Петля неверного пути

Поезд рванул с места, и Лёшу откинуло на холодное, сырым насквозь сиденье. Слова проступили в сознании с горьким привкусом. Значит, дорога назад существовала, но не была возвращением. Больше напоминало дьявольский осмотр своих руин перед долгим, мучительным восхождением.

Он ехал с одной, выжженной виной мыслью: увидеть эту гибель до конца. Узреть её, чтобы каждой клеткой знать, какую цену платят за лёгкость. Чтобы этот образ – не абстрактный страх, а отчётливая, пропахшая плесенью и пеплом картина – навсегда отбил охоту сворачивать. Чтобы никогда больше не оказаться там, не стать ещё одним пятном на земле мимо которого кто-то будет в ужасе пробегать.

6 Глава. Станция «Призрачный коридор»

Поезд вынырнул из туннеля, но вместо пугающих пейзажей замер на станции, поразившей своей… заурядностью.

Просторное, залитое холодным светом пространство было отделано дешёвым пластиком, светло-серым бетоном и полосами выцветшей краски. Воздух – сухой и неподвижный – пропах старыми книгами, прогорклым кофе из автомата и скукой казённого учреждения. Всё напоминало бесконечный, безликий коридор гигантского учебного корпуса. На это указывали и молодые, усталые лица, сновавшие туда-сюда с однотонными папками и потрёпанными ноутбуками.

Двери открылись с тихим шипением. Лёша вышел. Его ноги ступили на шершавый, в серую крапинку линолеум, потертый до блеска бесчисленными шагами. Звук глухо впитывался, растворяясь, как и всякая индивидуальность.

Он уже собрался искать обратный путь, но взгляд зацепился за одинокую фигуру у автомата с шоколадками. Парень в дорогом, идеально сидящем, но тускло-сером пальто. За его плечами болталась новенькая кожаная сумка-портфель с не оторванной биркой. Он стоял недвижимо, вглядываясь в жёлтое под пластиком расписание пар. Профиль – до боли знакомый.

– Серёга? – имя сорвалось шёпотом, полным неверия.

Парень обернулся. Сергей Ломатин. «Золотой мальчик» их параллели – призёр олимпиад, староста, живой пример для подражания. Тот Сергей, которого помнил Лёша, дышал огнём и азартом: выходя на сцену, он зажигал зал декламацией Шекспира, его энергия была почти осязаемой, а слова о том, что «театр – это жизнь», звучали как клятва.

Теперь перед ним стояла бледная копия, выцветший негатив. Лицо утратило живой румянец, кожа стала восковой, почти прозрачной, с лиловыми тенями под глазами, похожими на глубокие печати усталости. Волосы, всегда лежавшие с безупречной аккуратностью, потускнели и выглядели растрёпанными, отдельные пряди безвольно спадали на лоб. Но самое страшное скрывалось в самом взгляде – там, где раньше горел жаркий свет, теперь зияла ледяная, бездонная пустота.

– Жданов! – голос Сергея прозвучал ровно, без интонаций, как у автоответчика. – Что ты здесь делаешь? Тоже на экономический?

– Я… я заблудился, – соврал Алексей, подходя ближе. – Ты же в театральный…

Сергей коротко, беззвучно выдохнул, что-то среднее между смешком и стоном. Он махнул рукой в сторону огромного плаката на стене:

– Экономический факультет. Будущее – за цифрами! Не театральный. Здесь. Эко…ном, – он произнёс так, будто пробовал на язык горькое, несъедобное лекарство.

– Но… как? Ты же горел театром! – не унимался Лёша. Ему вдруг отчаянно захотелось увидеть хоть искру того прежнего огня.

Сергей наконец посмотрел на него. В глубине затуманенных глаз что-то дрогнуло – не свет, а трещина, через которую проглядывала старая, не зажившая боль.

