Петля неверного пути

Татьяна Носова

Петля неверного пути

Петля неверного пути

1 Глава. Последний урок

Конец первой четверти висел в воздухе школы тяжёлым, промозглым октябрьским туманом. За окном в сером мареве беззвучно кружились первые снежинки, и тут же таяли на асфальте. Не снег, а призрак – мимолётный и печальный.

Последний урок – алгебра. В кабинете №34 стояла та самая, режущая уши тишина, которая бывает только перед грозой или после неё. Не тишина сосредоточенности, а напряжённая, густая, нездоровая. Та, что давит на барабанные перепонки и заставляет непроизвольно сдерживать дыхание. Даже самые отъявленные болтуны сидели, уткнувшись в парты, и только приглушённый скрип ручки по бумаге нарушал гнетущий покой.

Доска была чистой. Совершенно, неестественно чистой. На учительском столе, ровно по центру, лежала стопка бумаг – результаты пробного ЕГЭ. Углы листов были идеально совмещены, а верхний лист сиял тревожной, официальной белизной под светом люминесцентных ламп. Эта стопка казалась самым громким предметом в комнате.

 Учитель, Игорь Витальевич, стоял возле стола, перелистывая папку с результатами пробного ЕГЭ. Мужчина лет пятидесяти, в строгом, но поношенном костюме, с лицом, на котором усталость высекла глубокие морщины у рта и между бровей. Он не был тираном. Скорее просто уставшим человеком, пытавшимся вложить хоть что-то в головы тех, кому это, казалось, не нужно. Его голос, монотонный и лишённый всякой надежды на энтузиазм, бубнил список:

– Соловьёв Сергей – восемьдесят семь. Молодец. Кузнецова Анна – семьдесят девять… – В первом ряду, за третьей партой у окна, Алексей занимал пространство с вызывающей небрежностью. Он завалился на стул, откинув спину так низко, что та заскрипела под весом, и выбросил вперёд ноги в стоптанных кроссовках, перегородив проход бесцеремонной баррикадой. В руке, под партой, жил яркий прямоугольник иного мира. Наушники в ушах глушили реальность, но не полностью. Он смотрел короткий, туповатый стрим и время от времени фыркал в кулак: не от смеха, а от презрительного, внутреннего скулежа. Вся его поза кричала о вызове громче, чем любой бунтарский лозунг. – Жданов Алексей, – голос Игоря Витальевича дрогнул, стал чуть тише. Он поднял глаза, посмотрел прямо на Лёшу, и во взгляде мелькнуло не злорадство, а что-то похожее на досаду, разочарование.

Лёша, полностью погрузился в яркий мир на экране, где виртуальный персонаж как раз уворачивался от очередной атаки. Голос учителя, монотонный и приглушённый музыкой, не долетел до его сознания. Он даже не пошевелился.

Тогда с соседней парты, Аня, тихо, но отчётливо ткнула его острым локтем в плечо. Удар вышел несильным, но неожиданным, заставившим тело вздрогнуть и вырваться из цифрового транса.

– Тебя вызывают, – прошептала она, не поворачивая головы, уставилась в учебник.

Лёша резко поднял взгляд, сначала на Аню с немым вопросом и досадой в глазах, а потом – на учителя, чьё терпение, судя по скрещённым на груди рукам и напряжённому молчанию, было на исходе. Только тогда, с запозданием на пару секунд, он медленно, с преувеличенной неохотой, потянулся к уху. Вытащил один наушник, и тот, щёлкнув, повис на шнурке, извергая в пространство класса приглушённые, шипящие звуки битвы.

– Чё, надо? – вырвалось у него хрипло, и это слово повисло в тишине кабинета, прозвучав грубее и громче, чем сам ожидал.

– Жданов, плохо, тридцать два балла, – чётко, без эмоций, произнёс учитель. В классе на мгновение повисло молчание, затем кто-то сдержанно хихикнул.

 В Лёше что-то ёкнуло: не стыд за оценку, а злость за то, что его потревожили и выставили на всеобщее обозрение. Он швырнул телефон на парту с таким грохотом, что класс вздрогнул.

