Встречай меня на небесах. Часть 2

Встречай меня на небесах

Часть 2

Татьяна Муратова

© Татьяна Муратова, 2026

ISBN 978-5-0071-5372-0 (т. 2)

ISBN 978-5-0070-4803-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Богдан

***

В полтора месяца дарованной богом жизни она очутилась в доме малютки, а через три года — в детском доме. Первые воспоминания Дарины относились к четырёх-пяти летнему возрасту: её щупленькое тельце трёт жёсткой щёткой Савельевна — самая злая нянька, трёт очень больно, ругаясь матерными словами, кожа краснеет, чешется, лопается до крови, Дарина трясётся и скулит, глотая солёные капли из глаз и мыльные с волос. Другое воспоминание: соседку Лару уводят незнакомые тётя и дядя, она следит за ними в окно — у Лары воздушный шарик и белый бант в рыжих волосиках, и подружка не оглядывается. Ещё: положенную на полдник румяную булочку забирает толстая девчонка из старших, и Дарина глотает слюну — эта булочка приснится ей ни раз и ни два, превратившись в мечту. Чувство, с которым она, кажется, родилась — смесь страха, недоверия, упрямства и голода — с возрастом выкристаллизовалось, оформилось и укрепилось. Свой жизненный девиз: «Если что-то нужно, делай сама — никто не поможет» Дарина приняла, не выйдя из младенческих лет, сперва интуитивно, но после личного конфуза в столовой осознанно. Кормили их неважно, и в тот день вовсе подали прокисшие макароны, а у Дарины от рождения желудок барахлил, не на грудном молоке ведь вскормлена. Не сообразила, не успела добежать до нужной комнаты, обделалась в штанишки. Жуткий страх перед насмешками и ругательствами Савельевны заставили мгновенно среагировать: прибежала в туалет, сама сняла брючки, сама застирала тщательно-претщательно, как-то отмылась — а ведь ей и пяти тогда не исполнилось! — и с голой попой шла до комнаты. Она смогла!

Страх выжимала из себя по крупицам, с болью и кровью, с упрямством безродной шавки, у которой нет своей будки, но есть уверенность: «Я всё равно стану счастливой!» Страх перед побоями изживался проще других, только долго: она терпела, банально терпела, убегать было некуда и дать сдачу Савельевне или девицам на двадцать-тридцать килограмм свыше не могла. Страх голода лечила гордостью и привычкой довольствоваться малым. Были у них и такие кадры, что плевали в тарелку соседу, тогда Дарина убеждала себя, что кусок хлеба и бледный чай — отличный способ самодисциплины.

А потом у них в детдоме объявилось чудо — православный священник. Он ласково разговаривал с каждым ребёнком и крестил всех несопротивляющихся. Он не исчез, выполнив миссию, раз в месяц до самого Дарининого выпуска детей водили в церковь. Дарина обрела единственного, кому не всё равно и кто реально помог. Оказалось, на бога можно переложить свои страхи, которые, как бы Дарина не крепилась, съедали все силы, топили физически и морально. “ Господи, я боюсь, что Савельевна выдерет волосы, это больно, я непременно разревусь…» — и злая нянька, хмыкнув, шествовала мимо. «Господи, помоги, боюсь замёрзнуть» — их ежедневно не взирая на погоду выводили на улицу гулять на два часа, а тощая синтепоновая курточка не грела, и Дарина тупо синела, тряслась, захлёбываясь соплями — вдруг решали сегодня оставить детей в помещении. Алюминиевый крестик на шее стал символом, если честно, если не спасения, то избавления от умопомрачительных страхов. Других сокровищ у Дарины не завелось.

