Горький смех Шута

Елизавета приблизилась и остановилась в двух шагах. Лунный свет падал на его лицо, освещая бледную кожу с тёмными кругами под глазами и красными пятнами на скулах. Его глаза выглядели мутными, блуждающими. Левый, светло-зелёный, почти прозрачный. Правый, тёмно-изумрудный, казался чёрным, как бездонная пропасть.

— Зачем ты здесь? — спросила она.

— А что вы здесь делаете? — его усмешка была кривой и пьяной. — Хотите убедиться, что ваш шут не утонул в бутылке? Не волнуйтесь, шуты не тонут. Они всплывают. Как…

— Марк.

— Что? — Он покрутил бутылку в руках, будто она была живым существом. — Хотите знать, что самое забавное? Весь вечер я танцевал с незнакомыми женщинами. Девять, я точно считал. Девять девушек. От каждой пахло розовой водой. Каждая хихикала. Каждая смотрела на меня, словно я забавный зверёк. А я смотрел на них и видел вас. Каждую из них. И это было настолько смешно, что я едва не упал от смеха.

Елизавета сохраняла молчание. Лёгкий ветерок играл её волосами, выбившимися из косы. Лунный свет блеснул на браслете.

Марк увидел его. Его глаза сузились. Он кивнул на браслет:

— Замечательная вещь. Мун явно разбирается в украшениях. Тёмное серебро, шипы, замок на запястье. Очень… символично. Теперь вы его. Официально. С печатью и биркой.

— Хватит, — сказала Елизавета.

— Что значит «хватит»? — он сделал большой глоток. — Достаточно говорить правду? Надоело замечать, что вас продали? Утомительно видеть, как он смотрит на вас, словно на лошадь на базаре? «Зубы хорошие. Шерсть блестит. Беру».

— Марк. Хватит.

Марк не остановился. Вино раскрепостило его, а речь всегда была острой, как лезвие. А пьяный он резал словами, смазанными ядом.

— Вы улыбались, — продолжил он, повышая голос. — Стояли и улыбались. Благодарили лорда Муна: «Какой чудесный подарок! Как я рада». Он надел на вас цепь, а вы сказали спасибо. Просто спасибо. Как будто это было одолжение. Как будто вас купили, а вы должны быть признательны.

— Я ИГРАЛА РОЛЬ! — Елизавета сделала шаг вперёд. Её слова прозвучали в тишине сада, как удар хлыста. Птица в кронах деревьев вспорхнула и громко захлопала крыльями. — Я выполняла свой долг. То, чего от меня ожидали. Не тебе меня судить. Ты не можешь понять, что я чувствовала.

— Разве не очевидно? — Марк усмехнулся. Его смех был горьким и ломким. — Я не представляю, каково это — быть вещью. Быть чьей-то собственностью. Носить чужую метку. — Он указал на бубенцы на своём запястье. — Эти звенят всякий раз, когда я делаю шаг. Каждый. Шаг. Чтобы все знали, где я. Чтобы все могли слышать. Чтобы никто не забыл: я — шут. Принадлежность двора. Я знаю это лучше вас.

Тишина. Лишь лёгкий шорох листвы. Вдалеке — мерный плеск реки.

Елизавета пристально смотрела на него. В её взгляде читалась тревога. Она видела его мутные глаза, дрожащие руки, бутылку, которую он сжимал с отчаянием, словно это был его единственный шанс на спасение. Внутри неё происходило нечто необычное — будто тяжёлый механизм медленно, неумолимо вращался, как мельничное колесо.

Принцесса понимала.

Не умом, не рассудком. Глубже, где-то внутри, там, где рождаются чувства, для которых нет названия. Она чувствовала и его боль, и свою. Между ними творилось нечто недопустимое.

Она — чужая невеста. Через два дня состоится свадьба. Мун воспринимает её как выгодное вложение. Кейл пристально следит за каждым её движением. Если кто-то обнаружит её в саду ночью с шутом, это станет катастрофой. Но не для неё. Для него.

Кейл намерен уничтожить Марка. Не символически, а физически. Он найдёт подходящий повод, подстроит доказательства, точно так же, как поступил с отцом Марка и многими другими. Марк бесследно исчезнет, как исчезают те, кто стоит на пути советника.

Это её вина. Потому что она пришла, смотрела и не может остановиться.

