Конвейер

Казанцев молча кивнул. Он развернулся и пошёл к выходу. За спиной оставалась стерильная белизна, холодный свет и тихий гул морга. Но теперь в этой белизне проступили контуры. Железная дорога. Технические зоны. Седативное средство. Перемолотая скорлупа улиток. Контроль. Ритуал.

Переступая порог, он позволил себе одну, короткую, как вспышка, мысль: этот убийца не прячется в темноте. Он прячется в самом порядке вещей. В разметке платформы, в расписании электричек, в белом халате, в униформе рабочего. Он – тень, отбрасываемая самой системой. И чтобы поймать тень, нужно понять, как падает свет.

ГЛАВА 3. КПП

Шлагбаум поднялся нехотя, с глухим металлическим стоном, будто не открывал проезд, а медленно, под давлением, соглашался на временное вторжение. Казанцев поймал себя на том, что следит не за стрелой барьера, а за руками охранника в будке: как те, в толстых кожаных перчатках, берут документы – не двумя пальцами, а всей ладонью, словно проверяя вес и фактуру; как возвращают их – ровно, без спешки, избегая случайного касания пальцев. Вежливость в закрытых городах всегда особая: она не про уважение к гостю, она про безупречное соблюдение ритуала. Ритуала, который заменяет мысль.

Машина внедорожника, чужая, столичная, въехала за бетонные стены, и Алексин мгновенно преобразился – перестал быть просто городом, стал территорией. Чёткая дорога, идеальная разметка, будто нанесённая сегодня утром, фасады пятиэтажков, покрашенные в один унылый цвет, но без единой трещины, без следов жизни. Всё было слишком собранным, слишком стерильным для обычного провинциального утра. Люди шли быстро, целеустремлённо, без праздного шатания взгляда. У киоска «Союзпечати» стояли двое мужчин средних лет, курили молча, выпуская дым строго вниз, и не смотрели друг на друга. У автобусной остановки женщина поправляла ребёнку шапку, и её руки двигались автоматически, а взгляд был прикован не к лицу сына, а к дороге – будто она ждала не автобуса, а сигнала, команды, оклика.

– Воздух здесь, как в переполненном лифте, – тихо, почти шёпотом сказала Даша, криминалист. – Чистый, отфильтрованный, но на каждого – строго отмеренный кубометр. Хочется открыть окно и вдохнуть грязи.

Игнатова не ответила сразу. Она изучала прохожих, считывая микродвижения: как их взгляды на долю секунды цеплялись за номера внедорожника, как плечи слегка напрягались, а затем – нарочитая расслабленность, взгляд, намеренно отведённый в сторону.

– Они нас уже идентифицировали, – произнесла она наконец, глядя в боковое зеркало, где отражалась удаляющаяся фигура курильщика у киоска. – И теперь делают вид, что не заметили. В этом городе незамеченность – высшая форма вежливости. И безопасности.

На следующем перекрёстке, у здания с вывеской «Административно-хозяйственный отдел», их путь преградила вторая линия обороны – не шлагбаум, а чёрная «Лада» ДПС без опознавательных знаков и сотрудник в обычной полицейской форме, который вышел из машины неспешно, но вышел ровно в тот момент, когда их капот поравнялся с его дверью. Не секундой раньше, не секундой позже. Казанцев отметил эту синхронность и почувствовал холодок у основания черепа: закрытые системы обожают повторные проверки. Это превращает любой визит из события в экзамен, где экзаменатор – сама среда.

– Документы, – сказал инспектор. Голос был ровным, безэмоциональным. Он смотрел не на водителя, а поверх лобового стекла, захватывая взглядом всех троих сразу, сканируя.

Казанцев протянул удостоверение и служебное предписание. Инспектор принял бумаги, держа их за самые края, как берут образцы для дактилоскопии. Он прочитал, не моргнув, вернул, кивнул. Не спросил «куда» или «зачем». Вместо этого задал единственно важный в этой реальности вопрос:

– Сопровождающий из местного управления в курсе вашего маршрута?

– В курсе, – коротко ответил Казанцев.

Инспектор отступил на шаг, дав знак ехать. Его лицо ничего не выражало. Но интерес был. Он просто был служебным, встроенным в алгоритм. Такие люди не любопытствуют. Они сверяют.

Когда они тронулись, Даша выдохнула:

– Это уже не город. Это длинный, бесконечный коридор с освещением по нормам.

Казанцев кивнул, не отрывая взгляда от дороги, отмечая расположение камер.