В подростковом возрасте добавился новый страх: девочки опасались своей будущей участи. По закону им полагалось жильё и трудоустройство: комната в коммуналке, место на швейной фабрике за мизерную зарплату. Однако, по слухам, ситуация выглядела иначе. Если по заключению медкомиссии, выпускница оказывалась девственницей или просто красавицей, перед ней открывалась радужная перспектива: денежная компенсация за отказ от своих прав и контракт на работу в дружественной стране. Безусловно, добровольно — при этих словах девочки делали огроменно выпученные глаза. Свободный выпуск получали лишь потерявшие целомудрие за годы проживания в детдоме. Понятно, что почти все старшеклассницы стремились избавиться от «счастливого билета» в «безоблачное будущее» — среди созревших к такому решению девушек образовалась очередь (с разборками на кулаках) на подрастающих мальчишек, а их было гораздо меньше, чем девушек. Дарину такие варианты не устраивали, она ухватилась за мечту: выйти из стен заведения с работой и жильём, и со своей невинностью. Начала просить бога помочь. Батюшка подарил брошюру (вообще-то всем старшеклассницам) о подвигах святых дев- христианок, и Дарина впечатлилась до слёз умиления, загорелась уподобиться решимостью до смерти: либо так, либо никак. Уповала на персональный козырь. Все годы выживания в детдоме козырь считался недостатком и не позволял потенциальным приёмным родителям взглянуть на Дарину благосклонно. Она плохо росла, выглядела бледным, тщедушным созданием с распухшим от аллергии носом, красными щелочками глаз и сухой кожей с язвами. К восемнадцати годам аллергия почти ушла, но рост не достиг и метра пятидесяти, вес колебался на грани истощения, на месте желаемых грудей и припухлостей не наблюдалось, ногами могли считаться две тонкие палочки, а ягодицы напоминали небольшие камушки. В общем, та ещё красавица. Последний год Дарина даже нарочно плохо ела, чтобы жальче выглядеть.

Комиссия, дающая добро на выпуск, состояла из трёх человек: директора Алисы Даниловны, общественного наблюдателя Дениса Сулимовича и непонятного дядьки Толика. Они по очереди перелистнули Даринины документы, по очереди похмыкали, разглядывая щуплую фигуру, и, наконец, не внушающий доверия Толик устал изображать утруждённую заботой персону, лаконично заявив, что лично ей, Дарине Петушковой (нечего смеяться, дали такую фамилию в Доме малютки), крупно повезло отправиться в Турцию работать, надо лишь…

— Нет, — перебила мозгоправа покрасневшая от смелости Дарина, — я останусь в городе.

— Девочка моя, — запела Алиса Даниловна, — подумай, что ждёт тебя после выпуска? Комната в перенаселённой коммунальной квартире плюс работа на фабрике за пятнадцать тысяч рублей. Разве это жизнь для молодой девушки? Ни красиво одеться, ни сытно покушать. Про театр и кино можно забыть, на учёбу не заработать. Мы ж добра тебе желаем!

— Я останусь, — «мелочь» заупрямилась, зажмурив глаза, сжав кулаки и представив в уме мученический подвиг в борьбе за своё целомудрие.

Денис Сулимович кашлянул:

— Может, стоит прислушаться к девушке? — похоже, её непоколебимость произвела впечатление. — Нам показательный пример не помешает. Оформим официально с отчётностью, запустим проверяющих: выпускницы детдома обеспечиваются жильём и работой — всё честно, не подкапаешься. Как считаешь, Толик?

Толик прищурился, ещё раз окинул оценивающим взором сжавшуюся в пружину фигуру. Ох, не привыкла Дарина ни к персональному вниманию, ни к выгодной подачи своей индивидуальности.

— Ну-у, конечно, ловить тут нечего, ни рожи, ни кожи, хотя для любого контента найдутся потребители, но раз нужны показатели, то пусть она, так и быть.

Судьба Петушковой решилась. Соседки по комнате удивились (они мечтали о загранице и большой любви), требовали подробностей, но Дарина только глупо улыбалась: «Сказали, что ни рожи, ни кожи» Захватила эйфория от сбывшейся мечты и перспективы свободного плавания. Ей выдали документы и предупредили, что первый год за ней будет установлен надзор инспектора по делам адаптации проблемной молодёжи в условиях городской среды.

