Конвейер

Женщина слегка нахмурилась, будто примеряя, какие слова сейчас безопасны.

– Он говорил, что Климов – человек педантичный, – произнесла она наконец. – Ответственный. Немногословный. Таких начальство ценит. Своё дело знал. Конфликтов, насколько я понимаю, не было.

«Насколько я понимаю» – удобная фраза. Позволяет не врать и при этом не говорить правду.

– За неделю до смерти у Климова был какой‑то особенный вызов? Ночная смена, внеплановое задание? – мягко уточнила Даша.

– У нас у всех сейчас внеплановые задания, – пожала плечами женщина. – Оборона. Сроки. Но да, муж говорил, что они там переработки ставят. Климов тоже оставался, кажется. Ночью. Но у них режим. Он детали домой не приносит.

Игнатова слегка наклонилась вперёд:

– Ваш муж после этих ночных дежурств менялся? Становился более раздражительным? Уставшим? Или, наоборот, как будто оживлялся?

Жена Корнеева замялась. В её глазах мелькнуло раздражение – не на вопрос, а на необходимость заглядывать внутрь собственной жизни.

– Как все, – ответила она коротко. – Приходил уставший. Снимал ботинки в прихожей, шёл сразу в душ. Говорил: «Не волнуйся, сейчас быстро и спать». – Она спохватилась, как будто поняла, что повторила знакомую фразу, и добавила поспешно: – Ну, так все говорят. Обычное.

Казанцев заметил, как у Даши чуть дёрнулся уголок губ. Ещё одно «обычное».

– С Климовым ваш муж общался не только по работе? – спросил Казанцев. – Случалось, чтобы он приходил сюда, домой? Или вы бывали у них?

– Нет, – ответ прозвучал слишком быстро. – У нас не принято. Работа – отдельно, дом – отдельно. Муж иногда приносит какие‑то бумаги, чертежи смотрит, но это… – она махнула рукой, – вы же понимаете. Я даже не лезу.

«Не лезу» здесь было не просто бытовым удобством. Это было правилом выживания.

Из соседней комнаты послышался шум – тихие шаги и какой‑то шорох. Жена Корнеева вздрогнула, обернулась:

– Дочка, иди поздоровайся.

В комнату вышла девочка лет двенадцати, высокая, слишком серьёзная для своего возраста. Она посмотрела на взрослых с прямым, внимательным взглядом, в котором не было детского любопытства. Скорее – приученная оценка.

– Это папины коллеги, – представила её мать. – Им надо задать пару вопросов.

Девочка кивнула и, не дожидаясь приглашения, села на край кресла. Казанцев отметил, как она держится: спина ровная, руки на коленях, движения минимальны. Ребёнок, привыкший к режиму не хуже взрослых.

– Как тебя зовут? – спросила Игнатова мягко.

– Лера, – ответила та.

– Лера, ты когда‑нибудь видела у папы в гостях дядю Климова? – спросил Казанцев. – Или, может, слышала, как папа с кем‑то ругался по телефону? С сильно поднятым голосом.

Девочка чуть нахмурилась, но не испугалась.

– Папа не ругается, – сказала она. – Он говорит тихо. Даже когда злится. Он только один раз очень громко говорил. Но не по телефону. Ко мне.

– Почему? – осторожно спросила Игнатова.

Лера перевела взгляд на мать. Та напряглась, но промолчала. Девочка вздохнула:

– Я нарисовала бабочку на двери. Ручкой. Маленькую. А папа сказал, что так нельзя. Что это… – она пыталась вспомнить слово, – отметка. Что за такие штуки «люди потом мучаются». И заставил меня всё стереть. А потом сам протирал очень долго. Чем‑то вонючим.

В комнате стало тихо. Даже тиканье часов как будто замедлилось.

– Когда это было? – тихо спросила Даша.

– Давно, – Лера пожала плечами. – Может, месяц назад. Я точно не помню. Я тогда ещё не знала, что бабочки… – она запнулась, – что это что‑то плохое.

Жена Корнеева резко поднялась.

– Лера, ступай к себе, пожалуйста, – её голос стал резким, но не громким. – Вещи разбери. Я же просила.

Девочка послушно встала. Но перед тем, как выйти, бросила быстрый взгляд на Казанцева. В этом взгляде читалось: она поняла, что сказала что‑то важное. И уже пожалела.

Когда дверь за ней закрылась, в комнате повисло неловкое молчание. Жена Корнеева попыталась улыбнуться:

– Дети. Фантазии. Она… иногда придумывает.

– Дети редко придумывают запахи, – спокойно сказала Игнатова. – Особенно «вонючее». Они или помнят, или нет.

Женщина напряглась всем телом, как струна.

– Вы сюда приехали смерти расследовать или смотреть, как мы живём? – в её голосе прорезалась сталь.