– Коридор, в котором люди обучены не бегать. И не кричать. Потому что эхо здесь странное – оно не рассеивается, а докладывает куда следует.

Гостиница «Восход» оказалась маленьким, ухоженным зданием с выцветшей вывеской. Холл встретил их запахом дешёвой полироли и тоскливой, дежурной скукой. Администратор, женщина лет пятидесяти с идеально уложенной сединой, встретила их улыбкой. Улыбка была включена ровно в момент, когда стеклянная дверь начала открываться. И выключена на полтона, как регулятор громкости, когда её взгляд упал на удостоверение в руке Казанцева.

– Вам подготовили номера, – сказала она, и её голос звучал как запись автоответчика. – И просили… не задерживаться после размещения. Вас ожидают в управлении.

Слово «просили» висело в воздухе, обрастая ледяными гранями. Оно означало «распорядились», «поставили в известность», «предупредили». Казанцев не стал спрашивать, кто именно. В таких местах «кто» – понятие размытое. Важнее было «что». А «что» было ясно: их движение контролируется.

Номера были одинаковыми: чистыми, тёплыми, безличными. Казанцев положил тяжёлую папку с делом на стол, подошёл к окну. Вид был на внутренний двор-колодец, пустой, засыпанный серым снегом. Он проверил ручку, прикинул толщину стекла – не потому что ожидал слежку в прямом смысле, а из профессиональной привычки: тишина бывает разной. Здесь она была плотной, липкой, звукопоглощающей. Даша сразу выложила на столик свой полевой набор: латексные перчатки в вакуумной упаковке, стерильные салфетки, мощный фонарик с ультрафиолетовой насадкой, диктофон. Привычный ритуал собирания инструментов успокаивал лучше любой медитации. Игнатова села на край кровати, достала свой блокнот с твёрдой чёрной обложкой и вывела одну строку, будто фиксируя не мысль, а диагноз:

«Среда: выраженная социальная анестезия. Рефлекс “не замечать” гипертрофирован. Боль (страх) купируется ритуалом».

– Поедем к Лосеву, – сказал Казанцев, отходя от окна. – Но сначала – найдём точку наблюдения. Кафе, столовую. Не ради еды. Ради того, чтобы увидеть город без официального сценария. В его естественной, повседневной панике.

Они вышли на улицу. Морозный воздух словно резал лёгкие. Они прошли два квартала, пока не нашли «Столовую №3» – заведение с потёртыми пластиковыми стульями и витриной, где под желтоватым светом бугрились пирожки с неопределённой начинкой. Внутри пахло дезсредством, тушёной капустой и чем-то глубоко застарелым – страхом, возможно. За столиками сидели люди: мужчины в идентичных тёмно-синих куртках, женщина в белом медицинском халате, наброшенном поверх пальто, молодой парень с рюкзаком, на котором блестел пропуск в пластиковой бирке. Говорили негромко, почти шёпотом, губы едва шевелились. Казанцев уловил обрывки: «…опять комиссия…», «…держаться тише…», «…не трогай, само рассосётся…». Слова были бытовые, но интонация у них была одна – сдавленная, осторожная, как у людей, которые привыкли, что стены имеют уши, а тишина – смысл.

Казанцев заказал три кофе. Бариста, девушка с бледным, почти прозрачным лицом и тёмными кругами под глазами, пробила чек, не поднимая взгляда от кассового аппарата. Потом всё же мельком глянула, увидела чужие лица, чужой крой одежды, и её глаза мгновенно остекленели, взгляд умчался куда-то в область за их левыми плечами.

– Скажите, – спросил Казанцев нейтрально, будто спрашивая про сахар, – у вас часто останавливаются командированные? Из Москвы, например?

Девушка пожала одним плечом, её руки продолжали вытирать уже сухой бокал.

– Бывают, – ответила она монотонно. – Но обычно… администрация предупреждает. Заранее.

– А если не предупреждает? – мягко встроилась Игнатова, её голос звучал как у врача, задающего рутинный вопрос.

Девушка замерла на долю секунды. Не от страха, нет. Скорее, от внутреннего щелчка, срабатывания предохранителя. Потом её губы сложились в беззвучное, отрепетированное слово.

– Тогда… быстро всё узнают. И предупредят.

