Черная соль Карпат

Она резко отвернулась.

“Усталость,” – сказала она себе. – “Нормально. Ты одна. Чужое место. Туман. Дорога.”

Усталость объясняла многое. Но не всё.

Телефон вибрировал – снова.

Она перевернула его экраном вверх. Новое сообщение от “D.” было короче предыдущих:

“Where are you staying?”

Ана почувствовала, как внутри всё сжалось – не страхом, а злостью. Это было слишком рано. Слишком прямолинейно. Слишком… уверенно.

Она написала ответ, короткий и нейтральный: “In the village. I will contact the priest first.”

Отправила – и тут же пожалела. Не потому что сказала что-то не то, а потому что вступила в игру. Она знала такие игры. Сначала вопрос “где ты”. Потом “я могу подвезти”. Потом “я беспокоюсь”. Потом “я решаю”. И однажды ты просыпаешься с мыслью, что твоё “нет” звучит слабее, чем его “я просто хочу помочь”.

Ответ пришёл почти мгновенно.

“Good. Don’t go out tonight.”

Ана уставилась на экран. В комнате было тепло, но у неё похолодели колени, как будто она сидела на камне.

Она не ответила.

Снизу донёсся звук – очень тихий. Не шаги. Не голос. Как будто кто-то осторожно передвинул предмет по дереву. Ана замерла и прислушалась. Потом ещё раз – уже ближе, будто звук поднялся на этаж.

Её горло пересохло. Она подошла к двери и прижалась ухом к дереву. Снаружи – тишина.

Ана повернула ключ в замке, закрыла. Проверила ручку. Села на кровать и попыталась рассуждать: старый дом. Дерево. Трубы. Соседи. Всё имеет объяснение.

Но в этот момент стук повторился.

Три коротких удара – не в дверь, а будто в стену, рядом с комодом.

Ана поднялась резко, подошла к стене, провела ладонью по обоям. Они были холодные, слегка влажные. И под пальцами – тонкая неровность, как будто под обоями был шов.

Её сердце стукнуло раз, второй. Она заставила себя убрать руку.

Стук больше не повторялся.

Она выдохнула, медленно, контролируя дыхание, как учат на курсах первой помощи. Потом снова взяла телефон и набрала номер священника. Гудки шли долго. Наконец ответили.

– Alo? – голос был низкий, усталый.

– Father Ioan? This is Ana… Ana Moraru. I arrived. I’m in the village.

Пауза была короткой, но Ана успела подумать, что он сейчас скажет: “Я знаю”.

– Yes, – ответил он. – I know. You came fast.

Она нахмурилась.

– The foundation told you?

– The village tells, – сказал он, и в голосе прозвучало что-то, похожее на улыбку, но не тёплую. – Come to the church tomorrow. Morning. Before people wake fully.

– Why before?

Снова пауза.

– Because questions wake with them, – тихо ответил он. – And… do not touch the crypt.

Ана почувствовала, как внутри поднимается то самое раздражение, которое уже было утром, когда она читала бабушкино письмо. Запреты. Условия. Тон, как у человека, который заранее знает, что ты нарушишь.

– I won’t, – сказала она, хотя сама не была уверена.

– Good night, Ana, – произнёс священник. – Lock your door.

Связь оборвалась.

Ана опустила телефон. В комнате стало ещё тише – как будто дом прислушивался к разговору и теперь удовлетворённо замолчал.

Она подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. На улице было темно, но не совсем: низкий фонарь у ворот освещал мокрую землю и часть сада. За оградой виднелись крыши соседних домов, а дальше – чернота холма.

И в этой черноте, у самого края света, стояла фигура.

Человек. Высокий. Неподвижный. Он стоял так, как стоят те, кто не ждёт разрешения быть увиденным.

Ана замерла. Её пальцы вцепились в ткань занавески. Она моргнула – и фигура исчезла.

Или ушла.

Она не знала, что хуже.

Ана отпустила занавеску, как отпускают чужую руку. Подошла к столу, взяла ключ и сжала его так сильно, что металл врезался в кожу. Потом легла, не раздеваясь полностью, оставив джинсы и свитер – как оставляют броню, когда не верят дверям.

Сон не приходил. Вместо сна в голове крутились фразы: “не трогай крипту”, “не выходи ночью”, “не путай защиту с правом владеть”.

В какой-то момент ей показалось, что она слышит за стеной дыхание – не своё. Медленное, ровное, будто кто-то спит по ту сторону обоев.

