Хроники мистической полуночи

Хроники мистической полуночи

Тень на одну ночь

1. Разрыв

Снег в Петербурге не падал – он просто атаковал. Колючая ледяная крупа била в лицо, забивалась за воротник и превращала Невский проспект в размытую акварель серых и желтых пятен.

Я поправил очки, которые тут же снова запотели, и плотнее закутался в шарф. Было двадцать два ноль-ноль. Самая длинная ночь в году уже вступила в свои права, проглотив город еще в середине дня.

– И-и-извините, – пробормотал я, когда кто-то толкнул меня плечом у входа в метро.

Человек даже не обернулся. Конечно. Кто будет оборачиваться на Эммануила? Я был частью городского пейзажа, чем-то вроде тумбы для афиш или урны. Полезным, незаметным, вечно виноватым.

В кармане завибрировал телефон. Рабочий чат.

"Эммануил, ты перепроверил отчет по "Веге"? Утром он должен быть у меня на столе. И не забудь, что это была моя инициатива по оптимизации, так и запиши в резюме".

Сообщение от Виктора Петровича, начальника отдела. Того самого, который месяц назад получил премию за мою идею автоматизации проводок, хлопнул меня по плечу и сказал: "Учись, Эмик, как дела делаются".

Я хотел написать: "Я все сделал, Виктор Петрович, и это была моя идея".

Вместо этого я набрал: "Д-да, конечно. Все будет готово". Стер лишнее "Д-да" – привычка заикаться переползла даже в текстовые сообщения – и нажал "Отправить".

Ноги сами несли меня прочь от метро, к каналу Грибоедова. Домой не хотелось. Дома ждали пустой холодильник и мысли об Аглае.

Аглая… Я вспомнил, как она сегодня смеялась в буфете. Она рассказывала что-то, активно жестикулируя, ее рыжие кудри подпрыгивали, а я стоял с подносом, как истукан, и не мог выдавить ни слова.

– Осторожнее, Эммануил, а то компот прольешь на свои отчеты! – крикнула она тогда. И все засмеялись. И она тоже. Не зло, нет. Просто я был смешным.

Я остановился под фонарем на набережной, где желтый свет рассекал вихри снежинок. Глянул вниз на асфальт.

Моя тень вытянулась на снегу, длинная, изломанная, дрожащая от света. Я поднял руку, чтобы поправить шапку.

Тень осталась неподвижной.

Я моргнул. Протер очки.

Поднял руку снова. Помахал.

Тень на снегу стояла, сунув руки в карманы (которых у нее быть не могло), и, кажется, разглядывала меня.

– Н-не может быть, – прошептал я. – Я, наверное, п-переутомился.

– Ты не переутомился, Эмик. Ты просто задолбался, – раздался голос.

Он звучал странно, будто я говорил сам, но записанным на диктофон – ниже, увереннее, без тени дрожи.

Я оглянулся, но никого не увидел. Улица была пуста, лишь ветер завывал в подворотнях.

Снова посмотрев вниз, я заметил, что тень сделала шаг. Не я шагнул, а она. Она отделилась от моих ботинок, словно кто-то отрезал ее невидимыми ножницами, и скользнула в сторону на чистый участок снега.

Там черный силуэт начал обретать объем. Сначала он был плоским, как клякса, но через мгновение передо мной стояла точная копия меня. Этот "я" не горбился, он стоял прямо, расправив плечи, и на его лице играла такая нахальная улыбка, на которую я бы не решился даже после бутылки коньяка.

– Ну здравствуй, Хозяин, – Тень подмигнула. – Долгая ночка намечается, а?

– Т-ты кто? – я попятился, упираясь спиной в ледяной гранит парапета.

– Я – это ты. Только без твоих "извините", "простите", "можно я тут постою в уголочке", – Тень потянулась, хрустнув суставами. – Слушай, как же хорошо размяться! Ты меня совсем засидел в этом офисном кресле. У меня спина затекла быть твоим горбом.