– Ну и что? – его голос прозвучал громко и вызывающе. – Сами-то попробовали бы сдать… этот ваш тест! Строите здесь из себя непонятно кого, формулы зубрите… Да кому в жизни нужна ваша алгебра? Толку от неё нет? Вы же… – Он сделал язвительную паузу, взгляд скользнул по поношенному костюму учителя, по выцветшим стенам кабинета.

 Игорь Витальевич не кричал. Он опустил папку, обвёл взглядом класс, а после снова остановил на Лёше. В глазах была та самая ледяная усталость, которая страшнее любого гнева.

– Если тебе не нужна алгебра, Алексей, – произнёс учитель тихо, но так, что слышно каждое слово, – то ты свободен. Собери вещи. И вон из класса.

 Лёша вскочил так резко, что стул с грохотом упал назад. Парень швырнул учебник в рюкзак, не закрывая, вставил наушники в уши.

– Ну, и подумаешь! – бросил он через плечо, направляясь к двери. – Больно хотелось сидеть на уроке, от которого тошнит… Работаете в муниципальной, захудалой школе. Простым учителем. За мизерную зарплату. Ни жены, ни детей… Живёте в двушке, с матерью, да? И считаете, что все вот также должны жить? Да вы просто… неудачник. И учите нас быть такими же? Толку от ваших знаний, если они ни к чему не привели?

 Наступила гробовая тишина. Даже те, кто до этого тихо хихикал, замерли. В классе повисло напряжение, что, казалось, воздух загустел до состояния стёкла. Несколько девочек в первом ряду разинули рты, одна из них покраснела и потупила взгляд, словно от стыда. Парень с задней парты, обычно такой же шумный, застыл, уставившись на Лёшу широко раскрытыми глазами – в них читался не восторг, а чистый шок.

Серёга Соловьёв, сидевший через ряд, резко обернулся. Его обычно спокойное, сосредоточенное лицо исказила гримаса отвращения. Он не сказал ни слова, но его взгляд, полный холодного презрения, был красноречивее любой отповеди. Одноклассник медленно покачал головой и отвернулся, всем видом показывая, что Лёша перешёл какую-то последнюю черту, за которой уже нет ничего общего.

 Игорь Витальевич не двинулся с места. Только пальцы, лежащие на папке, побелели в суставах. Учитель не смотрел на Лёшу. Взгляд устремился куда-то в пространство перед собой, и на его лице не было ни гнева, ни даже обиды, только глубокое, леденящее душу утомление, будто только что получил не словесный удар, а диагноз всей своей жизни, и этот диагноз оказался верным. Тихая реакция оказалась страшнее любой истерики. Все в классе сидели, не шелохнувшись, подавленные тяжестью того, что только что произошло. Не скандалом. А публичной казнью человеческого достоинства, и каждый в кабинете алгебры стал её немым свидетелем.

 Дверь захлопнулась за ним с оглушительным треском. Лёша шёл по пустому, звонкому коридору, и адреналин от своего «подвига» горел в жилах, смешиваясь с кислой горечью унижения. Он зашёл в школьную раздевалку, нашёл свою куртку и, надев, достал телефон, набрал номер, и уже через секунду в трубке послышался знакомый ленивый голос.

– Слышь, братан, – выдохнул Лёша, распахивая тяжёлую входную дверь школы. Холодный воздух ударил в лицо. – Чё киснем? Пойдём лучше потусим, че зря время транжирить на эту мутатень. Жду у ворот, прямо щас подскочишь?

 Через десять минут из школьных дверей выскочил Пётр. Высокий, худощавый, с огненным, небрежно взъерошенным рыжим чубом, который, казалось, не боялся ни ветра, ни правил. Лицо узкое, с хищными скулами и постоянной, чуть кривой ухмылкой. В зелёных глазах светилась не умная мысль, а азартная искра ожидания приключения, любой ценой. На нём было такое же, как у Лёши, чёрное худи с капюшоном, надетое под куртку, и потрёпанные джинсы.

