой — простыми, земными запахами, так не похожими на едкий смрад горящего керосина и расплавленного пластика, въевшийся в его память. Матео сидел на скрипучем стуле в кабинете начальника аэродрома, уставившись в экран ноутбука. Курсор мигал на белом листе, заставляя его снова и снова перечитывать последнюю фразу:

«…по словам авиамеханика Андерса, нештатная ситуация возникла вследствие отказа датчика давления в топливной системе, что привело к некорректным показаниям на приборной панели и решению командира воздушного судна на аварийную посадку…»

Скука. Унылая, беспросветная, разъедающая скука. Он писал отчет о происшествии, которое можно было описать тремя предложениями. Никто не погиб. Никто не пострадал. Самолет почти цел. Местные пилоты - герои, мастерски посадившие машину. Все довольны. Кроме него.

Его пальцы на автомате потянулись к карману, где всегда лежал его личный телефон, — жестокий рефлекс, выработанный годами. Но карман был пуст. Он замер, и горькая усмешка исказила его губы. Он же сам оставил его дома, у Маркуса. Потому что знал — не удержится. Наберет её номер. Слово, которое он не должен был произносить вслух. А служебный… Он бросил взгляд на казённый аппарат, лежащий на столе. Полная изоляция. Информационный вакуум. Он был отрезан от всего, что имело для него значение. От своего дела. От своей команды. От неё.

Матео откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и увидел Айрин. Не испуганная, не напряжённая, а улыбающаяся. В полумраке ресторана, при свете свечи. Как она смотрела на него, когда он рассказывал что-то незначительное. В её глазах тогда было не только понимание их общей тайны, но и простая, человеческая теплота. Он представил, что она делает сейчас, наверное, погружена в свои формулы и графики, в свой «Атлас синестезии», свой чистый, упорядоченный мир.