Елизавета осознала, что ситуация зашла слишком далеко. Её решение было окончательным, словно удар топора. Она не могла подвергать Марка опасности. Ведь она была чужой. Её место — рядом с Муном. Если она останется с Марком, его ждёт гибель. Этого допустить было нельзя. Поэтому…

Поэтому необходимо полностью и решительно разорвать всё. До основания, до последнего камня. Чтобы не осталось ни малейшего следа, ни единого взгляда, ни единого слова, ни той смутной, тревожной, опасной связи, которая возникла между ними, как тончайшая трещина в зеркале.

Елизавета расправила плечи. Подняла голову. Мама бы гордилась. «Держись прямо. Не показывай слабости.»

— Марк, — начала она, и голос звучал спокойно, но в нём ощущалась ледяная твёрдость, словно река в январе. — Мне нужно сказать тебе нечто важное. И ты должен меня выслушать и запомнить каждое сказанное мной слово.

Он поднял взгляд. Глаза были затуманены вином. Однако в них промелькнуло что-то тревожное. Дикое. Как у собаки, которая чует, что хозяин поднял руку.

— Ты никто, — сказала Елизавета.

Слова погрузились в тишину сада, словно камни в неподвижную воду. Тяжёлые и бесповоротные.

Марк застыл. Бутылка, которую он держал, повисла в воздухе, не достигнув рта.

— Что? — произнёс он тихо.

— Ты пустое место, — сказала она. Каждый слог — как удар молотка. — Ты лишь игрушка. Шутовство. Развлечение. Ты существуешь только потому, что тебе позволяют. Говоришь, потому что это дозволено. Живёшь, потому что никому не причиняешь вреда. Но если попытаешься что-то изменить — тебя уберут. Тихонько, без лишнего шума, словно мусор.

Марк не шелохнулся. Его лицо оставалось совершенно неподвижным, но пальцы, обхватившие бутылку, побелели.

Елизавета не теряла самообладания. Её голос звучал ровно, без малейших колебаний.

— Я здесь не потому, что ты мне нравишься, — сказала она. — Ты пьян, и это может привести к неприятностям. А если шут совершает ошибки, это отражается на принцессе. Если завтра ты выйдешь к Муну и скажешь что-то не то, или посмотришь на меня не так, как полагается шуту, то это будет моей проблемой, а не твоей. Я не хочу, чтобы ты стал моей проблемой.

Она приблизилась. Склонилась. В лунном свете её лицо выглядело бледным и холодным, лишённым каких-либо эмоций.

— Ты не имеешь права что-либо говорить или делать со мной. Не имеешь права следить за мной, ревновать или интересоваться моими делами. Мне всё равно, что ты делаешь и с кем общаешься. Ты для меня — просто безделушка, которую я использую, когда это необходимо, а в остальное время не обращаю на неё внимания.

Она выпрямилась.

— Завтра ты наденешь свой колпак, накрасишь щёки и будешь веселиться, смеяться и шутить. Но в мою сторону даже не взглянешь, не подойдёшь и не заговоришь. Ты это понял?

Тишина.

Марк долго смотрел на неё. Его взгляд, сначала мутный, постепенно становился ясным, словно вода, в которую бросили камень и ждут, когда осядет муть. В его глазах читалось нечто большее, чем боль или обида. Более тяжёлое и гнетущее. Узнавание. Такое, как у человека, которому сообщили то, что он уже знал, но надеялся, что этого никогда не произойдёт.

Затем он бережно поставил бутылку на скамью, словно она была очень хрупкой.

И встал.

Он возвышался над ней. Воздух между ними стал густым, тяжёлым, словно перед грозой. От него исходил запах вина и чего-то дымного, горького. Его глаза больше не выглядели мутными. Ясные, пронзительные, полные злости.

— Никто, — сказал он. Голос едва слышный, но в нём чувствовалась такая мощь, что у Елизаветы зубы свело. — Никто, верно?

— Да.

— Бубенцы. Звоню, когда нужно. Молчу, когда нужно.

— Да.

Марк улыбнулся. Но это была не обычная улыбка. Пугающая. В ней не было ни капли опьянения, ни изломов. Прямая, как остриё ножа, который он вонзал в столб в башне.

— Ваше Высочество, я осознал нечто важное, — он медленно приблизился к ней. Елизавета осталась на месте, несмотря на то, что внутри всё кричало: отступить. Отступить и бежать. — Я понял, что вы лжёте. Лжёте так же ловко, как улыбались Муну. Лжёте так же искусно, как ваш отец обманывает самого себя. Вы лжёте потому, что правда для вас невыносима.