Инспектор выполнила свои обязанности с дотошностью робота: отвезла Дарину на новое место жительства, при этом даже бровью не дёрнула при виде пустых девяти метров в пятикомнатной квартире, а на следующий день проводила на швейную фабрику, оформив помощницей швеи. Расставаясь, строго предупредила, что если она, Петушкова, за год вздумает сменить место жительства. то должна явиться в Отдел адаптации проблемной молодёжи и письменно аргументированно зафиксировать причину. Наконец, Дарина осталась одна. С соседями вчера познакомилась: в квартире жили сплошь выпускники детдомов, в основном парни. В одной комнате жил отслуживший армию Лёша — двадцатидвухлетний разгильдяй, футбольный фанат и слесарь третьего разряда. В другой — Саша, тоже из детдома, тридцатилетний мужик, вор и пьяница. Ещё две комнаты занимала семья: получив в своё время по комнате рядом, объединились, в свои двадцать четыре постоянно нигде не работали, детей не завели, не пили, но ругались громко, смачно, били посуду (если находили), вышвыривали вещи с балкона. Одним словом, как существовали, непонятно, помочь с мебелью не могли, лишь сердобольный Лёшка притащил разваливающийся кухонный стол с гаража, да соседка выделила кастрюльку с отбитыми дном и краями. У Дарины имелись скромные денежные сбережения: выдаваемые на личные нужды детдомовские грошики она скрупулёзно сберегла, не поддавшись на посул баснословных заработков девственностью, однако тратить их не спешила — до первой зарплаты настроилась затянуть пояс потуже. Приобрела самые необходимые вещи: стакан, ложку, крупу, растительное масло (не удержалась, цапнула нерафинированное подсолнечное, хотя оно на сто рублей дороже; но запах маслянистых семечек — как-то их по ошибке, перепутав кастрюлю воспитанников с кастрюлей для персонала, накормили заправленной таким маслом кашей — сводил желудок с ума) — авось, месяц протянет. На следующий день отправилась на поиски подработки в вечернее время, зайдя сперва в ближайший храм. Там расплакалась: сердце преисполнилось благодарности богу за то, что уберёг от растления и выпустил в самостоятельное плавание. Уж она не подведёт! В киоске купила газету с вакансиями и пошла домой. У неё появился дом! Вот телефоном Дарина покуда не обзавелась, поэтому постучалась к Лёшке и предложила выкупить час обзвона с его аппарата. Сосед от денег отказался, но намекнул на свой грязный пол, который ему мыть лень. Что ж, ей, на самом деле, не сложно, уж что-что, а полы она в детдоме навострилась мыть, в своей комнате и даже в местах общего пользования, потому что любила чистоту, а их пьющая уборщица свои обязанности зачастую игнорировала.

Дарина просматривала предложения о работе уборщицей с семнадцати до двадцати двух вечера и почти сразу наткнулась на показавшееся удачным предложение работы в крупной фирме: недалеко и график подходящий. Не медля позвонила и получила приглашение подойти. Отложив мытьё Лёшкиного пола на потом, схватила документы и помчалась по адресу. Не прошло и двух часов, как Дарина Петушкова официально оформилась в штат крупной компании на должность уборщицы помещений. Ура, можно жить! Да здравствует свободное дыхание!

***

Прошли лето, осень, зима и почти весна. Дарина впервые попала на ночную пасхальную службу. «Христос воскресе! Спасибо, Господи. Воистину воскресе! Боже, как хорошо. Смертию смерть поправ — какое счастье!» — умиление, благоговение, благодарение внутри замесом. Это не она вовсе, какая-то другая чистая сердцем душа радовалась — или та часть её души, которую Дарина в себе чувствовала, но никак не могла поймать. Вчера она покрасила в луковой шелухе десять яиц, и вот почти все раздарила: соседям четыре, на фабрике два, в храме три — детям и бабушке, оставшееся одно взяла с собой в понедельник в «Стройгород» — съест, когда проголодается. За те десять месяцев, что прошли с момента выпуска из детдома, кое-что изменилось. В хозяйстве появились: обшарпанный шкаф, новый табурет, занавески из обрезок с фабрики, матрац на полу, сушилка для белья и кое-какая посуда — что-то подарили на работе, что-то купила, например, полку для книг, а уж сосед повесил её на стену. Невероятно повезло с питанием. В столовой на фабрике цены кусались, но рисовая каша и гороховый суп оказались по карману. В офисе корпорации, где Дарина драила полы, буфет закрывался в шесть вечера, по карточке сотрудника (а ей выдали такую!) покушать можно было с пятидесятипроцентной скидкой. Конечно, имелись нюансы. Например, успеть подскочить до закрытия и застать хоть какие-то остатки еды. Можно подумать, сотрудников дома не кормят! М-да, к остаткам еды почти всегда относились гороховый суп и рисовая каша. Дарина не привередливая, наголодавшаяся (детдомовские и Стройгородские суп и каша — блюда из разных Вселенных), поэтому поглощала с аппетитом всё, что доставалось. Живот болеть перестал (она так и думала. что нервы виноваты), рост с метра пятидесяти увеличился до метра шестидесяти двух, формы округлились. Посещая душ (эх, какое однако благо жить в квартире, где основной процент соседей мужчины, редко посещающие ванную комнату!), Дарина с удивлением обнаружила у себя наливающиеся бугорки-груди, требующие приобрести вместо топика полноценный бюстгальтер, а также на месте блёкло-жухлых серых волос каштановые пышные кудри. Довольно большое треснутое зеркало висело у них в ванной, у Дарины в комнате зеркала не было — то, которое она присмотрела в «Афоне», стоило уж очень дорого, а другого не хотелось. Так вот, любуясь в это зеркало (не на себя, а… просто так) Петушкова обнаружила на щёчках ямочки и даже потрогала их пальцем — ямочки не исчезли. Ей даже страшный сон приснился. Стоит она перед комиссией тощая, как прежде, а Толик пассы руками развёл, словно маг, и у Дарины волосы выросли, зазолотились, грудь вперёд скакнула, попка налилась, ямочки на розовых щеках о себе заорали. Ох, страхи, никак детдом отпускать душу Петушковой не желал.