Она закрыла глаза и заставила себя не вставать.

Потому что знала: если встанет – подойдёт к стене. Если подойдёт – приложит ухо. Если приложит – услышит что-то, что не сможет забыть.

А завтра будет церковь.

И люди, которые улыбаются слишком ровно.

Глава 4. Церковь на холме

Утро в долине оказалось не светлым, а серым – как будто ночь не ушла, а просто села на край кровати и притворилась туманом. Ана проснулась резко, будто кто-то дёрнул за нитку внутри её головы. Несколько секунд она лежала, не двигаясь, прислушиваясь: дом молчал, но это молчание было не спокойным, а выжидающим.

Она не помнила, как уснула.

Зато помнила – ключ, сжатый в руке, и то, как холод металла отпечатался на коже, будто клеймо. Ана разжала пальцы и увидела красную дугу на ладони. Смешно. Глупо. И всё же это успокаивало: отметина была реальной, измеримой, а значит – ночь не была полностью чужой.

В ванной она умылась ледяной водой и долго смотрела на себя в зеркало. Лицо было обычным: бледность после дороги, круги под глазами, волосы спутались. Никакой “одержимости”, никаких следов чужих рук. И всё равно – в глубине взгляда было что-то, что она не могла назвать: будто ей заранее показали конец фильма, а теперь заставляли смотреть начало.

Кристя уже была внизу. Она не делала вид, что спит, не зевала, не лениво переставляла чашки. Она работала так, будто ночь не существовала.

На столе стояли тарелка с хлебом, масло и сыр, а рядом – миска с чем-то тёмным, похожим на варенье. Ана попробовала и поморщилась: вкус оказался травяным, терпким, как лекарство, замаскированное под сладость.

– Это что? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Кристя посмотрела на неё так, будто вопрос был лишним.

– Сливовое. С косточкой. Полезно для крови.

Ана не стала уточнять, почему именно для крови. Она выпила воды и почувствовала, как горло снова становится сухим – не от жажды, а от напряжения.

– Я иду в церковь, – сказала она.

Кристя кивнула, как будто именно этого и ждала.

– До людей.

– Да.

– Хорошо.

И снова это “хорошо” прозвучало не как одобрение, а как фиксация: ещё один пункт в чьём-то списке выполнен.

Когда Ана вышла на улицу, воздух ударил по лицу влажным холодом. Туман висел низко, и деревня казалась не местом, а макетом: крыши, заборы, чёрные окна. Где-то лаяла собака – лениво, будто для порядка. Дым из труб поднимался ровно, без ветра, и это раздражало: слишком спокойно для того, что она чувствовала внутри.

Дорога к холму шла между дворами. Ана заметила, что некоторые калитки были открыты – не распахнуты, а именно приоткрыты, на ширину ладони. Словно хозяева хотели, чтобы кто-то мог войти без стука. Или выйти.

Она шла быстро, не глядя по сторонам, но всё равно ощущала взгляды – из-за занавесок, из темноты сараев, из щелей между досками. Это могло быть воображением. Это должно было быть воображением.

На подъёме к церкви стало тише. Дома остались внизу, а лес подступил ближе. Холм был выложен камнями, и между ними проступала белесая крошка – не снег, не известь. Ана остановилась и присела, не касаясь. Кристаллы блестели слабо, как слюда.

Соль.

Она выпрямилась и заставила себя идти дальше, не оглядываясь. Не потому что боялась, что за спиной кто-то стоит. А потому что боялась увидеть подтверждение.

Церковь возникла внезапно – как всегда возникают старые здания: ты идёшь по тропе, и вдруг понимаешь, что тропа вела не тебя, а сюда. Каменные стены были темнее тумана, крыша низкая, тяжёлая, словно на неё давила вся гора. Окна – узкие, вытянутые, похожие на щели в крепостной стене.

У входа стоял крест – каменный, высокий, с трещиной посередине. В трещине тоже было что-то белое, будто туда специально втерли соль, чтобы она держалась.

Ана поднялась по ступеням и толкнула дверь.

Внутри пахло холодом, сыростью и старым ладаном. Этот запах не был приятным, но он был знакомым – как запах мастерской, где много раз спасали то, что уже должно было умереть.

В глубине храма горела одна свеча. Свет дрожал, и тени от колонн двигались так, будто стены дышали. Ана остановилась на пороге и дала глазам привыкнуть.