— Марк, не надо…

— Не надо? — он сделал очередной шаг. Между ними почти не осталось пространства. Она ощущала его дыхание на своём лице. Тёплое. Пряное. Настоящее. — Не надо что? Видеть? Знать? Чувствовать?

Его рука стремительно взметнулась. Не грубо, но быстро, словно бросок змеи. Пальцы, шершавые от ножа, бубенцов и монет, схватили её за подбородок. Не сжали, но крепко удержали, не давая отвернуться.

— Отпусти, — произнесла Елизавета. Её голос звучал спокойно. Почти.

— Нет.

— Марк. Отпусти. Я приказываю.

— Вы не моя госпожа, — сказал он тихо, но с явной злобой. — Вы просто товар. Чужой товар. Вы сами так сказали. А товар не может отдавать приказы.

И поцеловал её.

Не было ни нежности, ни робости. Не так, как описывают в романах, которые Мира хранила под матрасом. Это был настоящий порыв. Жаркий, грубый, полный отчаяния. Его губы прижались к её — сухим, потрескавшимся, с привкусом вина и соли. Одна рука крепко держала её за подбородок, не позволяя отстраниться. Другая обхватила затылок, пальцы запутались в волосах, разрушая причёску и выдёргивая шпильки.

Елизавета замерла.

На мгновение. На два. На три. Её тело застыло, как мрамор. Руки безвольно свисали, глаза широко открыты. Она видела его лицо — совсем близко, так близко, что различала каждую ресничку, каждую пору, каждую каплю пота на его виске. Его веки были плотно сомкнуты, а брови нахмурены. Губы терзали её губы — яростно, агрессивно, словно он пытался что-то доказать. Что-то забрать или разрушить.

А потом она подняла руки.

И не оттолкнула.

Её пальцы коснулись его груди. Рубашка, влажная от вина, прилипала к коже. Она ощущала, как его сердце стучит — быстро, неровно, как у зверя, загнанного в ловушку. Тело его было натянуто до предела, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

Она не оттолкнула его, но и не обняла. Её руки лежали на его груди, словно она держала что-то горячее, что могло обжечь. Не подходила ближе, но и не отпускала.

Марк отстранился первым.

Он отступил, как будто его ударили. Сначала на шаг, потом на два. Его грудь тяжело вздымалась, а губы были влажными, красными, слегка припухшими. В его глазах читалось нечто, чего Елизавета раньше никогда не замечала. Не злость. Не пьяная бравада. Не сарказм.

Ужас.

Чистый, животный ужас человека, который только что сделал то, за что его убьют.

— Я… — он начал. Голос сорвался. Он сглотнул. — Я не…

— Не извиняйся, — сказала Елизавета.

Её голос был едва слышен. Спокойный. Не гневный. Не испуганный. Просто тихий. Она осторожно коснулась своих губ пальцами. Они были горячими. Как будто обожжёнными. Ранеными.

— Не нужно просить прощения, — сказала она. — Потому что если ты это сделаешь, то покажешь, что сожалеешь. А мне не нужно, чтобы ты сожалел.

Марк внимательно наблюдал за ней. Его рука медленно опустилась, пальцы разжались. Он сделал ещё один шаг назад, пока не упёрся спиной в скамью.

— Елизавета, — тихо и хрипло произнёс он, назвав её по имени. Без маски, без насмешки. Имя звучало как молитва или как проклятие.

— Не стоит, — произнесла она. — Не нужно ничего говорить.

Она медленно повернулась. Казалось, каждый шаг требовал неимоверного усилия. Каблуки туфель глубоко врезались в податливую землю. Браслет на её руке сверкнул в лунном свете.

— Завтра, — сказала она, не поворачиваясь. Голос звучал монотонно, почти безжизненно. — Завтра ты наденешь свой колпак, и мы сделаем вид, что этого вечера не было.

Она направилась по тропинке к двери. В её направлении струился свет и доносились звуки музыки, всё ещё звучавшей где-то в зале. Её влекли роль, маска и браслет, который холодил кожу и не снимался.

Марк стоял у скамьи за её спиной. Его ладонь покоилась на груди, в том месте, где только что находились её пальцы. Он ощущал их тепло, которое постепенно угасало.

Бутылка на скамье была пуста.

Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в темноте. Потом медленно, очень медленно, поднял руку к губам и коснулся их. Они всё ещё горели.

— Никто, — прошептал он в пустоту. — Никто, да?

Никто не ответил.

Бубенцы на запястье тихо звякнули. Динь.

И замолкли.

А может, это не так и ужасно.