Впрочем, изменения во внешности не принесли Дарине финансовое облегчение: прежний скудный выбор в одежде и вовсе сошёл на нет, всё стало мало и коротко. Слава богу, спецодежду выдали и там, и там.

В понедельник на Светлой седмице Дарина опоздала в буфет. На фабрике отмечали день рождения главбуха, пили чай с тортом, подносили милые безделушки: цветы, журналы, импортные нитки, пряжу (женщина вела показательно трезвый образ жизни и увлекалась вязанием), вот Петушкова и задержалась, только к семи вечера прибежала в Стройгород. Ничего страшного, пошевелится, за два с половиной часа управится. Стройгород занимал два этажа, шестнадцатый и семнадцатый, в самом высоком здании Северного — зеркальном, стеклянном, полном закутков, лестниц и кабинетов с большими окнами. За Дариной был прикреплён шестнадцатый этаж со всеми коридорами и кабинетами. Шустро переодевшись и подхватив инвентарь, бросилась орудовать шваброй. Настроение позволяло улыбаться и даже тихонько мурлыкать любимый мотив — ничего оригинального, включали главбуху «Миллион алых роз», вот и привязался. Сотрудники разбежались по домам, там их ждали дети, супруги, ужин в кругу семьи, тёплые объятия и тихое счастье. Пусть, пусть так и будет! В пустом коридоре гулко стучало ведро с водой, хлюпала швабра, Даринино «ла-ла-ла» впитывалось в стены и отскакивало от потолка. В конце коридора появился хмурый охранник, зыркнул недовольно и от нечего делать прошёлся туда-сюда. Около девяти вечера, домыв последний кабинет, Дарина облегчённо вздохнула и потащила ведро со шваброй в кладовку, но немного не дошла. У аппарата с кофе (на каждый этаж такой поставили) переминался с ноги на ногу парень. Да ну, какой там парень — так, парнишка. Смущённо шарил в карманах, неразборчиво бурча под нос. Откуда только взялся? Смешной, совсем без понтов: белобрысый, волосы растрёпанные — Дарина даже рефлекторно дёрнулась за расчёской в карман, джинсовая рубашка на две пуговицы растёгнута, рукава закатаны, будто полы мыть собрался, джинсы потёртые, кроссовки с развязанными шнурками — не иначе пять минут назад спал прямо за столом.

— Я могу чем-то помочь? — Дарина сама себе улыбнулась: ага, причесать, шнурки завязать, пуговку застегнуть.

Однако мальчик обрадовался:

— Да! Этот противный аппарат принимает только мелочь, а у меня карточка и пятитысячная. Я хочу кофе! Работать всю ночь, зерновой закончился, вообще всякий закончился, — и он состроил жалобную физиономию.

Дарина улыбнулась. Айтишник, наверно. Вот ведь гады, оставили мальчишку ночью работать, а сами, наверняка, по домам разбежались. Она пошарила в кармане, извлекла сторублёвку и пасхальное яйцо, протянула бедолаге то и другое:

— Христос воскресе!

Паренёк, словно цыплёнок, вытянул шею и закашлялся:

— Воистину воскресе…

Потом прижал к себе яйцо, а купюру опустил в автомат, получил сдачу и стакан с дымящимся напитком.

— Возьми, — протянул ей копейки, но Дарина, продолжая улыбаться, замотала головой.

— Оставь, если всю ночь будешь работать, тут хватит ещё на одно кофе.

— Спасибо, а… как тебя зовут? — он жадно хлебнул из стаканчика.

