Горький смех Шута

Оно покатилось по столу, стукаясь о чашки, и упало на пол с глухим звуком. Бубенцы звякнули — резко, громко, пронзительно.

Марк воскликнул:

— Ох! — его голос прозвучал весело, но безжизненно. — Прошу прощения. Мои руки неуклюжи. Они предназначены для шутовских дел. Для бубенцов и чужих тайн, но не для яблок.

Мун совершенно спокойно посмотрел на него.

— Ничего страшного. Подними.

Марк наклонился, поднял яблоко и выпрямился. Его взгляд метнулся по столу: остановился на Муне, на чайнике, на чашках, а затем, на мгновение, задержался на Елизавете.

Её взгляд был устремлён в окно, а не на него. Она видела солнце, птицу, всё что угодно, но только не его.

Марк, усмехнувшись, отвернулся.

— Позвольте заметить, лорд Мун, — сказал он, крутя в руках яблоко, — я узнал, что на севере жены пьют чай без мёда, что символизирует смирение. А у нас, на юге, с мёдом — это знак любви. Какое чаепитие по душе вам?

Мун усмехнулся.

— Я предпочитаю чай без метафор, шут.

— Без метафор? — Марк сжал руку в кулак, как будто защищая сердце. — Но ведь метафоры — единственное, что у меня есть! Без них я просто странник в дурацком колпаке. А с ними становлюсь поэтом. Непризнанным. Голодным. Но поэтом.

Елизавета не улыбнулась, но её губы слегка дёрнулись. Едва заметно, всего на миллиметр. Она не обратила на это внимания, но Мун и Марк это увидели.

Марк взглянул и тут же отвёл глаза. Затем подкинул яблоко высоко вверх, и оно плавно опустилось обратно. Бубенцы мелодично звякнули.

— Что ж, — произнёс он, — не стану мешать вашему умиротворению. Пойду поболтаю с кухарками. Они хотя бы смеются от души. Не то что эти высокомерные придворные дамы.

Он поклонился с излишней грацией. Его движения были нарочитыми и театральными. Затем развернулся и направился к двери.

Остановился на пороге. Не обернулся.

— Ваше Высочество, — сказал он, устремив взгляд в стену. — Лорд Кейл просил напомнить, что примерка свадебного платья состоится в полдень. Постарайтесь не задерживаться.

Голос оставался спокойным и уверенным. Это был голос человека, выполняющего свою работу. Шут говорил, как будто ничего не произошло. Никаких признаков вчерашнего вечера.

Елизавета кивнула.

— Передай, что буду вовремя.

Марк вышел. Дверь захлопнулась. Бубенцы прозвенели в последний раз — и всё стихло.

Мун перевёл взгляд на закрытую дверь, а затем посмотрел на Елизавету.

— Он всегда такой? — спросил он.

— Какой?

— Громкий. Едкий. Как будто пытается заполнить собой всё пространство, чтобы никто не заметил тишину.

Елизавета медленно сделала глоток чая.

— Он шут, — сказала она. — Это его работа.

— Нет, — Мун покачал головой. — Его работа — это одно, а его сущность — совсем другое. Я встречал множество людей, которые скрываются за своими ролями. Шуты, солдаты, короли — все они прячутся. Вопрос лишь в том, что именно они скрывают.

Елизавета не произнесла ни слова. Она неподвижно сидела, устремив взгляд в чашку. Тёмная поверхность чая отражала её лицо и изящный браслет на руке.

«Что они скрывают.»

Ей были известны шрамы, монета, звук цепей, крики толпы и то, что отца и брата увели.

Она не выдаст тайну. Никому. Тем более ему.

— Допивайте чай, — произнёс Мун мягко. — Остывает.

Елизавета взяла чашку в руки, сделала глоток. Чай оказался тёплым, почти остывшим. Но она всё же допила его до конца.

Мун налил ей ещё. Сам. Просто взял чайник и налил.

И Елизавета подумала: «А может, это не так ужасно.»

Эта мысль тревожила её больше, чем браслет. Больше, чем Кейл. Больше, чем предстоящая свадьба.

Ведь чудовище проще, чем человек. Чудовище легко возненавидеть.

А человека, который наливает тебе чай, — трудно.