– Горел, – поправил он тихо. – Пока отец не залил этот огонь. Буквально. – Он сделал резкое, порывистое движение – расстегнул верхние пуговицы рубашки, пальцы на мгновение задрожали, не слушаясь. На ключице, прямо под кадыком, синевато-жёлтым пятном лежал старый, вросший в кожу синяк. Форма странно напоминала отпечатки пальцев – широких, сильных, сжатых в кулак. – Июнь. Приёмная комиссия Щукинского, – тембр оставался ровным, сдавленным, словно его пропускали через плотный слой ваты. Но лицо выдавало всё: уголки губ, обычно мягкие, заметно опустились, застыв в гримасе глухой, застарелой обиды. Желваки на скуле мелко и часто подрагивали, как-будто он до сих пор сжимал зубы, сдерживая крик или слёзы. Глаза, грустные и пустые, на секунду заострились, в них мелькнула острая, как лезвие, вспышка унижения, прежде чем снова погаснуть в привычной апатии. – Он вошёл, схватил за шиворот и вынес на улицу, как мешок с мусором, – дыхание на миг прервалось, став чуть громче, прерывистее. Казалось, даже сейчас, спустя месяцы, прикосновение к тому месту отзывалось тупой, фантомной болью. – Перед всей очередью. Сказал… – Сергей сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. – «Ты что, клоуном на паперти собираешься стоять? Позорище семьи». Я попробовал возразить… – Он не закончил. Просто провёл пальцем по ключице, по гематоме. Этот жест был красноречивее любых фраз. Лёша замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он помнил Валентина Ивановича – массивного, с лицом, высеченным из гранита. Но чтобы вот так, на людях… – Потом, – продолжил Сергей, медленно застёгивая пуговицы, скрывая свидетельство, был долгий, методичный разговор с калькулятором в руках. Сколько я буду зарабатывать «клоунством» первые десять лет. Сколько – выпускник эконома. Цифры. Только цифры. Мама сидела рядом и молчала, как всегда, когда он говорил. Её тишина давила громче любого крика. – Он перевёл дыхание, и казалось, даже этот простой жест давался с усилием. – Фраза была дословной: «Либо экономический факультет, либо – не сын. Выбирай – койка в общежитии или улица». Угроза выгнать. Отрезать от денег, от дома, от всего, что считал «своей заботой». Я… сдался. Подал документы сюда. Похоронил того парня, который мечтал о сцене, прямо там, во дворе института. Оставил под плитами. – Он говорил без дрожи, без слёз. Эта леденящая, вымороженная ровность и была его настоящей могилой.

– Но ты же можешь всё бросить сейчас! Сбежать! Уйти! Вернуться к тому, о чем мечтал, – вырвалось у Лёши, и его собственный бунт, «пофигизм» внезапно показались детским, надуманным спектаклем перед этой капитуляцией души. – Брось всё! Иди, работай! Начни с любой! Разгружать вагоны, мыть полы, да что угодно! Появятся свои деньги – и зависимость, как рукой снимет. Сам себе хозяин. Пусть начало будет тяжёлым, придётся поголодать. Зато свобода, которую купишь такой ценой, будет горькой, солёной и абсолютно твоей – выстраданной и завоёванной.

Сергей медленно, будто против воли, посмотрел на расписание, висящее на доске. Его взгляд, как шлагбаум, опустился по строчкам: «Микроэкономика», «Бухучёт», «Корпоративные финансы». Он не ответил сразу. Просто лукаво усмехнулся одним уголком рта, и усмешка выглядела страшнее любых слов.

– Куда? – Вопрос повис в воздухе – не вызов, а признание капитуляции. Голос стал тише, но от этого звучал только безжалостнее. – Копейки в кармане не звенят. Опыта, чтобы выжить в одиночку – ноль. Всё, что осталось от того парня – цитаты из трагедий да умение вовремя замолчать на сцене. Разгружать вагоны? – Он разжал ладонь, и перед Лёшей предстали длинные, изящные пальцы – инструмент пианиста, актёра, созданный для другого мира. – Отец инвестировал в меня не капитал. Он вложил блестящую бесполезность для всего, что выходит за рамки его чертежей. В реальности, где правят его алгоритмы и сводки, мои таланты не накормят даже мышь. Он загнал меня в тупик своими расчётами. Теперь эти формулы пустили корни глубже, чем память. Они стали каркасом вместо скелета, ядом в крови вместо адреналина. Страх, Лёха, оказаться на асфальте с корочкой клоуна и руками, пригодными лишь для красивых, но пустых жестов. Он всё просчитал, до последней запятой и поставил на мне жирную точку, а не многоточие. Спать на вокзале? Шутишь? Питаться чем попало? Это страшнее, Лёха, чем койка в общаге, где неуютно и пахнет чужим потом. Но там – крыша, предсказуемость, стабильность. А в твоём варианте, только грязь, холод и унижение, которые ничего не докажут и никуда не приведут. Я не готов к такому жесту. Даже красивый бунт должен иметь смысл, а в моём случае… падение в канализацию с криком «Свобода!» на устах. Бессмысленно. Унизительно. Отец, в конце концов, хоть обеспечивает чистую постель. А твоя свобода пахнет и будет вонять перегаром и отчаянием. И я… я уже привык дышать стерильным воздухом его планов. Пусть он отравлен, зато не обжигает лёгкие ледяным ветром с улицы. – Он говорил, бессознательно проводя ладонью по гладкой шерсти своего дорогого пальто – жестом, который выдавал больше, чем слова. Сергей не просто боялся неустройства. Он боялся обмена контролируемого ада на хаотический, где его изящные жесты и цитаты станут не оружием, а посмешищем. Его капитуляция была тотальной.

Виб-виб. Виб-виб.

Звонок в кармане Лёши разрезал тишину. Сергей вздрогнул всем телом, как от удара током. Его затуманенный взгляд упал на карман, и на миг мелькнуло что-то узнаваемое и давно похороненное – не то жалость, не то зависть.