– И то, и другое, – честно ответил Казанцев. – Потому что одно с другим связано. Ваш муж – ключевая фигура на участке, где работал Климов. И мы не можем не задавать вопросы. Даже неудобные.

Жена стиснула губы.

– Муж честно работает на государство, – выговорила она. – Всю жизнь. Он верен присяге. Я никому не позволю делать из него…

– Мы пока ни из кого ничего не делаем, – перебила её Даша. – Мы собираем факты. Факт в том, что Климова в ночь перед смертью вызвали «быстро» на объектовую. Факт в том, что после этого он мыл руки до скрипа. Факт в том, что на вашей двери девочка рисовала бабочку, а ваш муж говорил, что это «отметка». – Она посмотрела женщине прямо в глаза. – Это важные факты. Хотите вы того или нет.

Лицо жены Корнеева на миг стало совсем жёстким. Потом она опустилась на стул, будто из неё вынули какой‑то внутренний штырь.

– Я не знаю, что он там делает, – тихо сказала она. – И знать не хочу. Чем меньше знаешь… – она не договорила.

– Тем легче жить? – подсказала Игнатова.

– Тем меньше можешь быть виноватой, – выдохнула та. – Он всегда говорил: «Не лезь. Так безопаснее». А я… я привыкла слушаться.

Казанцев медленно поднялся.

– Передайте мужу, – сказал он, – что мы с ним всё равно увидимся. На объекте. Вопрос только – в каком статусе. Как со свидетелем. Как с потерпевшим. Или как с тем, кто «ничего не видел».

Он уже шёл к выходу, когда взгляд его зацепился за одну деталь. У двери, на внутренней стороне, возле глазка, где в обычных квартирах лепят смешные наклейки или записки, была еле заметная, чуть светлее основного цвета, полоска клея. Узкое, аккуратное пятно, будто здесь когда‑то что‑то держалось – и его сняли.

– У вас здесь что‑то висело? – спросил он, показав на пятно.

Жена Корнеева вздрогнула.

– Сын… – она запуталась в словах, будто сама себе противоречила. – То есть, Лера… раньше… – Она махнула рукой. – Наклейка там была. Просто наклейка. Детская. Папа снял. Сказал – не по уставу.

«Не по уставу».

На улице воздух показался неожиданно резким. Они шли к машине молча, пока Лосев не спросил, не выдержав:

– Ну?

– Он в схеме, – коротко ответила Даша. – В какой именно – пока не ясно. Но бабочки в этом городе просто так никто не клеит. И особенно – не срывает в панике.

Игнатова добавила:

– Жена знает меньше, чем думает. Но больше, чем хочет признавать. Это типичная адаптация к закрытой системе. Она будет защищать мужа до последнего, даже если поймёт, что он замешан. И не из любви. Из страха остаться без опоры.

Казанцев смотрел на дом Корнеева. Белые шторы. Ровные окна. Вежливый фасад.

– Дом, в котором всё «правильно», – сказал он. – Слишком правильный для города, где люди умирают «случайно».

Вдалеке, за домами, виднелась вышка НИИ. С этой точки она выглядела не страшной – просто частью пейзажа. Как будто всегда была там и всегда будет.

И от этого становилось только холоднее.

ГЛАВА 6. Объектовая

Шлагбаум у «объектовой» был другой – не декоративный, а утилитарный: толстая балка с потёртым краем, следы от ладоней и дождей, краска, слезшая до металла. Дорожка перед ним выглядела слишком чистой, как хирургическая салфетка перед разрезом. Ветер шуршал сухими стеблями у сетки-рабицы, и этот шорох был похож на шёпот, который не просят понять.

– Документы, – сказал молодой сержант, не глядя в лица. Голос ровный, натренированный. Он взял корочки, кивнул Лосеву, задержал взгляд на Даше и на долю секунды – на Игнатовой. Эта доля секунды была честнее любого протокола: любопытство, смешанное со страхом.

Внутри периметра сразу изменился воздух. Пахло озоном, прогретым пластиком и чем-то аптечным – вроде хлоргексидина, но тоньше. Слева – коробки складов, справа – длинный, низкий корпус с глухими окнами. Всё «сделано как надо»: без трещин, без карнизов, без теней.

– Нас поведут по «безопасному маршруту», – тихо сказал Казанцев. – Считать двери. И повороты. И людей, которые делают вид, что нас не видят.

Их встретил мужчина в форме цвета «ни к чему не придерёшься»: ни звёзд, ни открытых жетонов, только идеальные стрелки на брюках и застёгнутый до горла воротник. Улыбка из учебника.

– Коллеги, – сказал он так, будто все уже давно знакомы. – В рамках содействия, как и договорено. Прошу следовать за мной, вопросы – через меня.

Первый коридор был слишком длинным. Кафель, который не отражает; стены, которые поглощают шаги; лампы, которые не дают бликов. На стыке двух секций – камера, поставленная «для вида», и ещё одна, крошечная, замаскированная в пожарный датчик. Даша отметила её взглядом и ничего не сказала.