— Дарина.

— Полы моешь?

— Мою.

— Давно? Ну, в смысле не сегодня, а вообще, сколько дней? Я тебя раньше не видел.

— С июня прошлого года, — она хихикнула: до чего ж забавный, не видел он её, кто ж видит уборщиц! — Я по вечерам мою, здесь обычно никого нет.

Он кивнул понимающе:

— Меня Богданом зовут.

— Богданом? Прямо как нашего гендиректора, — пошутила.

Он как-то странно посмотрел и неожиданно покраснел:

— Ну, я пойду…

— Спокойной трудовой ночи, Богдан.

— До свидания, Дарина.

***

Халидаев, вернувшись в кабинет, позвонил Егору и запросил срочно дела всех уборщиц корпорации. Тот не удивился позднему заданию, знал, что у племянника мозги варят вне всякого режима, и через полчаса всё переслал, Богдан едва успел кофе допить, умыться и зачем-то причесаться. Так-с, вот и Дарина… Петушкова, кул башина* (*пепел на голову), девятнадцать лет. Действительно, с июня работала, а он её только заметил. Ох, ты ж, ё-моё, детдомовка! Всё, можно дальше не читать, закрыть, забыть, не рыпаться. Но он дочитал, потому что дотошный: основная работа — швея на фабрике, образование общее среднее, проживает в коммуналке. То есть год назад сразу из детдома — на работу. Молодец, наверно, но что ей ещё оставалось делать? Богдан вздохнул, закрыв дело, вертанулся на кресле спиной к компьютеру. Слюни подбери! Она не поняла, кто перед ней, вот и среагировала… непосредственно: яйцо пасхальное, ямочки на щёчках. Внутри ворочалось, дрынькало минором. Дурак ты, Богдан, тебе пора жениться, только и всего: институт закончил, в должность официально вступил, физиология, опять же, рыпается, зараза. Но не на детдомовской же уборщице жениться! Ему важно на официальных мероприятиях выглядеть презентабельно, с достойной женой рядом, чтобы за ней род и поддержка, гены не гнилые. Начнут же копать, неизвестно, что накопают — известное дело, из детдомов все уродами выходят, с поехавшей психикой, без понятия о нормальной семье, без ответственности и без благочестия, о невинности вообще лучше и не мечтать. Он-то в свои двадцать четыре до сих пор девственник, и жену бы такую хотел, чтобы первый раз вместе…

Так вразумлял себя всю рабочую ночь, и на следующий день, и через день. Извёлся: ямочки на щёчках снились, манили, еда не лезла в горло, сто рублей долга жгли совесть. Да, именно в них всё дело! Богдан Халидаев всегда возвращал долги, поэтому и переживал — смешно сказать, не спал! Деньги следовало вернуть и убедиться, что как только Петушок поймёт, кто гендиректор Стройгорода, то… что?

Он пустился на хитрость, устроил в кабинете злонамеренный погром. Типа, от сквозняка цветочные горшки попадали, разбились (жаль их, конечно), кофе пролилось (кружек шесть, не меньше), бумаги разлетелись (детский опыт безобразничать из вредности помог) Это уже в конце рабочего дня провернул, когда по монитору заметил, что Дарина вошла в офис, и через охрану вызвал к себе.

Петушок появилась с ведром, шваброй, тряпками, в балахонистой спецовке. Богдан, вальяжно рассевшись на диване, холодно процедил:

— Надо убрать.

Если не дура, считает ситуацию, воспользуется шансом — они одни, у мужчины явный интерес. Чего Бодя ожидал, чего хотел? Чтобы Петушок сконфузилась или, наоборот, соблазнительно демонстрируя убойные ямочки, улыбнулась? Должна жеть сообразить, кому помогла, и что вправе получить благодарность? Он отблагодарит: ну, денег там даст — ей ведь нужны — или квартиру найдёт, не скупердяй, чай, сам в айтишниках два года болтался. Что угодно, но невозможно уже не спать по ночам, скукожившись от стремления прикоснуться и поцеловать губы цвета счастливой жизни. Но Дарина смотрела на него исподлобья, как на предмет мебели, который необходимо протереть тряпкой, сжатые плотно губы выдавали напряжение. Никаких ямочек!