– Это г-галлюцинация, – я зажмурился. – Сейчас я открою глаза, и…

– И ничего не изменится, – весело перебила Тень. – Сегодня самая длинная ночь, Эмик. Границы истончились. Мы получили вольную.

Двойник подошел ко мне вплотную. От него не пахло ничем – ни холодом, ни теплом, только странным ощущением электричества, от которого волосы на руках вставали дыбом. Он поправил мой шарф – не заботливо, а по-хозяйски дернув его.

– План такой, – заявил он. – Я иду гулять. У меня есть список дел, которые ты, тряпка, откладывал годами. А ты… ну, ты можешь пойти домой и спать. Правда, есть нюанс.

– К-какой нюанс?

– Если до рассвета мы не соединимся обратно, ты исчезнешь. Совсем. Пуф! – он картинно растопырил пальцы. – Станешь просто воспоминанием. А я останусь. Буду жить твоей жизнью, только делать это буду КЛАССНО!

Я почувствовал, как внутри все холодеет. Не от мороза.

– В с-смысле исчезну?

– В прямом. Кстати, какой код от домофона?

Я открыл рот, чтобы ответить… и закрыл. Цифры крутились в голове – три, восемь… или пять? Я помнил, как выглядят кнопки, но последовательность рассыпалась, как песок.

– Вот видишь, – хмыкнула Тень. – Процесс пошел. Память – это первое, что уходит. Ладно, бывай! Аглая, кажется, сегодня собиралась в "Синюю Птицу" с коллегами? Давно хотел пригласить ее на танго.

Он развернулся и пружинистой походкой направился к входу в метро.

– С-стой! – крикнул я. – Не смей к ней п-подходить!

– Догоняй, – бросил он через плечо и рассмеялся.

Я побежал. Ноги скользили по льду, сердце колотилось где-то в горле. Я должен его остановить. Он же все испортит! Он же… он же сделает то, что я хотел сделать три года.

У турникетов метро он перепрыгнул через ограждение, не прикладывая карты.

– Эй! – крикнула дежурная. – Молодой человек!

– За меня заплатит вон тот красавчик! – Тень указала на меня пальцем и послала дежурной воздушный поцелуй.

Я подбежал, задыхаясь, дрожащими руками приложил проездной.

– И-извините, это мой… брат. Он…

– Хулиганы! – рявкнула женщина.

Я влетел на эскалатор. Внизу, в сияющей трубе подземки, моя Тень уже бежала по ступеням вниз, перепрыгивая через две. Я чувствовал, как с каждой секундой становлюсь легче. Не физически. Ментально. Как будто кто-то стирает ластиком мою биографию.

Как звали мою первую учительницу? Пустота.

Какой у меня любимый цвет? Серый? Нет, был другой…

Я должен поймать его!

2. Чужое лицо в зеркале вагона

Я влетел в вагон в последнюю секунду, когда двери уже с шипением сжимали воздух за моей спиной. Сердце колотилось так, что отдавало в висках глухой болью.

Он сидел прямо напротив. Моя копия. Мой оживший кошмар.

Обычно я забиваюсь в угол у двери, достаю книгу и стараюсь стать невидимым. Тень же развалилась на сиденье, широко расставив ноги и занимая полтора места. Он снял запотевшие очки и протирал их краем моего шарфа, прищурившись и с наглой улыбкой разглядывая девушку напротив. Девушка, студентка с тубусом, сначала хмурилась, но потом, встретившись с ним взглядом, вдруг зарделась и поправила волосы.

– П-прекрати, – прошипел я, нависая над ним. Люди начали оборачиваться. Два одинаковых человека: один бледный, потный и трясущийся, другой – расслабленный и сияющий какой-то дьявольской харизмой.

– Что прекратить? – Тень надел очки обратно. – Жить? Дышать? Смотри, какая красотка. А ты бы сейчас уткнулся в телефон и делал вид, что изучаешь схему метрополитена.