Казанцев кивнул, поблагодарил, взял стаканчики. Разговор был исчерпан. Он видел: девушка не грубила и не боялась. Она просто, как хорошо обученный элемент системы, закрыла информационный клапан. Игнатова, уже на пороге, тихо констатировала:

– Видите? Они не отказываются от коммуникации. Они осуществляют её в режиме глухой защиты. Говорят, чтобы не произнести ничего существенного. Улыбаются, чтобы скрыть отсутствие выражения.

Здание городского управления внутренних дел было трёхэтажным, бетонным, без излишеств. У входа их уже ждал майор Лосев – не в форме, а в простой тёмной куртке, с лицом, на котором усталость и напряжение уже сплелись в постоянную маску.

– Приехали, – произнёс он без приветствий, открывая дверь. – Сразу говорю: вам будут кивать, улыбаться и предлагать полное содействие. Но доступ ко всему, что важно, будет дозирован. Как лекарство. Ядовитое. И ещё… – он оглянулся, но на пустой улице не было ни души. – В городе о вашем визите знали, кажется, раньше, чем вы сами решили ехать.

– Как? – не удержалась Даша, понизив голос.

Лосев усмехнулся, но в его глазах не было веселья, только горечь.

– Алексин, детка. Здесь не задают вопрос «как». Здесь изначально исходят из того, что твои действия уже известны. Вопрос только один: «зачем». И исходя из ответа, который они сами себе придумают, будут строить вокруг вас коридор. Иногда – удобный. Чаще – нет.

Он провёл их по пустому коридору в кабинет, лишённый каких-либо следов личности. Ни фотографий, ни сувениров. Только стол, компьютер, сейф и на стене – схематичная карта города. На столе лежали знакомые папки, но теперь рядом с ними Казанцев увидел новый документ – отпечатанное на матричном принтере расписание смен объекта «Прометей» за последние три месяца. Имя Климова и ещё нескольких было подчёркнуто жёлтым маркером. Лосев ткнул пальцем в бумагу.

– Смотрите. Практически все они, перед тем как… уйти, в тот же день или накануне, были на объектовой по внеурочному вызову. Вызову «быстро». Часто ночью. И почти у всех в истории звонков или в мессенджерах последняя отправленная близким фраза… – он сделал паузу, чтобы его слова повисли в тихом гуле кабинета, – …одинаковая. Слово в слово.

Казанцев почувствовал, как по спине пробежал холодный, чёткий, как лезвие, озноб.

– Какая фраза?

Лосев выдохнул и произнёс чужие слова так, будто они обжигали ему губы:

– «Не волнуйся. Сейчас быстро всё сделаем и я вернусь».

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока. Даша медленно подняла глаза от фотографий. Игнатова на мгновение сомкнула веки, будто проверяя, не исчезнет ли эта информация, если перестать её воспринимать.

Казанцев понял. Это была не просто фраза. Это был пароль. Кодовое словосочетание, которое выключало критику, включало доверие и послушание. Та же механика, что и в деле «Кокон»: вежливая, неотразимая команда, которая делала человека сговорчивым, покорным, пока он не оказывался в ситуации, где «вернуться» было уже невозможно.

– Значит, – медленно проговорил Казанцев, – в этой безупречной системе есть человек. Или люди. Которые имеют право произносить эту фразу. И чьё произношение этой фразы не вызывает сомнений. И есть механизм, который умеет оформлять результат так, чтобы он выглядел как несчастный случай. Аккуратный, технически безупречный, не оставляющий вопросов.

Лосев кивнул, его лицо стало ещё суровее.

– И есть ещё кое-что, – он понизил голос до шепота, хотя кроме них в комнате никого не было. – Один из тех, кого я успел допросить в больнице, перед тем как ему стало… хуже, успел мне сказать: «Если к тебе придут те, кто стучит вежливо… Не открывай. Они не злые. Они просто пришли по работе». Я тогда не придал значения. Думал, бред. А теперь… – он посмотрел на Казанцева, и в его глазах читалось нечто, очень похожее на животный, неконтролируемый страх. – Теперь я понимаю. Он описывал не преступников. Он описывал систему. В её идеальном, смертоносном исполнении.

Казанцев резко встал, отодвинув стул. Звук гулко отдался в казённых стенах.

– Всё. Поехали. К семье первого из них. К Климовым. Прямо сейчас. Пока этот город не успел полностью переварить наше присутствие и выдать на выходе очередную порцию тишины, завернутой в формулировку «несчастный случай». Мы будем говорить с теми, у кого боль ещё живая. Пока её не заморозили в акте о смерти.