– Вы пришли рано, – сказал голос.

Отец Иоан вышел из бокового прохода так тихо, что Ана вздрогнула. Он был высоким, худым, в чёрной рясе, с лицом, которое могло быть и добрым, и жёстким – в зависимости от того, как на него смотреть. Глаза тёмные, внимательные, слишком живые для человека, который должен быть “между миром и Богом”.

– Вы просили до людей, – ответила Ана на английском.

Он кивнул.

– Люди просыпаются с вопросами. И вопросы здесь… голодные.

Ана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой.

– Я хочу посмотреть объект. Состояние стен, росписей. Мне нужно понять объём работы.

– Конечно. – Он сделал шаг ближе, и Ана почувствовала ещё один запах – не ладана, а чего-то металлического, сухого. Как монета, долго лежавшая во рту.

Он показал рукой на центральную часть храма.

Ана прошла внутрь. Пол был каменный, местами влажный. В углу стояли ведра и тряпки – кто-то мыл, но вода не высыхала. На стенах – фрески, потемневшие, местами облупленные, но живые: лица святых, вытянутые, строгие, с глазами, которые смотрели не на людей, а сквозь них.

Она подошла ближе, достала фонарик, но включать не стала сразу – не хотела выглядеть человеком, который “вламывается” в чужое.

– Здесь сырость, – сказала она. – Нужна диагностика. Соль, скорее всего, тянет из почвы.

Иоан смотрел на неё молча. Потом произнёс:

– Соль тянет не только из почвы.

Ана подняла взгляд.

– В смысле?

– В смысле – вы не местная, – спокойно сказал он. – И вы думаете, что всё здесь работает так же, как везде.

Она ощутила раздражение.

– Камень и вода работают одинаково в любой стране.

– Люди – нет, – ответил он.

Он подошёл к стене рядом с алтарём и провёл пальцами по стыку камней. Ана заметила, что его ногти чистые, короткие, как у хирурга. На подушечках пальцев осталась белая пыль. Он не стряхнул её – словно это не пыль, а знак.

– Вы видите? – спросил он.

Ана наклонилась ближе. Между камнями действительно были кристаллы – крупнее, чем на холме, будто их намеренно вдавили туда. Они лежали не так, как лежит высол от влаги: слишком ровно, слишком “по линии”.

– Это… – Ана замолчала.

– Не трогайте, – сказал Иоан.

Он произнёс это мягко, почти ласково. И именно поэтому Ана напряглась: такие запреты не спорят, их принимают.

– Я реставратор, – сухо сказала она. – Чтобы не трогать, мне нужно понимать.

– Понимание приходит не всегда через руки, – ответил он. – Иногда – через отказ.

Ана почувствовала, как внутри поднимается злость, но вместе с ней – странное желание согласиться. Вот оно: слушание как власть. Он говорил так, что спорить становилось стыдно, будто спор – это признак незрелости.

– Хорошо, – сказала Ана. – Я не буду ничего трогать без согласования. Но мне нужен доступ к документации: когда ремонтировали, что делали, какие составы.

– Документации мало, – сказал Иоан. – Здесь больше помнят, чем записывают.

Он повёл её дальше – к боковой стене, где фреска была особенно тёмной. Ана наклонилась, увидела слой копоти, микротрещины, следы от старой “подмазки” – грубой, неумелой. Ей захотелось материться. Не от ужаса – от профессиональной боли.

– Кто это делал? – вырвалось у неё.

Иоан чуть улыбнулся.

– Те, кто хотел быстрее. И те, кто хотел дешевле. Обычно это одни и те же люди.

Эта фраза неожиданно звучала слишком современно, слишком “мирски”. Ана посмотрела на него внимательнее: он был не только священником. Он был человеком, который умеет жить среди деревенской власти.

– Я буду делать правильно, – сказала Ана.

– Правильно – понятие гибкое, – ответил он.

Потом он остановился у деревянной двери в полу, закрытой тяжелой решёткой. Доски были старые, но крепкие. На решётке висел замок, а вокруг – тонкая белая линия, будто кто-то обвёл металл солью. Ана почувствовала, как у неё пересыхает рот.

– Это крипта? – спросила она.

Иоан не ответил сразу. Он положил ладонь на решётку – не на замок, а рядом, как будто успокаивал животное.

– Да, – сказал он наконец.