– Лёха! – крикнул Петя, подходя и ударяя его кулаком по плечу. – Слился, да? Зашибись!

– Задолбало всё, – буркнул Лёша, но в зрачках уже отражалась ухмылка Петра. – Поехали куда-нибудь, где людей нет.

– Людей везде полно, братуха, – философски заметил Петя, доставая из кармана пачку сигарет. – Но есть места, где им на тебя пофиг. Пойдём, я знаю одну хату.

И они зашагали прочь от серого здания с его оценками, правилами и уставшими учителями. Впереди ожидал вечер без обязательств. Свобода. Холодная, пустая и такая желанная. Они не оглядывались, поэтому не видели, как в окне кабинета алгебры, отодвинув жалюзи, за их удаляющимися фигурами с минуту смотрел Игорь Витальевич. Он не злился, просто покачал головой, и во взгляде читалось, то самое предчувствие беды, которое так хорошо знают взрослые и так яростно отрицают подростки. Отпустив складку жалюзи, медленно повернулся к оставшимся в классе, к своим цифрам и формулам, которые, как он знал, уже ничем не помогут тому, кто только что выбрал другую дорогу… Дорогу, ведущую не в будущее, а в осенние сумерки.

2 Глава. Точка срыва 

Октябрь окончательно растворился в рыжем месиве опавшей листвы, слякоти под колёсами машин и низком, свинцовом небе, из которого непрерывно сеялась, то морось, то колючий ледяной дождик. Ветер гудел в щелях рам, выстукивая на стекле тоскливый, бесконечный мотив.

 В квартире было душно от включённых батарей и стоячего воздуха. Пахло не просто усталостью – пахло перегоревшим молоком, подгузниками, пылью с вытертых поверхностей и тяжёлым, сладковатым запахом перезрелых яблок, которые вот уже неделю лежали в вазе на кухне, никем не востребованные. Алексей лежал на кровати, уставившись в яркий, гипнотизирующий экран телефона. Ещё одна бесцельная катка, ещё один стрим, сливающий время в цифровую канализацию, где не было ни слякоти за окном, ни густого, домашнего запаха безысходности. Главное – не вылезать наружу. Туда, где властвовали реальные, неотменимые проблемы, плотные, как октябрьский туман.

– Лёш! Ты вообще меня слышишь? – Голос матери, прорезавший грохот виртуального сражения, звучал как наждак по стеклу.

Алексей мысленно прибавил громкость в наушниках. Не сейчас. Вот только не сейчас.

 Но дверь в его комнату уже распахивалась. Татьяна Викторовна стояла на пороге, прижимая к себе Владика. Мальчик хныкал, размазывая по её блузке следы манной каши. В глазах матери плавала та самая смесь – выгоревшая усталость и искрящийся, накопленный за день раздражённый заряд.

– Я уже в пятый раз прошу! Вынеси мусор. Пока я Влада буду укладывать, сбегай в магазин за хлебом. И не забудь, – она сделала ударение на этих словах, – в шесть встретить Сашу из школы. Не хочу, чтобы один шёл в темноте.

– Мааам, – застонал Алексей, не отрывая взгляда от экрана. – Я же занят. У меня планы. Петя ждёт.

– Твои планы могут подождать! – голос её дрогнул, прорываясь сквозь усталость. – У меня руки отваливаются! Папа на работе, я одна с двумя, а ты… Ты как будто не член семьи! Как квартирант, которого кормят и поят! Пришёл, поел, поспал и свалил. Мы тебя практически не видим! – Она сделала шаг вперёд, лицо, обычно бледное, раскраснелось от возмущения. – Инна Ивановна звонила! Говорит, ты уже три занятия по английскому пропустил. Деньги на ветер, да? И по дому – ноль помощи! Ноль! Так не может продолжаться, Алексей! Ты же взрослый, а видишь себя хуже малолетнего ребёнка.

 Это слово «квартирант» вонзилось куда-то под рёбра. Алексей швырнул телефон на подушку и вскочил.

