Проект «Борода»

– Любопытно, – повторил Сам с неопределенной интонацией. – Страна на краю гибели, а ему любопытно… Что ж, господин Крыльцов. Коли вы готовы участвовать в операции, так не будем мешкать. Продавайте свое… гм… имение, рассказывайте соседям, что вознамерились уехать к каким-нибудь дальним родственникам… а лучше бы вы вообще умерли, – неожиданно закончил он.

– Нет уж, благодарю, – кротко откликнулся Кандидат. – Если это возможно, я предпочел бы остаться в живых.

– Вы поселитесь в Петербурге на конспиративной квартире, – продолжал Сам, словно и не заметив этой эскапады. – И будете там жить… до дальнейших распоряжений.

– А долго ли жить-то? – снова не удержался Кандидат. Видимо, ему уже не терпелось нести в массы свои еретические идеи.

Ох, не торопился бы ты, голубчик, мысленно хмыкнул Иван Ильич. Графиня на сносях. Предыдущих троих младенцев она потеряла, и доктора велели ей все время лежать. Сам граф потому ни на день не покидает имения, что в своем роде ничем не лучше сидения на конспиративной квартире за казенный счет. Нет, на месте Кандидата он бы не спешил теперь в Ясную Поляну.

– Столько, сколько потребуется, – отрезал Сам. – Или вы полагаете, что вам там будет нечем заняться? Вам предстоит выучить наизусть сведения о самом графе Толстом, обо всех его родственниках, всех его многочисленных корреспондентах, о прислуге в Ясной Поляне, в конце концов. Перечитать все его изданные произведения, которые мы вам предоставим. Запомнить их до мельчайших подробностей. Научиться писать так, как пишет он, его словами, языком, стилем. Составить планы своих будущих статей и утвердить их с нами. Доказать нам, в конце концов, что вы в состоянии его заменить. И не воображайте, что, когда вы наконец окажетесь в Ясной Поляне в роли графа Толстого, вы будете к этому готовы. Вас от него отделяет пропасть. – Сам надолго замолчал, и в потемках Иван Ильич не мог разобрать выражения его усталого длинного лица. Прошло несколько минут, прежде чем Сам снова поднял взгляд на притихшего Кандидата. – Но пропасть эта, по счастью, преодолима. Да поможет вам Бог.

4. Порог

Наше время, Москва

– Победоносцев решил спасти Россию от Толстого, – как завороженная повторила Ольга. – А Тургенев решил спасти Толстого от Победоносцева.

– Именно так. И они как-то договорились. Толстого вывезли во Францию. Двойник его в Ясной Поляне развернул всю толстовскую фанбазу от революционного социализма к религиозному. Тоже, конечно, оппозиция, но, как сейчас бы сказали, управляемая. Вот и все.

– «Вот и все»?! – изумилась Ольга. – А гонения, которым подвергался Толстой со стороны власти и церкви, куда относятся в вашей картине мира?

– Ну, сперва они были нужны для поддержания легенды. Пошли бы социалисты за писателем, обласканным властью? Пример Достоевского показывает, что нет, не пошли бы. Поэтому Толстого цензоры демонстративно не одобряли, но, заметьте, особо никак ему не мешали. Помните, Толстой создал издательство «Посредник», чтобы выпускать дешевые книжки для простых людей? Никто не хотел их покупать. Простые люди искали развлечений, книжек «пострашнее да почуднее», и не просили, чтобы им за их же счет читали мораль. И тогда государственная цензура начинает с «Посредником» бороться. Понятно зачем, да? Если что-то запрещено, уж наверняка оно интересное! Плохое разве запретят? Вот такой эффективный маркетинг. А издательство при этом никто не трогает.

– А отлучение Толстого от церкви?

– Никак не помешало самому Толстому, а прогрессивная общественность стала на его защиту стеной. Да и двойник наш к тому времени уже почти выжил из ума – тут и возраст, и калечащая атмосфера всеобщего поклонения внутри небольшой секты. Думаю, никто его к этому времени уже и не контролировал. Кто же знал, что он проживет такую долгую жизнь… Так что вы решили, Оля? Вы с нами?

– А… зачем я вам?

– Есть одна идея, – улыбнулся СФ. – И я с вами ею обязательно поделюсь, но, если можно, позже. Пока давайте считать, что вы мне просто нравитесь. Тем более это правда.

– Допустим, вы мне тоже, – вздохнула Ольга. – Конечно, вы ненормальный, но… черт его знает, наверно, все дело в Золя. Или в запонках. Как не влюбиться в такие запонки… Что вы на меня так смотрите? В вас раньше никогда не влюблялись?