– Мне нужно её осмотреть, – медленно произнесла Ана. – Если сырость идёт оттуда, нужно понять вентиляцию, состояние кладки. И вообще… это часть объекта.

Иоан повернулся к ней, и в его взгляде исчезла мягкость.

– Нет.

Одно слово. Без объяснения. Без оправдания.

– Почему? – спросила Ана, стараясь не повышать голос.

– Потому что так будет лучше, – ответил он. – Для вас.

– Я взрослый человек.

– Взрослые люди тоже умирают, – спокойно сказал Иоан.

Тишина между ними стала плотной. Ана хотела сказать: “это угроза?” Но знала, что он скажет: “это забота”. И в этом будет ловушка.

– Я уже получила сообщения с советом не выходить ночью, – сказала Ана, не называя имени. – Это у вас принято? Командовать чужим людям?

Иоан посмотрел на неё чуть дольше, и Ана впервые ощутила, что его внимание – почти физическое. Он как будто слушал не слова, а то, что за ними.

– Здесь много тех, кто любит “помогать”, – ответил он. – Помощь часто бывает с зубами.

Ана резко выдохнула.

– Значит, вы понимаете.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Поэтому и говорю: не трогайте крипту.

Он сделал шаг ближе, и Ана почувствовала, что хочет отступить. Не потому что он был опасен телом. Опасность была в другом: он был слишком спокойным, слишком уверенным. Такие люди не кричат. Они называют твой страх “заботой”.

– Вы останетесь здесь надолго? – спросил он.

– Пока не закончу оценку. Потом посмотрим.

– Нет, – произнёс Иоан, и Ана вздрогнула, потому что это снова было то самое “нет”, как камень. Потом он исправился: – Вы останетесь столько, сколько потребуется церкви. А церковь… любит брать своё время.

Он провёл её к маленькому столику у стены и налил ей воды из кувшина. Вода была холодной, с лёгким привкусом минералов.

– Пейте, – сказал он.

Ана взяла стакан. Пить не хотелось, но отказаться было ещё хуже – отказ был бы признанием страха. Она сделала глоток и почувствовала соль. Снова.

Она поставила стакан.

– Это вода из источника? – спросила она.

– Из долины, – ответил Иоан. – Вы привыкнете.

“Вы привыкнете” прозвучало так, будто он говорил не про вкус. Будто он говорил про всё остальное.

Снаружи хлопнула дверь. Где-то по камням прошли шаги – уверенные, тяжёлые. Иоан чуть повернул голову, прислушиваясь, и на мгновение в его лице появилось что-то человеческое: досада.

– Уже проснулись, – тихо сказал он.

Ана тоже прислушалась. Шаги приближались к входу, будто человек не сомневался, что ему откроют.

В дверном проёме появился мужчина – высокий, в тёмном пальто, с лицом, в котором было слишком много спокойной власти и слишком мало любопытства. Он не спрашивал, можно ли войти. Он вошёл так, словно церковь была ещё одним помещением, принадлежащим ему “по порядку вещей”.

Его взгляд скользнул по Ане – оценивающе, быстро, как у человека, который привык считать людей ресурсом.

– Ана, – произнёс он по-английски, почти без акцента. – Рад, что вы добрались.

Иоан не представил его. Не было нужды: в том, как мужчина стоял, в том, как держал плечи, уже было имя. Драгош.

Ана почувствовала, как внутри поднялась волна – злость, напряжение и странное, противное облегчение: вот он, тот самый “помощник”, который не скрывает, что пришёл за своим.

– Я просил не выходить ночью, – добавил Драгош мягко. – Вы послушали. Это хорошо.

Он сказал “хорошо” почти так же, как говорила Кристя.

Ана посмотрела на Иоана. Тот стоял чуть в стороне, сложив руки, и его лицо снова стало спокойным, церковным. Но глаза не улыбались.

– Я не выходила, – сказала Ана. – И я здесь по работе.

– Конечно, – ответил Драгош. – И по работе вам будет удобнее, если вы не будете одна. В долине люди… любят говорить.

Он произнёс это так, будто “люди” – это животные, которых нужно держать на поводке.

– Я справлюсь, – сказала Ана.

Драгош улыбнулся – ровно, красиво, без зубов.

– Все так говорят в первый день, – сказал он. – Потом начинают благодарить.

Он сделал шаг ближе, и Ана поняла: в этой долине благодарность – это форма долга.