Она поставила чашку на стол и улыбнулась. Её улыбка была скромной и благодарной, как её учили.

— Спасибо, Эдвард.

Он кивнул и улыбнулся в ответ.

А на запястье браслет, который не снимался, холодил кожу.

Хуже всего было то, что даже руки шута не дрожали, ни одна его черта не выдавала внутреннюю разбитость.

Он вспоминал. Вспоминал её солёные, тёплые губы. Вспоминал, как он пил из горла бутылки, как последний пьяница. Как её руки невесомые, словно крылья бабочки, лежали на его груди, будто чувствуя рваное биение его пьяного сердца.

«Не извиняйся. Потому что если ты извинишься, это будет значить, что ты жалеешь.»*

Кошки - мышки.

Сначала она почувствовала укол булавки.

Тонкая, ледяная игла впилась в плечо. Елизавета не шелохнулась — за годы при дворе она усвоила: любое движение может стоить дорого. Если дёрнешься, швея вонзит иголку глубже, а к вечеру весь замок будет обсуждать, что Её Высочество проявила признаки волнения.

— Держите плечо, — произнесла старшая швея. Её голос был сухим, как пергамент, а губы сжаты в тонкую ниточку, словно их когда-то зашили. Из её рта торчали булавки, их головки сверкали, как маленькие горошины.

Их было трое. Они медленно и бесшумно двигались вокруг Елизаветы, которая стояла на деревянном помосте. Их движения были плавными и размеренными, словно у монахинь во время погребальной процессии. В руках у каждой — подушечка, усеянная стальными иглами. Никто из них не смотрел ей в лицо. Их взгляды были устремлены на ткань, как будто она была единственным, что имело значение.

Сначала корсет.

Свадебный корсет был жёстким, как панцирь черепахи. Мира завязывала шнуровку сзади, и каждый раз, когда она делала рывок, рёбра отзывались тупым скрипом. Елизавета дышала мелкими вдохами, как учила её мать: вдох через нос, задержка дыхания, выдох через рот. Она старалась не показывать, что ей больно. Китовый ус давил на кости, торс становился плоским и конусообразным, словно чужеродным. Грудь выпячивалась вперёд, плечи отводились назад. Она смотрелась в венецианское зеркало — массивное, в серебряной раме с лёгкой зеленоватой патиной — и не узнавала себя. В отражении она видела лишь форму, в которую заливают воск.

— Талию ужать на дюйм, — произнесла вторая швея. Она не спрашивала — утверждала. Как будто речь шла о платье, а не о человеке.

— Ужимайте, — сказала Елизавета.

Мира потянула шнуровку. Рёбра сдавило. Места для воздуха в лёгких было не больше, чем в напёрстке.

Потом принесли платье.

Холодный белый цвет — не тёплый кремовый, который она предпочитала, а ледяной, как зимнее небо в предрассветные часы. Плотный шёлк, украшенный серебряной вышивкой: ветви, розы, терновник. Воротник и манжеты отделаны кружевом, фландрским, лёгким, словно паутина, но прочным, как кольчуга. Каждая ниточка этого кружева стоила больше, чем годовой доход Миры.

Швеи аккуратно надели его на корсет. Ткань мягко опустилась на плечи, вызывая ощущение прохлады и лёгкого давления.

Булавка. Ещё одна. И ещё. Металл соприкасался с кожей через шёлк, вызывая лёгкие покалывания и служа напоминанием: ты стоишь на месте. Ты не двигаешься. Ты словно предмет, который подгоняют под нужный размер.

— Прикройте вырез, — приказала старшая, закрепляя кружево у горловины. — Лорд Кейл настаивал на скромности. Полностью.

Кейл просил. Не Мун. Не отец. Кейл.

Елизавета сжала зубы.

Булавка вонзилась в кожу у ключицы. Капля крови, алая, выступила на поверхности и тут же впиталась в белоснежный шёлк. Никто этого не заметил. Все взгляды были прикованы к платью.

Примерка продолжалась два часа. Всё это время Елизавета стояла, не присаживаясь, и, с трудом глотая воздух, слушала разговоры о длине шлейфа и углах кружева. Обсуждали также мебель. Когда последнюю булавку извлекли и платье сняли, она пошатнулась. Её поддержала Мира, подхватив под локоть. На коже остались следы от китового уса в виде красных полос.