Рано утром Марк нанёс на лицо шутовской грим. Не потому что в этом была необходимость — это нехитрое дело можно было отложить до выхода. Руки сами потянулись к жестяной коробке, в которой лежали румяна и белила. Он сидел в своей маленькой комнатке перед зеркалом с трещиной. Даже сквозь неё он видел в отражении лицо. Чужое. Оно определённо не могло принадлежать ему. Он видел весёлый грим, задор в глазах, натянутую улыбку и приподнятые в вечном удивлении брови.

Марк и не жалел. Что было совершенно необъяснимо — он был обязан жалеть. Обязан был проснуться в холодном поту, с ощущением, что совершил поступок, достойный смертного приговора. Себе. Ей. Всему, что они с таким трудом построили за эти дни. Хрупкий, невозможный союз. Шут и принцесса. Клоун и товар. Два человека, которые договорились не ранить друг друга.

Шут даже не жалел, что нарушил договор.

И это было страшнее любого похмелья.

Марк надел колпак и лоскутный камзол. Бубенцы звякнули. Он снова посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел яркий, нелепо улыбающийся шут.

Марк не улыбался. Но шут в зеркале — улыбался.

— Пошли, — сказал он своему отражению. — У тебя работа.

Бубенцы почти неслышно звякнули. Динь.

Елизавета не спала.

Она лежала в кровати, глядя в балдахин, и считала стежки на вышивке. Мелкие золотые нити складывались в сотни стежков. Она считала их, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать и не чувствовать.

Но губы горели.

Не сильно. Не так, как вчера, когда она шла по саду обратно, касаясь их кончиками пальцев. Горели тихо и упрямо. Как тлеет уголёк в золе — не видишь огня, но подуй — и вспыхнет.

Она перевернулась на бок. Посмотрела на запястье. Браслет тускло поблёскивал в полумраке. Она не сняла его на ночь. Не потому что не хотела, а потому что не смогла. Застёжка была тугой, хитрой, и пальцы не слушались. Или — она не позволила пальцам слушаться.

«Ты никто», — сказала она ему.

«Никто, да?» — ответил он.

А потом поцеловал. И она не в силах была его оттолкнуть. Даже запретила извиниться.

Елизавета закрыла глаза. В темноте за веками вспыхнуло его лицо. Слишком близко. С закрытыми глазами, брови сведены. Губы — сухие, горячие, с привкусом вина. Его рука на её затылке, пальцы в волосах. Её руки на его груди. Его сердце бьётся как безумное.

Она открыла глаза и села.

— Хватит, — сказала она вслух в тишину пустой комнаты. — Прекрати. Ты чужая невеста. У тебя свадьба через два дня. Ты не имеешь права думать о нём. Не имеешь права вспоминать. Не имеешь права.

Она встала и подошла к зеркалу. Бледная, с тёмными кругами, с растрёпанными волосами, из которых выпали три шпильки. На губах — лёгкая припухлость. Едва заметная, но Елизавета видела.

Елизавета отвернулась от зеркала.

В дверь постучали.

— Войдите.

Мира вошла с тазом и кувшином. Её лицо было совершенно спокойным. Ни следа вчерашнего дня в саду. Ни следа лопаты и крови на ладонях. Но Елизавета заметила, как служанка чуть прихрамывает. Как её плечи напряжены чуть сильнее, чем обычно.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — Мира поставила таз. — Лорд Мун просил передать, что желает позавтракать с вами через час в малой столовой.

Елизавета кивнула.

— Что надеть?

— Он просил что-нибудь… лёгкое. Больше прогулочное, чем парадное.

«Лёгкое». Как будто это не свидание с человеком, который купил её за армию. Не встреча с владельцем. Просто прогулка.

— Хорошо, — сказала Елизавета. — Подготовь серое с серебряной отделкой.

Мира кивнула и принялась умывать принцессу. Холодная вода обожгла лицо, и Елизавета зажмурилась, позволяя ей смыть бессонную ночь. Когда она открыла глаза, в зеркале снова была принцесса. Бледная, безэмоциональная, безупречная.

Служанка увидела сверкнувший браслет на руке Елизаветы.

— Красивый, — сказала Мира тихо.

— Да, — Елизавета не обернулась. — Красивый.

Мира затянула корсет. Не так туго, как вчера. Елизавета не попросила сильнее. Не было нужды. Боль уже была не в рёбрах, а в губах. И, естественно, в памяти. В том, что она не могла перестать чувствовать запах вина и дыма, хотя его здесь не было.