И где-то под их ногами, за решёткой, которую ей запретили трогать, было что-то, что слушало этот разговор так же внимательно, как Иоан слушал её слова.

Глава 5. Сделка с властью

Драгош стоял в церкви так, будто камень и ладан были частью его администрации. Не как человек, пришедший помолиться, и не как турист, заглянувший из любопытства, – как хозяин, который проверяет помещение перед совещанием.

– Отец Иоан, – сказал он мягко, не поворачиваясь к священнику, – вы не возражаете, если я украду у Аны десять минут? Мне нужно обсудить организационные вещи.

Иоан не ответил сразу. Он просто посмотрел на Ану – пристально, без просьбы, без защиты. Словно хотел сказать: “теперь это твой выбор”. И именно в этом было что-то тревожное: он не вмешался.

– Десять минут, – произнёс он наконец. – Потом вы продолжите осмотр.

Драгош кивнул, как человеку, который согласился на компромисс, хотя компромисса не было.

– Пройдёмте, – сказал он Ане. – Здесь прохладно. У меня машина. Поговорим по дороге.

– Мне не нужно… – начала Ана.

– Нужна ясность, – перебил Драгош без раздражения. – И вам, и мне.

Он произнёс “мне” так, словно это естественная часть любого её проекта.

Ана не двинулась с места. Она почувствовала, как внутри поднимается упрямство – то самое, профессиональное, которым она выживала в переговорах с чиновниками и “спонсорами”, требующими чудес за копейки.

– Я здесь по гранту, – сказала она. – Организационные вопросы – с фондом и с отцом Иоаном.

– Грант – это деньги, – спокойно ответил Драгош. – А церковь – это люди. И люди здесь… живут рядом со мной.

Он улыбнулся почти дружелюбно, но взгляд остался деловым: не “ты мне нравишься”, а “ты – задача”.

– Вы уже ночевали у Кристи, – продолжил он. – Хорошо. Она надёжная. Но у неё есть свои правила, и они… старые. Вам будет неудобно.

– Мне нормально, – сказала Ана.

Драгош чуть наклонил голову, словно слушал ребёнка, который говорит “я не боюсь прививки”.

– Нормально – это когда вас не трогают, – сказал он. – Здесь вас будут трогать. Вопрос времени.

“Трогать” прозвучало двусмысленно. Ана почувствовала это и разозлилась ещё сильнее.

– Угроза? – спросила она.

– Забота, – ответил Драгош мгновенно. И это слово прозвучало слишком гладко, слишком готово – как заранее выученная реплика.

Он повернулся к выходу, не оглядываясь, уверенный, что она пойдёт. Ана задержалась на секунду, посмотрела на решётку крипты – на белую линию вокруг замка, на неподвижный металл – и всё-таки пошла.

Снаружи туман уже поднялся выше. Деревня просыпалась медленно: где-то открылась дверь, где-то заскрипела тележка, где-то пролаяла собака. Но людей на улице было мало – и от этого становилось хуже. Тишина в жилом месте всегда выглядит как договорённость.

Драгош шёл рядом, не касаясь её, но занимая пространство так, что тропа будто сужалась.

– Сколько вам нужно людей для первичного обследования? – спросил он деловито. – Двое? Трое? Носильщики? Леса?

– Пока рано говорить, – ответила Ана. – Сначала диагностика.

– Конечно. – Он открыл перед ней дверь чёрного внедорожника. – Но чтобы сделать диагностику, вам всё равно понадобятся ключи, доступ и люди, которые не украдут инструмент в первый же день.

Слова “не украдут” прозвучали так, будто он говорил о погоде. Естественно. Неизбежно.

Ана села, чувствуя себя человеком, который добровольно запирает себя в клетке “ради удобства”. Драгош сел за руль, завёл мотор и выехал с места плавно, без спешки.

– Фонд отправил мне вашу заявку, – сказал он, не глядя на неё. – Вы хороши.

– Фонд не должен… – начала Ана.

– Здесь все должны, – перебил Драгош и, наконец, посмотрел на неё. – Вы ещё не поняли? Это не город. Тут нет “не должен”. Есть “как принято”.

Она холодно усмехнулась.

– А кто решает, как принято?

– Жизнь, – сказал он. – И те, кто отвечает за последствия.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

– Я отвечаю за последствия, – добавил он так, будто говорил: “я отвечаю за мусор” или “за снег”.