Они вышли в коридор. Флуоресцентные лампы мерно жужжали, отливая их лица мертвенным синеватым светом. Им предстояло заглянуть в самую сердцевину молчания. И Казанцев отдавал себе отчёт, что иногда молчание – это не отсутствие звука. Это самый громкий крик о помощи, который уже никто не может услышать. Кроме тех, кто пришёл его остановить.

ГЛАВА 4. Спальный район

Дом инженера Климова стоял в типичном для Алексина «спальнике» – пятиэтажная хрущёвка, серая, но ухоженная, с плотно закрытыми подъездными дверями и чисто подметённым асфальтом. Казанцев отметил про себя: здесь даже мусорные баки стояли ровно, будто по линеечке. Беспорядок был нежелателен в любой форме.

Наталья Клинова открыла им не сразу. Сначала в глазке потемнело, выдержалась долгая пауза – будто там, за дверью, не просто смотрели, а сверяли с неким внутренним списком. Цепочка лязгнула, щёлкнул замок.

Женщина на пороге выглядела старше своих лет. Не возрастной изморозью, а каким-то внутренним усыханием, будто часть её сгорела в один вечер, оставив только пепельный каркас. В её глазах не было слёз – только острая, звериная настороженность.

– Мы вас уже ждали, – сказала она тихо, пропуская их в квартиру. Фраза прозвучала не как гостеприимство, а как констатация неизбежного.

Квартира пахла воском, старой пылью и чем-то сладковато-тяжёлым – успокоительным, настоянным в воздухе. Всё было чисто, прибрано до стерильности. На комоде в прихожей стояла фотография Климова – серьёзное лицо человека, привыкшего к точности. Свеча перед ней не горела.

– Спасибо, что приняли нас, Наталья… можно по имени? – начал Казанцев, снимая обувь.

– Можно, – она кивнула к комнате. – Проходите. Там… он почти не жил, в этой комнате. Только спал. Иногда.

Гостиная была маленькой, захламлённой не вещами, а молчанием. Игнатова села в кресло у стены, приняв позу минимального вторжения. Даша осталась стоять у окна, изучая подоконник, раму, фактуру обоев – её взгляд сканировал пространство на предмет несоответствий.

– Наталья, мы понимаем, как это тяжело, – начал Казанцев, садясь на краешек дивана. – Но ваши наблюдения могут быть критически важны. Вы сказали, муж пришёл позже, был не в себе. Можете подробнее? Не что он говорил, а как.

Женщина обхватила локти руками, будто внезапно замёрзла.

– Он был… не испуганным. Это не то слово. Он был освобождённым. Как будто с него сняли груз, но не дали взамен ничего. Отвечал коротко. Смотрел сквозь. И руки… – она замялась.

– Руки? – мягко подсказала Игнатова.

– Мыл их. В ванной. Долго. Так, будто хотел стереть с кожи не грязь, а… ощущение. Я слышала, как скребёт ногтями. А потом вода долго бежала.

Даша встрепенулась:

– Наталья, а вы после… убирали в ванной? Мыли что-то?

– Нет, – женщина покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то вроде суеверного страха. – Не трогала. Только… скорую впускала. И тех, кто потом приходил.

– «Тех»? – мгновенно перехватил нить Казанцев.

– Двое. После скорой. В гражданском. Вежливые. Говорили «оформим быстро, не волнуйтесь». Просили подписать бумаги. – Она замолчала, губы её задрожали. – Я… я подписала. Я ничего не понимала тогда.

Игнатова обменялась с Казанцевым быстрым взглядом. Оформим быстро. Не волнуйтесь. Фраза-паразит. Фраза-ключ.

– Они что-то трогали, забирали? – спросил Казанцев.

– Вроде нет. Осмотрели ванную. Спросили, не пахло ли чем-то химическим. Я сказала – нет. Хотя… когда дверь взломала, на секунду показалось – запах. Сладковатый. Как от мази согревающей. Но быстро выветрился.

Казанцев кивнул Даше. Та незаметно двинулась в сторону коридора, ведущего к ванной.

– Наталья, вы упомянули наклейку. Бабочку. Она ещё на двери?

Женщина побледнела ещё больше.

– Нет. На следующий день её не было. Я думала, мне померещилось. Но нет… – она встала, подошла к шкафу в прихожей, открыла ящик с инструментами. Среди отвёрток и изоленты лежал маленький, смятый комочек – полуоторванная бумажная наклейка с блеклым рисунком крыла. – Я её отодрала. Выбросить побоялась.