– Ты ведешь себя н-неприлично!

В этот момент в вагон ввалился грузный мужчина с огромным рюкзаком. Он, не глядя, развернулся, и его рюкзак едва не снес студентку с места.

– Эй, поаккуратнее! – возмутилась она.

Мужик буркнул что-то вроде "не трамвай, объедешь".

Я по привычке сжался. Сейчас будет скандал. Надо отойти. Надо промолчать.

Но Тень встала.

Одним плавным, текучим движением он оказался рядом с хамом.

– Уважаемый, – голос Тени был бархатным, но в нем лязгнул металл. – Девушка попросила быть аккуратнее. Или твой рюкзак весит больше, чем твое воспитание?

Мужик развернулся, набычившись:

– Чего-чего? Ты что, очкарик, проблемы ищешь?

Я зажмурился. Сейчас нас будут бить. Меня будут бить.

– Ищу, – радостно согласился Тень. – И, кажется, нашел. Извинись перед дамой. Сейчас.

В вагоне повисла тишина. Я хотел вмешаться, пролепетать "извините, он не хотел", но язык прилип к небу. Тень смотрела на хама не мигая. В этой позе, в развороте плеч было столько спокойной, хищной уверенности, что мужик стушевался. Инстинкт подсказал ему, что этот "очкарик" – псих.

– Ну ладно, чего сразу… Извините, – буркнул он и поспешил в другой конец вагона.

Студентка посмотрела на Тень с восхищением.

– Спасибо.

– Для вас – хоть звезду с неба, – подмигнул он ей. – Но сегодня я занят. У меня свидание с судьбой.

Поезд дернулся и остановился. "Невский проспект".

– На выход, Эмик! – скомандовал Тень и выпрыгнул на платформу.

Я побежал следом, чувствуя странную легкость в теле. Слишком сильную легкость. Я посмотрел на свою руку, хватающуюся за поручень эскалатора. Мне показалось, или кожа стала чуть бледнее? Прозрачнее?

Я попытался вспомнить дату своего рождения. Тысяча девятьсот… девяносто… какой? Цифра ускользала, как мыло в ванной. Я помнил, что у меня день рождения зимой. Или осенью?

Паника ледяной иглой кольнула в затылок.

3. Король вечеринки

Бар "Синяя Птица" гудел, как растревоженный улей. Басы били в грудь, в воздухе висел сладкий дым кальянов. Я ненавидел такие места. Я всегда чувствовал себя здесь лишним элементом, ошибкой в коде веселья.

Тень шагнула внутрь с уверенностью хозяина. Охранник у входа не спросил документы, только кивнул, как старому другу. Я осторожно проскользнул следом, стараясь не привлекать внимания.

В углу, за двумя большими столами, собрались наши коллеги. Во главе сидел Виктор Петрович. Его лицо раскраснелось, галстук сбился в сторону. Он яростно размахивал вилкой с наколотым маринованным грибом.

– …и я ему говорю: "Гендиректор, нам нужна оптимизация!" Риск, конечно, колоссальный, но кто не рискует, тот не пьет шампанского! И вот, проект "Вега" выстрелил! Моя школа!

Коллеги вежливо кивали. Кто-то скучал, кто-то подливал себе вина.

Тень подошла к столу. Он взял со стола чей-то бокал с виски, сделал глоток и громко, отчетливо произнес:

– Браво, Виктор Петрович. Оскар за лучший сценарий в жанре "Фантастика".

Музыка на секунду стихла – диджей менял трек. Голос прозвучал в тишине как выстрел.

Начальник поперхнулся грибом.

– Эммануил? Ты что себе позволяешь? Ты почему опоздал? И… ты что, пьян?