– Ага, член семьи! Только когда надо что-то сделать! А спросить, чего я хочу? Куда мне поступать? О чём я мечтаю? Нет! Просто, учись, помогай, будешь инженером, как папа! С чего вы решили, что я вообще хочу куда-то поступать? Может, я не хочу быть как папа? Не хочу всю жизнь быть как вы – уставшие и злые?

– Как мы? – Татьяна Викторовна побледнела. Владик, почуяв накал, заплакал громче. – Мы кровь из носу тянем, чтобы дать тебе будущее! А ты забил на обязанности, живёшь в своё удовольствие и ни о чём не задумываешься! Сидишь в своём телефоне сутками. Или с этим Петром своим, который…

– Не трогай Петра! Он меня понимает, в отличие от вас! – крикнул Алексей, прорываясь в коридор, наспех натягивая куртку.

– Куда ты? Алексей, я тебе приказываю, останься дома! Сашу встретишь…

– Встречай сама! – выпалил он, хватая ключи с тумбочки. В глазах у матери мелькнуло что-то отчаянное, и это лишь подлило масла в огонь его обиды. – У меня своя жизнь! И я не собираюсь её тратить на всякие глупости… Не маленький. Как-нибудь дойдёт… Меня же в его годы никто не встречал… И ничего, живой… Все как-то справлялись без этой гиперопеки.

– Лёша, подожди… – в голосе матери вдруг проступила трещина, не злость, а паника. Но было поздно.

 Сын стоял уже на пороге, держась за ручку двери. Холод с лестничной клетки обдувал его раскалённое лицо. Он обернулся и увидел её – с растрёпанными волосами, с плачущим ребёнком на руках, маленькую и вдруг бесконечно измотанную. И это зрелище не вызвало жалости, а лишь подлило масла в огонь ярости. Всё, что он думал тайком, сложилось в убийственную фразу:

– Знаешь что? Чем скорее мне стукнет восемнадцать, тем лучше. Забуду я про вас, вечные обязанности и этот душный мирок. И вы про меня забудете. Всем будет только легче. – Он не дал ей ответить. Рывком вышел на площадку, и дверь захлопнулась за ним с таким финальным щелчком, будто захлопнулась крышка гроба.

 Внутри в наступившей тишине, нарушаемой только всхлипами Влада, Татьяна Викторовна медленно опустилась на табурет в прихожей. Рука непроизвольно сжалась на груди, где что-то остро и колючее сдавило дыхание. «Саша… – вдруг вспомнила она, глядя на часы. Без четверти шесть. – Он же не встретит…»

 Но догнать его уже не представляло возможности. Алексей мчался вниз по лестнице, на свободу. На встречу с Петькой и весельем, с жизнью без обязательств. Мысль о младшем брате, который через полчаса будет один переходить оживлённую дорогу от школы, даже не мелькнула в его воспалённом сознании: просто вылетела из головы, как ненужный сор. Как всё, что связывало его с опостылевшим домом.

3 Глава. Станция «Безразличие»

 Холодный ветер на улице был отрезвляющим и желанным. Он выдувал из Лёши остатки адреналина от ссоры, оставляя лишь пустую, горьковатую злость. «Забуду про вас, а вы про меня». Фраза звенела в ушах навязчивым, победным рефреном. Он почти бежал к знакомой красно-белой букве «М», чувствуя, как с каждым шагом груз квартиры, криков, плача брата слетает с плеч. Впереди ждала свобода. Петька, тусовка, тёплая подворотня с друзьями, где его понимают и не пилят.