Даша взяла наклейку пинцетом, поместила в прозрачный пакет-сейф. Бабочка. Символ «Кокона». Но здесь – кривая, дешёвая, детская. Как будто намёк, оставленный с издевкой. Или как знак, который должен был увидеть кто-то другой.

Из ванной донёсся приглушённый звук – Даша открыла аптечку. Через минуту она вернулась, держа в руке тот самый прозрачный колпачок от ампулы.

– Нашли, – коротко сказала она. – На внутренней полочке, за коробкой с пластырями. Не их. Резьба нестандартная. Похоже на насадку для микроинъектора. И… смотрите.

Она протянула Казанцеву свой телефон с включенной ультрафиолетовой лампой. На снимке – чистая на вид раковина. Но в УФ-свете на её эмали, особенно вокруг слива, проступали слабые, размазанные флуоресцирующие пятна. Бледно-голубые.

– Возможные следы органики или некоторых химикатов, – тихо пояснила Даша. – Нужен анализ. Но если это было на коже… он смывал именно это.

– Что они ему сделали? – вырвалось у Натальи. В её голосе впервые прорвалась живая, неонкологическая боль. – Он же просто работал! Он ничего плохого не делал!

– Возможно, он что-то увидел, – сказала Игнатова, всё ещё оставаясь в кресле. Её голос был спокоен, почти монотонен, и от этого слова обретали особый вес. – Или понял. Не обязательно на объекте. Может, по дороге. Может, в разговоре. Что-то, что сделало его угрозой для… системы. Такой, какая она здесь есть.

В квартире повисло тяжёлое молчание. Казанцев смотрел на фотографию Климова. Инженер. Технолог. Человек, привыкший к порядку. Его убили не грубо. К нему пришли «вежливые» люди и сделали что-то, после чего его сердце просто… остановилось. Аккуратно. Как несчастный случай.

Внезапно в подъезде раздались шаги. Не один, а два человека. Твёрдые, размеренные. Они остановились прямо за дверью. Ни звонка, ни стука.

Все замерли. Наталья вжалась в спинку стула, глаза широко раскрылись. Даша инстинктивно сунула пакет с наклейкой и колпачком в сумку. Казанцев медленно поднялся.

За дверью послышался тихий, вежливый мужской голос:

– Наталья Сергеевна? Это управление социального обеспечения. Открывайте, пожалуйста. Нужно согласовать документы по пособию.

Голос был правильным, без угрозы. Именно таким, каким говорят официальные лица. Именно таким, каким, должно быть, говорили те двое после.

Игнатова подняла палец к губам, глядя на Наталью. Её взгляд говорил: Вы не обязаны.

– Я… я не могу, – сдавленно выдавила Наталья. – У меня… гости.

За дверью наступила пауза. Слишком долгая.

– Понято, – наконец ответил тот же голос, всё так же вежливо. – Зайдём позже. Всего доброго.

Шаги затихли, удаляясь по лестнице. Но в их ритме не было ни разочарования, ни спешки. Была уверенность. Уверенность людей, которые знают, что вернутся. Или что их дело уже сделано.

Казанцев подошёл к окну, чуть отодвинул занавеску. Во двор выходили двое мужчин в тёмных пальто. Один что-то говорил в телефон, другой записывал в блокнот. Они не выглядели как соцработники. Они выглядели как оценщики.

– Вам нельзя здесь оставаться, – тихо, но чётко сказал Казанцев, оборачиваясь к Наталье. – Собирайте необходимые вещи. Сейчас. Вы поедете с нами.

– Но… куда? – в её голосе была паника. – Они везде. Они знают…

– Они знают правила этого места, – перебила Игнатова, наконец поднимаясь. Её лицо было жёстким. – Но сейчас в игру вступили другие правила. Собирайтесь.

Пока Наталья металась по квартире, хватая документы и фотографии, Казанцев вышел на лестничную площадку. Пусто. Но в воздухе витал запах – тот самый, сладковатый, как мазь. Он исходил из щели под дверью соседней квартирии. Дверь была закрыта. На глазке – темно.

Они рядом. Они всегда рядом.

Через десять минут они вывели Наталью через чёрный ход, ведущий в подвал, а оттуда – в дальний двор, где их ждала машина с затемнёнными стёклами, присланная Лосевым. Женщина молча села на заднее сиденье, сжав в руках потёртую бархатную шкатулку с фотографиями. Она смотрела в окно на удаляющийся дом, свой дом, в котором уже не было безопасности. Только ловушка из памяти и чужих следов.