Малая столовая была залита утренним светом.

Не свечным — солнечным. Окна, выходящие на восток, пропускали свет, который ложился на белую скатерть, серебро и фарфор, создавая ощущение почти домашнего уюта.

Елизавета переступила порог и замерла.

Мун уже сидел за столом. Не на центральном месте. Его одежда была скромной: простая тёмная рубаха, без камзола и без каких-либо украшений. Волосы слегка растрёпаны, что придавало ему вид человека, только что вставшего с постели. Перед ним стояли две чашки, чайник, тарелка с хлебом, масло и мёд. Никаких излишеств, никакой показной роскоши.

Он взглянул на неё, когда она появилась. Его улыбка была искренней, без тени расчёта или оценки. Та самая улыбка, которую дарят человеку, чьё появление было долгожданным.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал он. Голос спокойный, негромкий, без торжественности. Просто обычный. — Пожалуйста, присаживайтесь. Чай ещё тёплый.

Елизавета опустилась на стул. Её спина была напряжена, как натянутая струна. Руки она положила на колени, а пальцы едва заметно дрожали. На запястье блеснул браслет, отражая солнечный свет. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене, которые словно отсчитывали время до чего-то значимого.

— Благодарю, лорд Мун.

— Эдвард, — поправил он. — Если мы будем завтракать вместе, я предпочёл бы обойтись без титулов. Хотя бы за столом.

Елизавета кивнула. Её кивок не был согласием или отказом. Просто неосознанное движение.

Мун сам налил ей чай. Не позвал слугу — взял чайник и аккуратно наполнил чашку, не пролив ни капли. Затем поставил чайник обратно и подвинул чашку к ней.

— Мёд? Сахар?

— Ничего, — сказала она.

— Чёрный, крепкий, без всего, — он кивнул. — Я запомню.

Он произнёс это с такой обыденностью, что казалось, будто речь идёт о чём-то незначительном. Но Елизавета ощутила внутреннее волнение. Не страх и не отвращение, а нечто иное. Её поразило, что кто-то способен запоминать такие мелочи. Детали повседневной жизни: как ты пьёшь чай, как морщишь нос, как держишь чашку.

Её мать запоминала. Мать говорила: «Лиззи любит чай без сахара. Лиззи не любит, когда трогают её волосы. Лиззи боится грозы, но не признаётся.»

Мать умерла тринадцать лет назад.

Елизавета сделала глоток. Чай оказался горячим, насыщенным, с едва уловимой горчинкой. Превосходным.

— Как спалось? — спросил Мун.

— Хорошо, — соврала она.

— Вы лжёте, — сказал он с усмешкой. Не злой, не насмешливой. Просто констатирующей. — У вас тени под глазами. Вы моргнули три раза, когда я наливал чай. Люди часто моргают, когда нервничают.

Елизавета замерла и посмотрела на жениха.

— Вы наблюдательны.

— Я военный, — произнёс он, пожав плечами. — Наблюдать — это не дар, а навык. Иначе себя не спасти. — Он сделал глоток из чашки. — Но я не стремлюсь вас напугать. Я просто хочу понять, кто вы на самом деле. Не как невеста, не как принцесса. А как личность.

За окном раздавалось пение птицы — обыкновенной, утренней, живой.

Елизавета смотрела на него, чувствуя, как её сердце начинает биться чуть быстрее. Его спокойное лицо казалось высеченным из камня, но в нём была какая-то затаённая теплота. Она перевела взгляд на его руки — без перстней, с загрубевшими от работы пальцами. На правой руке был едва заметный шрам.

«Он не монстр, — пронеслось у неё в голове. — Он не какой-то там зверь. Он просто человек. Самый обыкновенный, который пьёт чай и интересуется, как ты спала. И это самое страшное. Это гораздо страшнее, чем можно себе представить.»

Чудовище вызывает ненависть. Его можно бояться и сражаться с ним. А вот человека, который наливает тебе чай и обещает запомнить, трудно ненавидеть. Это делает клетку мягче, а стены — теплее. Ты начинаешь задумываться: «А может, это не клетка, а дом?»

— Я спала плохо, — сказала Елизавета. — Перед свадьбой всегда плохо спится.

— Понимаю, — Мун кивнул. — Я тоже не спал. Думал.

— О чём?

— О том, как сделать так, чтобы вы не боялись.

Елизавета поставила чашку. Аккуратно, не звякнув фарфором.

— Лорд Мун… Эдвард. Я не боюсь вас.