 Метро встретило его привычным гулом и сыростью. Он спустился по эскалатору, не глядя на спешащих навстречу людей, прошагал мимо ларьков с дешёвыми игрушками и сувенирами, пробил карту у турникета. Платформа была полна народу. Как обычно. Школьники его возраста или помладше, с рюкзаками, орущие и смеющиеся; студенты, уткнувшиеся в ноутбуки или телефоны; пара влюблённых, слившихся в поцелуе у колонны. Лёша машинально окинул взглядом толпу. Что-то было не так, но его сознание, зашоренное обидой, отказывалось улавливать детали. Не хватало… чего? Да ладно. Он видел пару полицейских в бронежилетах, скучающих у стены, и работника метро в синей форме, проверявшего билеты. Взрослых пассажиров, тех самых усталых «дядек и тёток» с сумками-тележками, не было. Вообще. Но он этого не заметил. Его мозг вычёркивал аномалию, как ненужный шум.

 Подземный ветерок, предвестник поезда, рванул навстречу. С рёвом и скрежетом в тоннель ворвались жёлтые огни, и состав, шипя, замер у платформы. Двери разъехались. Лёша вошёл в ярко освещённый вагон, прислонился к стеклянной перегородке, достал телефон. На экране – обрывки переписки с Петькой: «Жду, где ты?», «Выезжаю щас», «Чётко, братан». Он уткнулся в экран, отгородившись от мира. Отражение лица в тёмном стекле было хмурым и отчуждённым. Лёша не смотрел в окно. Не видел, как знакомые станции мелькали за стеклом с какой-то неестественной, ускоренной скоростью, их названия, сливаясь в цветные полосы. Леша думал о том, как будет рассказывать Петру о своём «геройском» уходе. Как они посмеются над «предками». Как он, наконец, заживёт.

Голос профессионального диктора, обычно такой чёткий, прозвучал немного нараспев, странным эхом:

– Следующая станция…

 Название он разобрал с трудом. Но станция, где ему нужно было выходить к дому Пети показалось незнакомой. «Чёрт, проехал, – мелькнула мысль. Злость – уже привычный спутник – кольнула снова. – Ну и ладно. Выйду на следующей, перейду на другую сторону».

 Поезд остановился. Двери открылись. Лёша, нехотя оторвавшись от телефона, вышел на платформу. Станция вроде… знакомая. Та же серая мраморная крошка под ногами, те же светильники в виде факелов. Но воздух стал другим. Холоднее. И пахло не метро, а промозглой осенней листвой и сырой штукатуркой. Он направился к эскалатору, который вёл наверх. Ноги сами понесли вверх, будто по накатанной колее, хотя разум говорил, что нужно идти на переход. Он не сопротивлялся. Какая разница? Выйду, сориентируюсь.

Лёша оказался на улице. И снова – дежавю. Та же панельная девятиэтажка, напротив, тот же сквер с голыми деревьями. Его район… двор. Но время словно спуталось. На улице, тот же хмурый осенний день, но свет иной, приглушённый, будто сквозь грязное стекло.

И вдруг он увидел… Из-за угла школы, прижимаясь к холодной кирпичной стене, стоял Сашка. Не тот Сашка-пятиклассник, каким он видел его дома, а… повзрослевший. Лицо более вытянутое, детская пухлость щёк ушла. Куртка явно стала мала, рукава заканчивались далеко выше кистей. Он ждал. Переминался с ноги на ногу, беспокойно озираясь по сторонам, то и дело поглядывая на большие часы на школьном фасаде. Его взгляд скользил по тротуару, выискивая знакомую фигуру в толпе таких же расходящихся по домам ребят. Шесть часов. Десять минут седьмого. Двадцать… Надежда в глазах медленно гасла, сменяясь сначала обидой, потом досадой, а затем – тем самым, липким, щемящим страхом, который заставляет сжиматься сердце. Брат не пришёл. Опять. Саша тяжело вздохнул, поправил рюкзак, набитый до отказа учебниками, и, оглянувшись в последний раз, решительно зашагал в сторону дома. Он шёл быстро, почти бежал, но не от радости, а стремясь поскорее миновать пустынные дворы и тёмные проулки.

 Из-за гаража, словно тени, выращенные самой сгущающейся темнотой, отделились трое. Подростки лет шестнадцати. Со стороны – такие же, как Лёша и его компания. Но было в их медленной, развязной походке, в холодных, скользящих взглядах что-то иное – чужая, отчуждённая жестокость, натренированная на слабых. Они бесшумно перегородили Саше дорогу, встав живой стеной.