– Я трезв как стеклышко, Витя, – Тень улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня холодело внутри. – А вот ты пьян от собственной лжи. Проект "Вега" придумал я. Я сидел ночами, пока ты играл в "Танки" в кабинете. Я писал макросы. Я исправлял твои ошибки в отчетах, чтобы нас всех не лишили премии.

За столом повисла гробовая тишина. Аглая, сидевшая с краю, округлила глаза.

– Ты уволен! – взвизгнул Виктор Петрович, брызгая слюной. – Пошел вон! Завтра же заявление на стол!

Я стоял за колонной, вцепившись в холодный пластик обшивки. "Надо его остановить. Надо извиниться. Он рушит мою жизнь". Я сделал шаг вперед.

– В-виктор П-петрович, это не…

Но Тень перебила меня, даже не обернувшись. Он поставил бокал на стол с громким стуком.

– Уволишь? – он наклонился к лицу начальника. – Давай. Только пароли от сервера знаю только я. И алгоритм шифрования в базе – тоже мой. Уволишь меня – и через неделю твой отдел встанет. И тогда гендиректор спросит: "А где же гениальный Виктор Петрович?".

Начальник открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на лед. Он знал, что это правда. Все знали.

Вдруг кто-то хихикнул. Это был сисадмин Паша. За ним улыбнулась бухгалтерша Лена. Через секунду стол взорвался смехом. Смеялись не надо мной. Смеялись над Виктором, который сдулся, как проколотый шарик.

Тень подмигнула Паше, развернулась и пошла к барной стойке, где стояла Аглая.

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Не от страха. Меня физически становилось меньше. Я попытался вспомнить лицо мамы. Добрые глаза, морщинки… А как ее звали по отчеству? Мария… Мария… Ивановна? Петровна?

Пустота. Черная дыра вместо памяти.

Если я не верну Тень сейчас, к утру я забуду свое имя.

Тень подошла к Аглае. Она была прекрасна в своем темно-синем платье. Она смотрела на моего двойника с нескрываемым интересом и легким испугом.

– Эммануил? – тихо спросила она. – Я не знала, что ты… такой.

– Я разный, – ответил Тень, глядя ей прямо в глаза. Так, как я мечтал посмотреть всю жизнь. – Потанцуем?

Он протянул ей руку.

Я понял: это конец. Если он сейчас коснется ее, если они начнут танцевать – он займет мое место окончательно. Он станет реальностью, а я – призраком.

Я должен сделать то, чего боюсь больше всего. Я должен стать смелее собственной Тени.

Я оттолкнулся от колонны и шагнул в круг света.

4. Право голоса

Я рванулся вперед. Моя рука прошла сквозь плечо Тени, как сквозь дым. Я не почувствовал ткани пиджака, только холод. Я был призраком. Никто меня не видел. Аглая смотрела на него – на уверенного, улыбающегося наглеца, который украл мое лицо и мою жизнь.

– Нет! – закричал я. Звука не было. Мой крик потонул в басах музыки, как камень в болоте.

Тень уже коснулась пальцев Аглаи. Она улыбнулась в ответ, вставая с барного стула.

"Я забыл, как пахнет кофе. Я забыл цвет обоев в своей комнате. Я забыл…"

Ярость. Горячая, злая, настоящая. Она вспыхнула во мне не потому, что он забирает Аглаю. А потому, что он забирает МЕНЯ. Мое право быть нелепым. Мое право бояться. Мое право совершать ошибки.

Я собрал всю волю, которая осталась в моем полупрозрачном теле. Я представил, что я – камень. Я – гранитная набережная. Я существую!

Я схватил Тень за плечо второй раз. И на этот раз пальцы сжались на ткани.

– Отойди, – прохрипел я. Голос сорвался, но он был слышен.

Тень обернулась. На его (моем) лице не было злости. Только удивление и… одобрение?

– Ого, – сказал он, не отпуская руку Аглаи. – Прорезался голосок? А я думал, ты уже все. Финита.