— Я знаю. — Он взглянул ей прямо в глаза. Без давления. — Вы не испытываете страха передо мной. Ваш страх связан с тем, кем я являюсь. Брак. Обязательства. Существование, которое вы не выбирали. Я понимаю это. И я не прошу вас испытывать радость. Я прошу лишь об одном: дайте мне возможность. Не как жениху, а как человеку. Позвольте мне быть подле вас. Не над вами, не вместо вас. Просто рядом.

Елизавета молчала. В горле стоял ком — не от страха и не от отвращения. Для этого ощущения у неё не было названия.

И тут дверь распахнулась.

— Прошу прощения! — голос прозвучал громко, театрально и даже немного раздражающе. — Я полагал, что здесь никого нет. А здесь, как оказалось, царит романтическая атмосфера. Чай, солнце, уединение. Не хватает только лютни.

Марк стоял в дверном проёме — в ярком колпаке с бубенцами и лоскутном камзоле. На его лице застыла широкая, неестественная улыбка. Румяна на щеках выглядели как у куклы, сияя слишком ярко. В руках он держал поднос с тремя яблоками, которые, по всей видимости, были украдены с кухни.

Мун повернул голову и взглянул на шута без гнева, с лёгким интересом. Так смотрят на надоедливую муху, которая летает по комнате, но не приближается близко.

— Здравствуй, шут, — произнёс он. — Присаживайся, если хочешь.

Марк моргнул. Его улыбка на мгновение дрогнула. Он явно не был готов к этому приглашению, но быстро вернул на лицо привычное выражение.

— Ваше Сиятельство, вы проявляете чрезмерную доброту. Но шуты не сидят, они стоят или висят — это зависит от настроения их господина.

Он вошёл в комнату и поставил яблоки на стол. После этого не сел, а остался стоять у стены, чуть отстранившись. В его руках было одно яблоко, которое он подбрасывал и ловил, а в такт его движениям позвякивали бубенцы.

Елизавета не обратила на него внимания. Не повернула головы, даже не моргнула. Её взгляд был прикован к чашке. В тёмной поверхности чая отражалось её лицо — бледное и спокойное. Ни единой эмоции.

Марк избегал её взгляда. Его глаза скользили по комнате: мимо окон, скатерти, Муна. Он смотрел на чашку в своей руке, на чайник, на тарелку с хлебом. Но её он игнорировал. Казалось, её вообще не существовало. Она была лишь мебелью, декорацией, пустым местом.

Елизавета размышляла: «Я назвала его никем, и он действительно стал никем для меня. А я для него.»

Она отпила чая, и её рука оставалась твёрдой.

— Расскажите о своей матери, — тихо и неожиданно произнёс Мун.

Елизавета замерла, остановив чашку на полпути к губам.

— Простите?

— Ваша мать, — повторил Мун, — королева Изабелла. По слухам, она была… уникальной личностью. Обожала книги и травы. Утверждала, что слова — это единственное оружие, которое не затупляется.

Елизавета осторожно опустила чашку. Она посмотрела на Муна. В его взгляде не было ни хитрости, ни корысти. Лишь простое любопытство. Скромное, умиротворённое, человеческое.

— Откуда вы знаете?

— Я ознакомился, — он слегка пожал плечами. — Ещё до приезда. Я всегда стараюсь узнать побольше о людях, с которыми предстоит взаимодействовать. Но не с целью манипуляции. А чтобы лучше понимать их. Ваша матушка создала три труда о целебных растениях. Один из них по сей день применяется в северных регионах. Мне подумалось… возможно, вы переняли её увлечение.

Елизавета молчала. Внутри что-то сжалось. Не от боли, а от того, что кто-то «ознакомился». И не для того, чтобы найти слабое место, а чтобы просто понять. Он хотел не просто красивую безделушку рядом — он хотел узнать девушку перед тем, как она станет спутницей его жизни.

Елизавета тихо, почти шёпотом, сказала:

— Она читала мне перед сном не сказки, а травники. Утверждала, что сказки учат мечтать, а травники — выживать.

Мун улыбнулся. Его улыбка была нежной и спокойной, без следа торжества или удовлетворения. Он просто улыбнулся.

— Она была мудрой.

Елизавета кивнула, опустив глаза. Её взгляд скользнул к окну. Солнце уверенно поднималось, заливая всё вокруг золотым, мягким светом.

— Была.

Тишина. Не тягостная, не напряжённая. Просто — тишина, как пауза в разговоре, который не хочется завершать.

И тут Марк уронил яблоко.