– Эй, мелкий! – голос старшего, тощего с сигаретой в зубах, прозвучал нарочито громко, разрывая вечернюю тишину. Он медленно выдохнул дым Саше в лицо. – Давай по-быстрому, культурно. Бабло есть на сиги?

Саша замер, инстинктивно прижав к груди рюкзак, как щит. Его лицо побелело.

– Н-нету,– прошептал он, и голос, сорвавшись, зазвучал тонко и жалко.

– Не свисти? – Тощий прищурился. – Давай рюкзак, проверим. Зажал, да? Так и скажи.

– Нет! – Саша сделал шаг назад, но двое других уже сомкнули кольцо. От их близости пахло перегаром и дешёвым табаком. – Отстаньте! Я… я брату всё расскажу. Он… в одиннадцатом учится, он…

– Слыхали мы про твоего братца! – коренастый парень с тупым, плоским лицом грубо перебил его. – О, боевой какой, братцем прикрывается! А где же он, защитник-то? – Быстрым, отработанным движением он вырвал у Саши рюкзак. Пластиковая застёжка фастекса со щелчком лопнула, не выдержав рывка. Тетради, учебник, пенал с грохотом и звоном расспались по мокрому асфальту, тут же впитывая грязную воду из лужи. – И это весь твой клад! – захохотал он, пиная ногой раскиданные вещи. – Фу, нищеброд!

– Верните! – взвизгнул Саша, и в этом крике слышалась уже не злость, а отчаяние. Он бросился вперёд, пытаясь схватить хотя бы дневник. Тощий парень легко отпихнул его в грудь, заставив захлебнуться. Коренастый, забавы ради, ловко подставил подножку.

Саша полетел вперёд, не успев даже вскрикнуть, и с размаху шлёпнулся в лужу. Грязная, ледяная вода брызнула во все стороны, залив лицо и куртку. Он лежал, оглушённый падением, унижением и холодом.

– Опа, глянь-ка! – заржал третий, до этого молча наблюдавший. – Свинья в луже плескается! Ну ты и токсик, сопляк.

Тощий с сигаретой, наклонился над ним, и его лицо исказила кривая ухмылка.

– Вот тебе урок, щегол. Чтоб знал, как на старших выёживаться со своим «братаном». Запомни: твой брат – лошара, раз тебя одного кинул. И ты такой же… – он, не спеша, методично, ударил Сашу согнутой в колене ногой вбок. Раз. Саша скрючился, издав сдавленный хрип. Два. Тихий, детский стон. Три.

– Стой, тварь! Я тебя урою… Отвали от него… – закричал Алексей. Крик вырвался из его горла сам по себе, рваный, полный дикой ярости и ужаса. Он рванулся вперёд, сжимая кулаки, готовый разорвать этих гнилых тварей.

Но они даже не вздрогнули. Будто не услышали. Его ноги бежали по асфальту, но расстояние не сокращалось, словно приковали к месту невидимой стеной, вынужденный только смотреть.

 Саша, рыдая, вырвался из-под ударов, отполз, встал на колени, потом на ноги. По его лицу текла грязь, кровь из разбитой губы смешивалась со слезами. Он посмотрел прямо в сторону Лёши, но взгляд был пустым, несфокусированным, он смотрел сквозь. Потом, схватив с земли единственную тетрадь, побежал. Не домой. Куда-то  в переулок, сбиваясь, спотыкаясь, прижимая окровавленную ладонь к разбитому боку.

 А трое «старших», посмеиваясь, потоптались на его рассыпанных вещах и также неспешно растворились за углом гаража.

 Лёша стоял, не в силах пошевелиться, будто воздух выжимали из лёгких. Лёша смотрел на валявшийся в луже рюкзак Саши, на растоптанный учебник по русскому языку, на сломанную жёлтую линейку. Это была его вина. Чистая, простая, как этот осенний день. Он не пришёл. Не встретил. Оставил одиннадцатилетнего брата одного в этом сером, жестоком мире. И мир этот не преминул показать своё настоящее лицо.