Аглая моргнула. Она перевела взгляд с него на меня. В полумраке клуба, в стробоскопах, мы казались ей двоящимся изображением.

– Эммануил? – она нахмурилась, потирая виски. – Мне кажется, мне хватит коктейлей…

– Тебе не кажется, – я шагнул вперед, вклиниваясь между ними. Мои колени дрожали так, что стучали друг о друга, но я не отступил. – Это… это я.

Я посмотрел на Тень.

– Это мой танец, – сказал я ему. – И мои ошибки. Вали отсюда.

Тень усмехнулась, отпустила руку Аглаи и сделала шаг назад, растворяясь в толпе танцующих.

Я остался один перед ней. Сердце колотилось где-то в горле. Я был потным, растрепанным, очки съехали на нос. Я был настоящим.

– Эммануил? – Аглая смотрела на меня с любопытством. – Ты что-то сказал про ошибки?

Я набрал в грудь воздуха.

– Я… я б-боюсь тебя, Аглая, – выпалил я. – Ты слишком красивая и умная. И я б-боюсь, что ты снова будешь смеяться. Но я все равно х-хочу пригласить тебя. Не танцевать. Я не умею танцевать, я наступлю тебе на ноги. Давай просто… уйдем отсюда? Здесь слишком громко.

Она молчала секунду, которая показалась мне вечностью. А потом рассмеялась. Но не так, как в буфете. Тепло.

– Ты прав, – сказала она, беря меня под руку. – Здесь ужасно громко. И ты первый, кто осмелился сказать Виктору Петровичу правду в лицо. Это было круто. Пойдем.

5. Слияние на мосту

Мы вышли на улицу. Вьюга утихла, оставив после себя сугробы и звенящую тишину предрассветного города.

Я проводил Аглаю до такси.

– Напиши мне, как доберешься, – сказал я, закрывая дверцу.

– Обязательно, герой, – улыбнулась она.

Машина уехала, оставив красные росчерки габаритных огней. Я остался один на набережной Фонтанки.

– Неплохо, – раздался голос сзади.

Тень сидела на перилах моста, болтая ногами над черной водой. Он выглядел бледнее, чем в клубе. Его контуры начали размываться.

– Ты специально, – сказал я. Это был не вопрос.

– Может быть, – Тень пожала плечами. – Кто-то же должен был вытащить тебя из твоей раковины. Ты так боялся жить, Эмик, что почти превратился в тень. А я… я просто хотел побыть живым. Хотя бы одну ночь.

Он спрыгнул с перил.

– Солнце встает, – он кивнул на восток, где небо уже серело. – Время вышло.

– И что теперь? – спросил я.

– Теперь мы договоримся. Ты перестаешь извиняться за то, что дышишь. А я перестаю пытаться сбежать. Идет?

Он протянул руку. Я посмотрел на свою ладонь. Я вспомнил все. Маму зовут Елена Сергеевна. Мне двадцать восемь лет. Я люблю джаз и ненавижу маринованные грибы.

– Идет, – я пожал его руку.

Холод пронзил меня от кончиков пальцев до макушки. Мир качнулся. Темный силуэт рванулся ко мне, впитался в кожу, наполнил легкие ледяным воздухом и странной, пьянящей силой.

Я закрыл глаза…

6. Утро нового дня

Будильник прозвенел резко, как пожарная сирена. Я рывком сел на кровати. Голова гудела, во рту пересохло. Огляделся: серые обои, на полу – стопка книг.

– Вот это сон, – прохрипел я, потерев лицо.

Конечно, это был сон. Переутомление, нервы, корпоратив… Я, наверное, напился и заснул дома. Какой стыд.

Я потянулся к телефону, чтобы посмотреть время. И замер. На экране висело непрочитанное сообщение. От Аглаи.

"Доброе утро, бунтарь :) Я добралась. Спасибо, что проводил. Предложение насчет "уйти отсюда" все еще в силе? Может, кофе в обед?"