– У тебя телефон, кажись, звонит, – констатировал он. – У меня тоже когда-то звонил. Постоянно… В то время отец орал как ужаленный. Я перестал брать трубку, поставил на его номере беззвучный режим. И на мамин тоже. Не смог простить её молчание. Тишина… она удобнее. Не болит. Родичи оплачивают учёбу, и пересылают бабло на карту, как акт временного перемирия. – Лёша смотрел на призрака в униформе студента, который добровольно встал в беспрерывный ярко освещённый поток, чтобы раствориться в нём без следа. Он не видел выхода, или не хотел, предпочитая таращиться на расписание, автомат с кофе – на рамки своей новой, навязанной жизни. – Мне на пару, – Ломатин, лишённым всякой энергии, поправил ремень невзрачной, чёрной сумки – точь-в-точь такой же, как у сотен других вокруг. – Удачи, Жданов. Старайся не попадать в такие… места. Они не имеют выхода. Только протяжённость.

Он зашагал, бесшумно растворяясь в едином людском потоке – бледном, усталом, безликом. Его силуэт таял, смешиваясь с другими, такими же, вдали длинного, ослепительно белого тоннеля из стекла и линолеума. Он не просто уходил, стирался, как ненужная пометка на полях учебника.

Этот стерильный, правильный проход показался Алексею страшнее тёмных подземелий и болот. Здесь не было демонов или монстров. Здесь убивало само пространство – бездушное, методичное, превращающее живых людей в послушных призраков, обречённых ходить по кругу чьих-то решений.

– Станция «Призрачный коридор». Посадка окончена. Поезд отправляется.

Алексей снова сел в вагон. Он думал не о том, что поступление в вуз – это зло. Он думал о том, что сломаться возможно по-разному. Можно сгореть в уличном "огне" или умереть от слов, сказанных сгоряча.

А можно – вот так. Беззвучно. Позволив похоронить себя заживо в идеально спроектированном, бездушном лабиринте как Сергей.

И тут Лёшу осенило с такой ясностью, от которой перехватило дыхание. Сергей стал жертвой чужого замысла. Его отец, как безжалостный архитектор, выстроил вокруг сына идеальную тюрьму – из цифр, угроз, семейного долга. И Сергей, сломленный, вошёл в неё, захлопнул дверь с внутренней стороны и выбросил ключ. Его трагедия была в отказе от авторства. Он позволил другому человеку написать за него сценарий жизни, пусть и отвратительный, став персонажем пьесы – послушным, предсказуемым, мёртвым.

С ним, Лёшей, всё было иначе. Да, он летел в пропасть. Да, он натворил ужасных вещей. Но эту пропасть он вырыл своим равнодушием, как лопатой, словами-ножами, пьяным, тупым выбором на кухне квартиры друга. Он не пассажир, сброшенным с поезда, а машинист, который свернул не туда и дал газу, закрыв глаза.

Его ярость, отчаяние, бунт – не свалилось на него извне как грипп. Он лелеял их, взращивал, как ядовитый сад в собственной душе, отталкивая тех, кто тянул его к свету, и тянулся к тем, кто звал во тьму. Каждое «пофиг», хлопок дверью, взгляд сквозь близкого человека – был кирпичом в стене, которую он возводил между собой и миром. Теперь оказался в заточении, где стены выстроены по его собственным, искажённым чертежам. Это и было то самое «право на собственный провал»: страшное, горькое, но единственно настоящее право, которое у него оставалось. Сергей потерял себя, отказавшись выбирать. Лёша же терял себя, но – выбирая. Каждый раз. Даже когда выбор был ужасен.

Его дорога вела в иную сторону – в хаос, сотканный из взрывов и риска. Но этот хаос питался его собственной кровью и злостью, выстраданный и присвоенный, в отличие от порядка навязанного кем-то. И впервые за этот бесконечный день в нём шевельнулось не злость, а щемящее прозрение.

Тот, кто сам построил свой ад – знает его план, и возможно, единственный, кто сможет найти из него выход. Не спасительный круг, протянутый извне, а свой, выстраданный, купленный ценою каждого прожитого кошмара. Но чтобы найти его, нужно сначала дойти до самого дна. До конца петли.

Поезд нырял в очередную тьму, увозя от призраков чужого выбора – навстречу демонам, которых он породил сам.

7 Глава. Станция «Безмыслие»

Поезд вполз под своды станции протяжным, утробным рокотом, который прорвался сквозь металл и впился в кости. Когда Лёша вышел, дверь захлопнулась за ним – и этот щелчок тут же поглотил новый звук: вселенский, низкочастотный, ни музыки, ни движения. Гул работы – исполинского, бездушного механизма, чьё дыхание заполнило всё пространство до краёв. И это пространство сразило его своим чудовищным масштабом. Поначалу мелькнуло ощущение, будто он попал на палубу космического дредноута из фантастического блокбастера – такое же безлюдное, холодное и залитое синим светом аварийных ламп. Но приглядевшись, понял: это не космос. Под низким, закопчённым сводом раскинулось чрево гигантского, спящего под землёй механического Левиафана.