Машина ехала по узкой улице. Драгош приветствовал нескольких людей короткими жестами – не улыбками. Один мужчина у магазина опустил глаза. Женщина у забора напряглась, как будто ждала окрика. Драгош никого не трогал, но его присутствие заставляло людей менять позу. Ана заметила это и почувствовала, как внутри сдвигается ощущение нормы: здесь власть была не на бумаге, а в телах.

– Вы уже видели крипту? – спросил Драгош внезапно.

Ана посмотрела на него.

– Мне запретили её трогать.

– И вы послушались?

– Да.

Драгош кивнул одобрительно, как дрессировщик, который видит в животном потенциал.

– Правильно, – сказал он. – Здесь некоторые двери открывают не руками. Здесь двери открывают временем.

Ана не ответила. Ей не понравилось, что он поощряет её послушание. Ей не понравилось, что часть её – уставшая, чужая в этой стране – хочет этого поощрения, как глотка тепла.

Машина остановилась у двухэтажного дома с каменным крыльцом. Дом был ухоженный, с аккуратным двором, с ровно подстриженным кустом у входа – слишком правильный на фоне остальной деревни.

– Мэрия, – сказал Драгош. – Мой кабинет. Пять минут – и вы свободны.

Он не спросил, согласна ли она войти.

Внутри пахло бумагой и чистящим средством. Коридор был пустой. На стене висела доска объявлений с распечатками и печатями. Ана заметила своё имя – в списке “проектов”, написанное латиницей. Её присутствие уже было оформлено как часть местного порядка.

В кабинете Драгоша стоял большой стол, кожаное кресло и шкаф с папками. На подоконнике – маленькая икона в рамке и рядом – стеклянная солонка. Ана увидела соль и машинально напряглась.

Драгош достал из ящика связку ключей и положил на стол.

– Это ключи от подсобки в церкви, – сказал он. – Там можно хранить инструмент. И ключ от ворот на кладбище у холма. Чтобы вы могли проходить, когда захотите. Без лишних разговоров.

– Я не просила, – сказала Ана.

– Я знаю, – ответил Драгош. – Поэтому это будет выглядеть как моя инициатива. И это удобно.

– Мне не нужно “выглядеть”, – сказала Ана, сдерживая голос.

Драгош чуть улыбнулся.

– Вы думаете, что “выглядеть” – это пустяк. Но в маленьких местах “выглядеть” важнее, чем быть. Здесь репутация – это валюта.

Он наклонился вперёд, положил ладони на стол.

– Вы хотите работать спокойно? – спросил он.

– Да.

– Тогда вам понадобится валюта, – сказал он. – И я могу её дать. В обмен – на простую вещь.

Ана почувствовала, как живот сжался.

– На какую?

– На контакт, – спокойно ответил Драгош. – Не прятаться. Не делать тайных вылазок. Не говорить людям лишнего. Если у вас проблемы – вы говорите мне. Я решаю.

Ана молчала. В её голове вспыхнула бабушкина фраза: “Не путай защиту с правом владеть”. И фраза Иоана: “Помощь часто бывает с зубами”.

– Это контроль, – сказала она.

– Это порядок, – ответил Драгош. – Контроль – это когда вы уже не можете отказать. А сейчас вы можете.

Он сказал это так, что “можете” прозвучало почти как насмешка.

– Если я откажусь?

Драгош откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел на неё молча, как на человека, который задаёт неуместный вопрос.

– Ничего, – сказал он наконец. – Просто вам будет сложнее. Вам не будут помогать. Вам будут “забывать” открывать двери. Вам будут приносить не те материалы. Вам будут рассказывать сказки про нечисть, чтобы вы уехали. И фонд решит, что проект сорван по вашей вине.

Он произнёс это ровно, без угрозы в интонации. И именно поэтому слова попали точно в кость: он описал механизм, а не эмоцию.

Ана посмотрела на ключи. Металл блестел чисто, аккуратно. Вещь, которую можно держать в руке. Простое решение. Маленькая сделка.

Она взяла ключи.

Драгош кивнул, будто отметил галочку в списке.

– Умно, – сказал он. – И ещё. Я отправлю к вам двоих людей. Молчаливых. Они будут носить, держать, приносить. Не разговаривайте с ними о крипте.

– Я и не собиралась, – сухо сказала Ана.

Драгош поднялся и обошёл стол. Подошёл слишком близко – не касаясь, но сокращая дистанцию так, что у Аны появилось желание отступить.