Елизавета смотрела на снятое платье. На белом шёлке, у ключицы, алела капля крови.

Она думала: это платье будет стоить мне дороже жизни.

Одно радовало — это мучение закончилось, и принцесса могла вернуться в свои

покои.

***

Мира не постучала.

Мира никогда не входила в комнату без стука. За три года она ни разу не нарушила это правило. Но сейчас дверь внезапно распахнулась с глухим стуком, и в комнату ворвалась служанка. Её лицо было бледным, волосы растрёпаны, из-под платка выбивались пряди. Фартук был смят, и от неё пахло сырой землёй, как будто она только что вернулась из сада, где её и позвали.

— Ваше Высочество, — выдохнула она. Голос был тонким, как перетянутая струна.

Она закрыла дверь, повернула ключ. Один оборот, второй. Затем прижалась к двери спиной и медленно опустилась на холодные каменные плиты. Села, обхватив колени руками. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий.

Елизавета опустилась на колени перед ней. Серое домашнее платье с шуршанием коснулось пола.

— Мира. Посмотри на меня.

Служанка подняла красные, испуганные глаза. И тогда Елизавете бросилось в глаза что-то неестественное.

На запястье отчётливо виден красный след. Пока это не синяк, но уже заметное повреждение. На коже выделяются четыре углубления от пальцев. Кто-то схватил за руку, сильно сжал и удерживал.

Елизавета коснулась следа кончиками пальцев. Мира дёрнулась.

— Кто?

Голос Елизаветы звучал тихо, но в нём ощущалась ледяная отстранённость, заставляющая внутренне съёживаться.

— Лорд Кейл, — едва слышно произнесла Мира. — Он позвал меня в восточную комнату. Объяснил, что это всего лишь вопросы.

Она нервно сглотнула, её губы дрожали.

— Спрашивал, где вы были утром, когда уходили. Интересовался, куда вы ходили, с кем разговаривали. Спрашивал о западном крыле и подвале. — Мира подняла глаза, в которых читался ужас человека, не понимающего, за что его обвиняют. — Он сказал: «Мира, в подвале находятся важные документы. Королевские. Если кто-то взял их без разрешения, это предательство. Ты понимаешь?» И улыбался той улыбкой. А я… не знала, что ответить. Потому что не знала. Я правда не знаю, куда вы пошли. Видела, что вы ушли, но не последовала за вами. Сказала ему, что вы просто отправились на прогулку.

— И он поверил?

Мира покачала головой, взглянув на своё запястье.

— Перед тем как уйти, он взял меня за руку. Просто так. И произнёс: «Подумай, Мира. Тщательно подумай. Если вспомнишь нечто, что упустила, я буду бесконечно признателен. А если нет…» Он не договорил. Сжал мою руку. И отпустил.

В комнате царила тишина. В воздухе витал аромат остывшего отвара и воска. За окном ветер тихонько раскачивал ставни.

Елизавета изучала след. Четыре пятна.

«Он трогает тех, кто мне дорог.»

Не её. Не Марка. Той, что плетёт её косы. Той, что произносит: «Шуты так не смотрят.»

— Мира, — произнесла Елизавета спокойно и тихо. — Ты ничего не должна знать. И не узнаешь. Ты никогда не была со мной. Ты ничего не видела. Если он снова спросит, ты ничего не знаешь. И точка.

— Но, Ваше Высочество…

— Всё кончено, Мира. — Она крепко сжала её руку — ту, на которой не было ни следа. — Ты ни в чём не виновата, а он понесёт наказание.

Мира утвердительно кивнула, затем, шмыгнув носом, вытерла слёзы с щёк тыльной стороной ладони.

— Я приготовлю чай.

— Не надо. Вечером ужин. Мне нужно одеться.

Служанка поднялась, оправила фартук и вышла. Елизавета осталась у распахнутого окна. Солнце, тяжёлое и багровое, медленно опускалось за горизонт, утопая в облаках, словно монета в густой алой жидкости.

Документы находились в покоях. Они прятались за матрасом, в потайном кармане юбки и под половицей. За день их трижды перемещали. Но Кейл продолжал искать. Он был уверен, что кто-то побывал в архиве. Кейл оказывал давление на Миру.