– Здесь Климов проходил последний раз, – сообщил сопровождающий. – Отметка на пропуске —01:43. Дальше – лабораторный блок А‑2. Стандартное задание. Никаких инцидентов.

Слово «никаких» прозвучало как «никаких для отчёта».

В А‑2 пахло уже иначе: мягкой химией, пластиком перчаток, ещё – сладковатым хвостом, почти неуловимым, который застревал в нёбе. Даша остановилась у умывальника – хром блестел «как новый», но слив был едва заметно потемневшим по краю, словно металл запомнил, что в него стекало.

– Понадобится УФ, – сказала она. – И тест-полоски. Прямо сейчас.

– Помещения проходят санитарную обработку каждые четыре часа, – вежливо пояснил сопровождающий. – Следов быть не может.

– Вот это и интересно, – отозвалась Игнатова. – Что от вас требуют «следов быть не может», а не «следов нет».

На столе – стандартный набор: лотки, маркированные контейнеры, одноразовые насадки. Одна насадка – не из комплекта. Чуть иная резьба, пластик другого тона. На корпусе – царапина, как от металлической клипсы.

– Такая же, – тихо сказала Даша. – Как у Натальи дома. Только здесь – «по месту».

Сопровождающий почти незаметно напряг плечи.

– У нас унифицированные расходники, – произнёс он. – Несоответствия исключены.

– Исключены в ведомостях, – сказал Казанцев. – В реальности – они случаются. Особенно когда кто-то спешил.

Вдоль стены тянулся ряд шкафов с прозрачными дверцами. За стеклом – каталожные досье, аккуратно подписанные маркером. Буквы ровные, один почерк во всех подписях, как будто здесь писал один человек за всех. Даша провела ногтем по кромке стекла и сняла едва заметную пленку – тонкий пласт незаметного скотча.

– Страховка от отпечатков, – сказала она. – Работали в перчатках, но перестраховались на дверцах. Паранойя профессиональная, не бытовая.

– Господа, – вмешался сопровождающий. – Ваш регламент не предполагает самостоятельные действия в зоне А‑2. Отмечайте, формулируйте – мы зафиксируем.

Игнатова подошла к стенду с инструкциями. Текст был образцовый: без местоимений, с исчерпывающими пунктами, как любят в учреждениях, где «человек» – переменная в уравнении. На нижнем поле – мелкая наклейка, оторванная наполовину. Не бабочка. Квадрат с пиксельным узором – какой-то QR от внутренней логистики.

– Здесь метят не людей, – тихо сказала она. – Здесь метят операции. Бабочка – это внешняя коммуникация. Внутри – только коды.

Лосев, до этого молчавший, кашлянул:

– Где запись с камер? Про 01:43.

– К сожалению, – улыбка сопровождающего осталась прежней, только взгляд стал плотнее, – на участке А‑2 ведётся запись только входных точек. Внутри – режим отдельный. Для сохранения технологической тайны.

– Тайна у вас сохраняется идеально, – сказал Казанцев. – Особенно та, которая касается мёртвых.

Они прошли дальше – переход в служебный тоннель, где стены были не выкрашены, а закрыты серыми панелями. Между панелями – идеальные швы. По полу бежали кабель-каналы, и у одного из люков крепёж был закручен другим ключом: шлицы сорваны, но потом подправлены. Чужой инструмент, чужая рука.

– Здесь его задержали, – произнёс Казанцев, сам удивившись, как уверенно прозвучал его голос. – На минуту. На три. Ровно настолько, чтобы «сделать быстро». И чтобы никто из своих потом не удивился, почему он вышел другим.

Даша остановилась у двери с табличкой «Санузел персонала». Внутри – стерильно, как в витрине. Но у мыльницы – микроцарапины, как будто по пластику провели чем-то более твёрдым, чем ноготь. И в углу, на стыке плитки и плинтуса, – тонкая ниточка серого волокна.

– Не наш плинтус, – сказала она. – И не наши перчатки. Волокно от бахил – но не тех, что у них по ведомости. Чужая партия.

Сопровождающий записывал в блокнот «для вида», не заглядывая на страницу. У таких блокнотов часто пустые листы – запись делается в другом месте, другим людям.

– Вы попросили «всё, что связано с Климовым», – сказал он. – Мы показали. Остальное – за пределами ваших полномочий.

– Это не полномочия, – ответила Игнатова. – Это причинно‑следственные связи. Они у вас здесь хуже любого допуска.

На выходе из секции – пункт контроля, где у каждого сканировали пропуск и ладонь. Стекло сканера было идеально чистым, но в верхнем правом углу виднелся полукруглый след, будто стекло когда-то ударили ребром пластикового контейнера. Торопились. Неловко. Не по инструкции.