Отмерла и молча приступила к уборке, а Богдан сверлил её глазами. Никогда ещё его так не корёжило. Подойти, отбросить ненужную швабру, притянуть к себе, и целовать, целовать, чтобы погасить, наконец, жадный жар внутри. Она улыбнётся ему и скажет… Бодя дёрнулся: фух, ему, определённо, пора жениться. В этой малявке всё примитивно, никакой будоражущей нервы фантазии: нет, чтобы попку эффектно оттопырить, или на карачки опуститься… Спецовка — убийство для эстета. Волосы обыкновенные, в хвостик собранные, но цвет правильный, умиротворяющий. Богом, а не краской от стилиста, целованный. Носик аккуратненький, никакой скульптор не вылепит, тянет своим шнобелем потереться. Да, у него шнобель, родовой, между прочим; никогда не стеснялся, а тут вдруг… Ещё бы в глаза заглянуть, в прошлую встречу они лучились весельем, доброжелательностью.

Дарина закончила уборку, не поднимая глаз и ни разу не улыбнувшись начальнику, а ведь он, между прочим, сегодня в костюме от «Армани» и туфлях-оксфордах.

— Всё убрала. Можно уходить?

Бодя кивнул на стол, где на блюдце лежали сто рублей, и еле выдавил:

— Возьми долг. Спасибо за помощь.

— Пожалуйста, — взяла купюру, подхватила инвентарь и торопливо выскочила за дверь.

Гордая. Ну, и плевать. Ему с ней детей не крестить: долг отдал, спасибо сказал, пусть работает дальше.

Однако на следующий день вызвал Егора:

— Еша, дело есть. Тонкое. Обращаюсь к тебе, уж ты-то подоплёку скрыть сумеешь… Гм, в общем, мне необходимо жениться. Сам понимаешь, положение обязывает, и бабушка Тоня ворчит, что слишком долго бобылём мельтешу перед их глазами. Помоги. Где и как невест находят?

Егор, его дядя, женатый красавец мужчина, начбез корпорации, должен знать! Он умный, опытный, и вообще…

— Сердце до сих пор не дрогнуло? — сверлит взглядом, будто опытный образец на предметном стекле под микроскопом.

— В том-то и дело, что дрогнуло, дрожит, зараза, но вариант неподходящий, боюсь глупостей нагородить, — Бодя таким жалким не был никогда.

— Если хочешь, чтоб помог, выкладывай всё.

— Уборщицей у нас работает. Дарина Петушкова. Петушок, одним словом, — Бодя шмыгнул носом. — Ничего особенного, вообще ничего, ни рожи, ни кожи, ещё и детдомовка, год как оттуда. Нет, глаза очень даже… и волосы… ямочки, но детдом!

Глянул на дядю, ожидая увидеть на его лице брезгливую усмешку или хотя бы понимание в глазах, но Егор молчал.

— Там ведь все порченные, секонд хенд, и гены гнилые, и понятия о семье отсутствуют. — Богдан раздухарился, повысив голос. — Мне жена-вторсырьё не нужна!

— Ты сам сирота, не гневи Бога. — ну, почему, почему он спокоен, не сечёт, что ли?

— Я — другое дело, с бабой и дедом как с родителями рос, с Ромкой и с вами, — уже тише пояснил.

— Настрой понятен, — Еша скрипнул зубами. — Надеешься, женившись, забыть Петушка?

— Да! Только послушай, она должна быть: во-первых, девственница, я ж сам, ну, ты знаешь … — Бодя покраснел. — Гм, во вторых, красавица, мне ж на приёмах светиться, чтоб не стыдно, да и лучше, если обалдею от красоты поначалу. Потом-то, конечно… но чтоб сперва мозги — в кашу, а там поздно… В-третьих, образованная, институт там, или, лучше, университет, и, в-четвёртых, из полноценной семьи, мама-папа, бабушки-дедушки желательно.

— Сколько времени дашь?

— Лучше б побыстрее.

— Побыстрее и в бордель смотаться можно.

— Еш-ша… Пару недель даю.

— За Петушковой следить не нужно? — остро взглянул.

Бодя поморщился: сейчас, когда перспектива обретения умной, красивой, благополучной невесты приблизилась, ему полегчало:

— Не нужно, оставим её, пусть и дальше кичится непонятно чем. — в сердце тот час завыло, заскулило, а оттуда мерзостно потянуло по телу властью своего превосходства.

***

Следующие две недели Бодя, как истинный трудоголик, жил корпорацией и её проблемами. И вот, наконец, застал Егора в приёмной за болтовней с Ларисой.