Если он обыщет покои — а он имеет на это право как советник, — то найдёт их. И тогда не Марк будет виноват, а она.

Перепрятать нужно сегодня до ужина.

Но куда?

Елизавета закрыла глаза, и перед ней возникло лицо. Худое, с разными глазами, седой прядью и монетой на шее.

Комната шута. Кейл питал отвращение к Марку, считая его никчёмным и раздражающим. Он никогда не переступит порог этой комнаты и не допустит мысли, что принцесса может спрятать что-то в убежище шута.

Для передачи бумаг ей необходимо встретиться с ним. Поговорить. Взглянуть ему в глаза. После сада. После того поцелуя. После слов «ты никто».

Елизавета сжала кулаки. Браслет холодил запястье.

«Ладно», — сказала она себе. — «Ладно.»

***

Ужин был в большом зале.

В серебряных канделябрах горели свечи из пчелиного воска — ценного, чистого, не коптящего. Их медовый свет казался Елизавете отстранённым и холодным. За столом, рассчитанным на двадцать персон, сидело всего шестеро: король, сама Елизавета, Мун, Кейл и двое придворных лордов для соблюдения приличий. Присутствовал также Марк. Шут, не садясь, стоял у стены с бокалом в руках. Его колпак был сдвинут набок, а яркий лоскутный камзол выделялся на фоне тёмного бархата и серебра, словно рана на ткани.

Мун почти ничего не ел и почти не пил. Его серые глаза внимательно скользили по залу: по лицам, по рукам людей. Он наблюдал и запоминал. Елизавета заметила, как он смотрит на Кейла. Взгляд был спокойным, без враждебности, но сосредоточенным, как у человека, изучающего шахматную фигуру, чтобы предугадать её следующий ход.

Кейл поглощал пищу с удовольствием. Он аккуратно и неспешно нарезал мясо, и кольцо на его пальце тихо звенело о тарелку. Он широко улыбался, произносил комплименты и выглядел безупречно. Однако дважды его взгляд устремлялся в сторону Елизаветы. Эти взгляды были короткими и пронзительными, словно уколы булавки. Он проверял, на месте ли она, не прячет ли чего.

Елизавета ела без интереса. Она жевала хлеб, запивала вином, пробовала жаркое, но еда не доставляла ей удовольствия. На вкус блюда были словно вата.

И тут бубенцы звякнули.

Громко, пронзительно.

Все повернули головы. Марк оторвался от стены и направился в центр зала. Он поклонился, но его поклон был слишком вычурным. Его глаза сверкали в свете свечей, но это не было вызвано вином, как накануне. В них читалась какая-то острота, опасность.

— Ваше Величество! Ваше Сиятельство! — голос звучал, как мелодичный колокольчик на ярмарке. — Задача шута — развлекать. Разве не для этого у него звенят бубенцы? Позвольте рассказать историю. Не длинную. Забавную. Почти реальную.

Король сделал жест рукой, выражая усталость.

— Говори, Марк.

Щелчок. Динь. Динь. Два удара. Как два удара сердца.

Марк начал свой рассказ, меряя шагами пространство вдоль стола. Его шаги были тихими и грациозными, словно у кошки. Бубенцы на его одежде мелодично позвякивали в такт движениям.

— Жил-был человек, у которого был подвал. Подвал этот был глубоким и тёмным, наполненным пылью и хранящим тайны прошлого. В его стенах хранились бумаги. Много бумаг. Они были старыми и важными, с печатями и подписями. Эти документы помнили то, что люди предпочитали забыть.

Он замер, обводя взглядом присутствующих. Его взгляд задержался на Кейле. Сначала на мгновение, затем ещё на одно. После этого он продолжил.

— Однажды в подвал проникла мышь. Она была маленькой, тихой и серой. Её целью были крошки, и она обнаружила одну из них. Эта крошка оказалась не только крошечной, но и очень важной для мыши. Она забрала её с собой и скрылась.

Кейл прекратил нарезать мясо. Нож остановился над тарелкой. Елизавета заметила, как его пальцы напряглись. Как прекратилось тиканье кольца.