Я перечитал сообщение дважды. Потом трижды. Встал и подошел к зеркалу. В отражении увидел Эммануила. Тот же взъерошенный вид, те же очки. Но теперь в глазах светился озорной огонек, сменивший вечный испуг.

Улыбнулся своему отражению, широко и чуть криво.

– Привет, – сказал я.

Тень на стене, казалось, подмигнула мне в ответ. Или это просто свет так упал?

Взял телефон и начал набирать ответ. Пальцы не дрожали.

"Кофе – отличная идея. И, кстати, я вспомнил, где делают лучшие круассаны в городе".

Я нажал "Отправить" и пошел в душ. Сегодня мне предстояло уволить Виктора Петровича… Ну, или хотя бы объяснить ему, кто на самом деле написал проект "Вега".

Прачечная для чужих снов

1. Режим "Деликатная стирка"

Бессонница – это не просто отсутствие сна, а избыток реальности. Когда стрелки часов приближаются к трем ночи, мир становится слишком ясным, громким и в то же время пустым.

Егору было сорок лет. Он трудился техническим писателем, создавая инструкции для бытовой техники. У него был кот по имени Кафка, который ненавидел его, и хроническая бессонница.

В 2:45 Егор сидел в круглосуточной прачечной "Снежинка" на углу улицы. Это было единственное место в округе, где шум стиральных машин заглушал рой мыслей в его голове. В воздухе витал запах дешевого лимонного порошка и мокрого асфальта. Егор смотрел, как его пододеяльник наслаивается на барабан машины №4. Это зрелище дарило ему иллюзию покоя. Жизнь казалась упорядоченной: замачивание, стирка, отжим. Как бы ему хотелось, чтобы и мысли в голове можно было разложить по полочкам.

Ровно в 3:00 колокольчик над дверью звякнул. Звук был резким, как выстрел в библиотеке.

В прачечную вошел человек. Высокий, худой, в бежевом плаще, который выглядел так, будто его носили еще в прошлом веке. На нем была шляпа с обвисшими полями, с которых капала вода, хотя дождь на улице закончился час назад.

Егор вежливо отвел взгляд, уткнувшись в старый журнал "Садовод", но краем глаза продолжал наблюдать.

Незнакомец не принес с собой корзины с бельем. У него не было ни пакета, ни сумки. Он подошел к самой большой машине – № 9, "Индустриальная загрузка", которой никто никогда не пользовался, потому что она стоила на пятьдесят рублей дороже.

Человек открыл люк. Затем сунул руку во внутренний карман плаща и достал… банку. Обычную стеклянную банку с завинчивающейся крышкой, в каких бабушки хранят варенье.

Только внутри было не варенье. Там клубилось что-то темное, вязкое, похожее на нефть, смешанную с дымом. Оно пульсировало, ударяясь о стекло, словно живое существо, пытающееся выбраться наружу.

Незнакомец открутил крышку. По прачечной пронесся звук, похожий на тяжелый вздох тысячи людей одновременно. Егор почувствовал, как волоски на руках встали дыбом. Воздух стал холодным и плотным.

Человек выплеснул содержимое банки в барабан. Черная субстанция не растеклась, а шлепнулась тяжелым комом. Он захлопнул люк, бросил монеты в приемник и нажал кнопку.

Не "Хлопок". Не "Синтетика".

Егор прищурился. Пальцы незнакомца коснулись кнопки, которой раньше на панели не было. Она слабо светилась фиолетовым. Надписи не разглядеть, но Егор был уверен: там что-то вроде "Глубокое очищение совести".

Машина загудела. Но это был не привычный механический шум. Низкий, вибрирующий звук заставил стекла витрины дрожать, а зубы Егора – стучать.

Незнакомец сел на соседний стул. Его лицо казалось серым, как старая газета, а взгляд – пустым, устремленным в никуда.