 Из динамика у подъезда донёсся голос, но не диктора метро, а странный, металлический, будто из прошлого века:

– Станция «Безразличие». Посадка на поезд следования по кругу окончена. Следующая станция…

 Лёша обернулся. Вход в метро зиял за спиной чёрным провалом. Он больше не хотел к Пете. Он хотел домой. Нужно было найти Сашку. Объяснить. Извиниться. Защитить.

 Он бросился обратно, к эскалатору. Но спустившись, не увидел поезда, ожидающего на той стороне, только туннель, уходящий в темноту, и на противоположной стене – огромное, мутное зеркало. В нём отражался он сам: бледный, с глазами, полными ужаса. А за его отражением, как призрак, стоял другой Саша – не плачущий, а ожесточённый, с синяком под глазом и новой, чужой, колючей ненавистью во взгляде. Саша, который больше не верит старшему брату. Младший брат, который завтра, возможно, сам пойдёт искать «справедливости» в такой же подворотне.

 Поезд, беззвучный и чёрный, подъехал сзади. Двери открылись перед ним, будто пасть. Внутри было пусто и темно.

У него не осталось выбора. Только путь вперёд. Сквозь петлю последствий.

4 Глава. Станция «Слово-нож»

Чёрный поезд не издавал звуков, только тихо вибрировал рельсами. Алексей стоял посередине пустого вагона, прислонившись лбом к металлическому поручню. Перед глазами всё ещё плясали картинки: растоптанный рюкзак, кровь на губе Сашки, его собственный беспомощный крик в пустоту. В ушах стоял звон. Или это…

Виб-виб. Виб-виб. Он судорожно полез в карман куртки, достал телефон. На экране светилось: «Мама». Тот самый звонок, что он проигнорировал, выбегая из дома. Его палец замер над кнопкой ответа. Сердце заколотилось. Ему страшно было слышать голос мамы, ее всхлипывания или гнев. Но ещё страшнее то, что происходило сейчас. Он потянулся к экрану, но в этот момент поезд с глухим стуком остановился. Двери открылись. Гулкий, пропитанный антисептиком воздух ударил в лицо.

– Станция «Слово-нож», – проскрипел механический голос, и в ровном тоне вдруг зазвучали чужие, живые ноты: холодной обиды, немого упрёка, зловещего обвинения. Звук похожий на скрип ржавых петель где-то в глубине души.

Алексей вышел. Он оказался не в подземном зале, а в длинном, бесконечном, слабо освещённом коридоре. Стены выкрашены в тусклый, больничный зелёный цвет, под ногами – линолеум, потёртый до дыр в местах наибольшего прохода. Точно такие же полы он видел в районной поликлинике, куда ходил за справками. Но здесь было пустынно и безнадёжно тихо. Окна в коридоре выходили не на улицу, а в сплошную, удушающую темноту, в которой лишь изредка мерцали невнятные, пульсирующие тени. Он пошёл, не зная куда. Пространство, казалось, само направляло его, подворачивая под ступни нужные повороты. Или это была сила тяжести воспоминания, неумолимо тянувшаяся его к одной единственной двери с табличкой «Кардиология. Реанимационный блок». Сквозь узкое, мутное стекло он увидел её. Маму.

Татьяна Викторовна лежала на высокой койке, бледная, как простыня, к которой присоединялись тонкие трубки и провода. Рядом мерно пикал и мигал монитор, вычерчивая зелёный зубчатый график её жизни. Рядом, на стуле, сгорбившись, сидел отец. Он выглядел иначе, не тот подтянутый, крепкий, немного суровый с чуть уставшим выражением лица, с которым Лёша общался утром. Перед ним сидел сломленный человек. Глаза впалые, щетина седая, рубашка помята. Он держал ладонь жены в своих и что-то беззвучно шептал. Алексей прилип к стеклу, не в силах оторваться. В груди что-то сжалось в ледяной ком.