— В доме обитал кот, — с натянутой улыбкой произнёс Марк. — Огромный, синего цвета, с серебристыми полосами на шерсти. Этот кот терпеть не мог мышей и обожал порядок. Когда он заметил, что в подвале кто-то рылся, что пыль была сдвинута и одной бумажки не хватало, — он беспомощно развёл руками, — кот очень огорчился. И принялся искать. Но не мышь. О нет, мышь — это мелочь, она прячется. Кот искал её норку, ту самую дырку, куда она утащила крошку.

В зале воцарилась тишина. Всё вокруг словно остановилось. Даже пламя свечей, казалось, замерло в неподвижности.

Елизавета сидела не шевелясь. Её пальцы были неподвижно прижаты к скатерти. Внутри неё всё звенело от напряжения. Она улавливала каждое слово, каждую паузу и даже каждый едва слышный щелчок.

Я — мышь. Крошка — бумаги. Кейл — кот. Архив — подвал.

Марк не просто так рассказывает сказки. Он её предупреждает. Шут узнал, что Кейл ищет, что он поставил стражу у архива, и решил доступным ему образом поделиться с девушкой этими знаниями.

И никто не понимает. Кроме неё.

— И что же кот? — спокойно спросил Мун с лёгкой улыбкой, глядя на Марка с явным любопытством.

— Кот, — Марк склонил голову, — установил у норы ловушку и теперь терпеливо ждёт. Ведь он знает, что мышь обязательно вернётся за оставленными крошками. Тогда кот её схватит и съест, тихо и незаметно, так что никто ничего не услышит.

Звук щелчка, затем звон — и всё завершено, словно поставлена точка.

— Однако существует одна загвоздка, — Марк поднял указательный палец. — Мышь умна. Она понимает, что кот начеку. Поэтому мышь не вернётся в прежнее убежище. Она отыщет новое место. Там, где кот не ожидает её встретить. Где коту будет безразлично. Туда, куда кот не рискнёт сунуть свой синий нос.

Он бросил взгляд на Елизавету. Это был лишь миг, но их глаза встретились. Разные глаза, смотрящие в голубые, выразили всё: предостережение, просьбу, гнев. И нечто, что он не мог выразить словами.

«Не прячь у себя. Найди новое место, куда он не сунется.»

Елизавета едва заметно прищурилась.

Марк отвёл взгляд. Сдержанно улыбнулся. Почтительно склонил голову.

— Конец истории. Мораль: не храните крошки в подвале, где ходят коты. А то съедят. И мышь, и крошку.

Он направился к стене. Бубенцы мелодично зазвенели: «Динь-динь». В тишине звук казался особенно грустным и тоскливым.

Зал погрузился в тишину. Внезапно один из лордов начал смеяться. Его смех был нервным и казался неуместным. Вскоре к нему присоединился второй лорд. Их смех напоминал жидкие аплодисменты, как после спектакля, который не оправдал ожиданий.

Кейл улыбался, но его улыбка казалась натянутой. Елизавета заметила, как его пальцы крепко сжимают нож, а костяшки побелели.

— Какая интересная история, шут, — сказал он мягко. — Мыши, коты, крошки. Ты уверен, что речь не о тебе?

Марк повернулся и улыбнулся. Его улыбка была широкой, но пустой.

— Я всегда был только собой, лорд Кейл. Ведь я шут. Я всегда остаюсь в тени. А коты, они всегда синие.

Щелчок. И он отвернулся.

Мун оставался совершенно серьёзным. Его холодные серые глаза внимательно скользили по лицам: сначала задержались на Марке, затем перешли на Кейла, потом на Елизавету, а в завершение остановились на браслете, украшавшем её тонкое запястье. На его лице не отражалось ни малейшего признака недовольства. Он просто наблюдал, фиксируя каждую деталь, словно готовил в уме подробный отчёт.

Елизавета отпила из бокала вина. Её рука оставалась твёрдой.

Её пальцы под столом сжались в кулак. Бумаги спрятаны за матрасом и в потайном кармане. Кейл в поисках. У архива стоит стража. Мира с отметиной на запястье.

Мышь всегда найдёт укромное место, куда кот не сможет добраться.

Шутовская комната.

Сегодня ночью ей снова нужно к Марку.

Она отставила бокал. Улыбка её была сдержанной, но искренней.

«Кот», подумала она, глядя на безупречную улыбку Кейла, «вряд ли полезет туда, где ему неприятно.»