– Тяжелое пятно? – вырвалось у Егора, хотя он не собирался задавать этот вопрос. Слова сами слетели с губ, нарушая негласное правило ночных одиночек.

Человек медленно повернул голову. Его голос был сухим, как шелест осенних листьев:

– Въевшееся. Пятнадцатилетней давности. Если не отстираю до восхода солнца, оно прожжет меня насквозь.

Егор посмотрел на стиральную машину №9. Вода в барабане уже начала пениться, но пена была не белой, а темно-синей, цвета глубокого синяка.

– Что это? – тихо спросил Егор. – Вино? Чернила?

Незнакомец грустно улыбнулся:

– Предательство, – ответил он. – Со страхом. Очень трудно вывести. Нужен сильный жар.

Машина № 9 вдруг подпрыгнула на месте. Вода внутри сменила цвет с синего на ядовито-зеленый, а затем на багрово-красный. Стекло люка запотело изнутри, словно машина дышала жаром.

– Черт, – прошептал незнакомец, вскакивая. – Переборщил с оборотами. Контейнер не выдержит.

Машина затряслась так, что соседние агрегаты поехали по кафелю. Из-под лотка для порошка поползла густая красная пена. Она не пахла лимоном. Она пахла железом, гарью и дешевыми женскими духами.

– Не подходите! – крикнул незнакомец, пытаясь удержать вибрирующую дверцу.

Но Егор уже вскочил. Рефлекс "помочь ближнему", который он считал давно атрофированным, сработал быстрее мозга. Он бросился к машине, чтобы нажать кнопку аварийной остановки.

Его нога поскользнулась на мокром кафеле. Рука, которой он пытался опереться, угодила прямо в красную пену, стекающую по корпусу машины.

Мир схлопнулся.

Прачечная исчезла.

Исчез запах порошка.

Остался только визг тормозов и ослепительный свет фар, бьющий прямо в глаза.

2. Центрифуга

Егор открыл глаза, но это были не его глаза.

Он сидел за рулем старого "Сааба". Руки сжимали кожаную оплетку руля так сильно, что костяшки пальцев побелели. Но руки были другими – с длинными, тонкими пальцами пианиста и шрамом на большом пальце, которого у Егора никогда не было.

В салоне пахло теми самыми дешевыми духами – приторной ванилью и увядшими розами. Рядом, на пассажирском сиденье, смеялась женщина. Егор не видел ее лица, только копну рыжих волос и блеск сережки в форме полумесяца.

Он чувствовал все, что чувствовал этот чужой человек. И это было страшно.

В груди клокотала не любовь, а липкая, холодная смесь раздражения и страха. Он – этот чужой "Я" – вез ее не домой. Он вез ее, чтобы сказать, что все кончено. Что он выбрал другую. Что она была ошибкой. Но он молчал, позволяя ей смеяться, и от этого молчания внутри разливалась чернота. Та самая, что была в банке.

– Смотри, снег пошел! – воскликнула женщина, указывая на лобовое стекло.

Снег падал медленно, гипнотически. Дворники работали в ритме сердца: вжух-вжух.

Внезапно этот ритм сбился.

На встречной полосе вспыхнули два слепящих солнца. Грузовик.

Егор попытался нажать на тормоз, но ноги не слушались. Это было воспоминание, а в воспоминаниях нельзя изменить траекторию.

Удар был беззвучным. Мир просто перевернулся. Раз, два, три. Как белье в барабане. Небо поменялось местами с асфальтом.

3. Чужая кожа

Тишина. Звенящая, ватная тишина, какая бывает только после катастрофы.

Егор (или тот, кем он был) висел на ремне безопасности. Вкус крови во рту – металлический, соленый.

Он повернул голову.

Женщина не смеялась. Она лежала неестественно, словно сломанная кукла, отброшенная капризным ребенком. Сережка-полумесяц покачивалась, ловя отблеск разбитой приборной панели.

И тут пришла Эмоция.