Когда машина тронулась, Казанцев взглянул на Игнатову:

– Ваша оценка?

Психиатр выдохнула, глядя на проносящиеся за окном одинаковые фасады.

– Они не просто убивают. Они чистят. Инженер Климов был помехой. Биологическим сбоем в отлаженном механизме. Его устранили аккуратно, с применением, скорее всего, нервно-паралитического агента местного действия, вызвавшего остановку сердца. Бабочка – это не подпись маньяка. Это… штамп. Отметка о проведённой работе для своих. А те двое у двери… – она замолчала.

– Что?

– Это была не проверка. Это была инвентаризация. Они пришли убедиться, что вдова ничего не знает. И что мы ничего не нашли. Они увидели нашу машину. Они знают, что мы были здесь.

Казанцев посмотрел на пакет в руках Даши, где лежали жалкие улики: смятая наклейка, пластиковый колпачок, флуоресцирующие следы на фотографии. Крохи. Но из крох складывается картина.

– Они боятся не нас, – сказал он вдруг. – Они боятся поспешности. Скорее всего, с Климовым поступили не по плану. Что-то пошло не так, и им пришлось действовать быстрее, чем обычно. Отсюда и мелкие ошибки: недосмотренная наклейка, потерянный колпачок. Они начали нервничать.

Машина выехала за КПП. Шлагбаум снова поднялся медленно, провожая их безразличным взглядом охранника. Алексин остался позади – опрятный, тихий, смертоносный муравейник.

Но Казанцев знал: они увезли из него не просто вдову. Они увезли искру. Маленький, тлеющий уголёк правды, который мог раздуть пожар, способный спалить всю их безупречную, вежливую систему до основания.

И теперь «они» это тоже знали. Охота только начиналась. Но теперь охотник и жертва поменялись местами. По крайней мере, ему хотелось в это верить.

ГЛАВА 5. Другой район

Дом начальника участка, в отличие от хрущёвки Климовых, стоял отдельно – как будто сам город стеснялся его прятать среди остальных. Двухэтажный коттедж с евроремонтом, высоким, свежепокрашенным забором и аккуратно выстроенной вдоль дорожки плиткой смотрелся здесь почти вызывающе. На фоне серых панелек и перекошенных подъездных дверей он был как чужеродный элемент, вставленный в чужой паз силой.

– У кого‑то в городе тоже «несчастные случаи», – сухо заметила Даша, глядя на ухоженный газон с пластиковыми фигурками сов. – Только с деньгами всё в порядке.

– Это не просто дом, – ответила Игнатова. – Это демонстрация. «Если будете делать, как надо, будете жить так же».

Лосев нервно поправил ворот куртки.

– Живёт тут Корнеев, – сказал он, не глядя на дом. – Начальник участка, где работал Климов. Вам его официально представят как «надёжного, проверенного, ценного специалиста». Не удивляйтесь.

К калитке вела идеальная дорожка, ни соринки. Казанцев поймал себя на том, что невольно замедляет шаг: слишком уж заметно было любое движение. В этом дворе нельзя было просто пройти. Здесь либо приходили с визитом, либо не приходили вовсе.

Открыл им не сам Корнеев, а его жена – ухоженная, светловолосая, в домашнем, но дорогом трикотаже. Она улыбнулась тем самым «правильным» выражением лица, когда уголки губ приподнимаются, а глаза остаются спокойными.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы от Лосева, да? Он предупреждал. Проходите, пожалуйста.

Снова это «просили» и «предупреждали». Система здесь всегда шла на шаг впереди.

Внутри пахло кофе и свежей выпечкой. Стены – светлые, мебель – ровно подобранная, ничего лишнего на виду. Гостиная выглядела как картинка из журнала: диван, телевизор, полка с книгами и аккуратно расставленными сувенирами. Лишенное хаоса пространство, в котором не находилось места случайности.

– Муж на работе, – предупредила жена Корнеева, едва они присели. – Его могут надолго задержать. Но сказали, что вы можете задавать вопросы и мне. Чем смогу – помогу.

«Сказали» и «можете». Казалось, даже её готовность отвечать была кем‑то заранее отформатирована.

– Спасибо, – кивнул Казанцев. – Мы понимаем, что отвлекаем. Но нам важно восстановить последние дни Климова. Ваш муж упоминал о нём? Может быть, жаловался, хвалил, вспоминал какие‑то разговоры?