– Бывало, конечно, – согласился он. – Но, как правило, все-таки не из-за запонок.

– Слушайте, – сообразила она вдруг. – А как же жены?

– Чьи?

– Ну не ваши же. – С ней это иногда бывало: начинала хамить нечаянно, от общей растерянности. – Толстого и Золя.

– С Золя все просто, – уверенно сказал он. – Александрин в молодости была натурщицей у Сезанна, потом он нашел себе другую, а молодость прошла, и ничего не осталось. Ну переквалифицировалась она в швеи или в цветочницы, не помню… немолодая, не особенно красивая, без семьи, без положения в обществе. И вот тот же Сезанн, поддерживающий связь с парижской литературной тусовкой, предлагает своей одинокой бывшей подруге стать фиктивной женой талантливого писателя. Все, что от нее требуется, – поддерживать несложную легенду. Почему бы ей было не согласиться? Чем она хуже Полины Виардо? Кстати, знаете, когда в письме к Золя Тургенев впервые просит кланяться Александрин? В июле 1877 года. По легенде они к этому времени женаты уже лет семь.

– А Софья Андреевна, простите? Продолжала рожать детей от двойника Толстого?

– А какие у нее были варианты? Остаться одной с уже имеющимися детьми на руках, младшему из которых не исполнилось и года? Без перспективы доходов от будущих романов своего мужа и в то время, когда Россия буквально переполнена талантливыми писателями, то есть, проще говоря, конкурентами?.. Кстати о детях, не помните у Толстого такой фразы: «Кроме сына Миши все сыновья имеют ко мне дурное чувство зависти»? Никогда не задумывались – а почему именно кроме Миши?

– Ну, если следовать вашей логике – вероятно, потому, что из всех сыновей только Миша и был ему родным, а не приемным. Так, что ли?

– Именно так. А уж что Саша Толстая своим сестрам не сестра, заметно невооруженным взглядом даже по фотографиям. Вы же осматривали экспозицию, должны помнить. Старшие дочери Толстого при всех различиях очевидно похожи: узкие удлиненные лица, мелкие черты лица, характерный нос с горбинкой у обеих, покатые плечи, тонкие талии. Барышни. И вдруг рядом с ними на фотографиях появляется младшая: крепкая, ширококостная, круглое большеглазое лицо – кстати, с детства в очках – и на лице уверенность командующего танковой колонной. Откуда? Конечно, и в случае Александрин Золя, и в случае Софьи Андреевны Толстой победил прагматизм. «За деньги – да», слышали такое?

– Вы женоненавистник, – догадалась Ольга.

– Разве похож? – обезоруживающе улыбнулся он.

– Вообще да. А другие члены клана тоже считают, что Толстой – это Золя?

– Фира и Мартов – безусловно. Лев больше занимается техподдержкой, модерацией и так далее – в истории он разбирается слабо. Ну а ЛГ/КМ – старый идейный панк, и ему, как и положено панку, все пофиг.

– Панки еще существуют?!

– Я же говорю, он старый.

– Надо обязательно найти время с ним пообщаться… Кстати, а сколько времени? – спохватилась Ольга. – Ох, ничего ж себе! Завтра же к первому уроку!

– Сейчас попрошу счет. – Он махнул официанту. – Занятно это слышать: «завтра к первому уроку»… у меня такого не было с выпускного класса.

– А вам завтра к чему? К заводскому гудку?

– Нет, боюсь, что к комитету по дебиторской задолженности, который я сам за каким-то лешим назначил на восемь.

– Раскаиваетесь?

– Не то слово. Куда вас отвезти?

– Трифоновская, пятьдесят шесть, это почти угол с Гиляровского. Где ВНИИАЛМАЗ, знаете?

– Сейчас по навигатору сориентируемся. Идемте?

– … Там окна витражные, очень красивые, – рассказывала она уже в машине, хотя ее объяснений никто не спрашивал. Отчего-то, и лучше не будем уточнять отчего, она начала нервничать. – С торца их хорошо видно, я вам покажу. И сам дом очень красивый. Считается, что второй дом дешевых квартир, на Гиляровского, пятьдесят семь, элегантнее, но я больше всего люблю именно этот. Район, конечно, сомнительный, вокзал же рядом. Наводнен представителями класса-гегемона. Точнее, того, во что он превратился. Вам как социалисту это известно лучше меня… Кстати, что думает об этом Толстой?

– Боюсь вас разочаровать, но он уже умер. Даже в качестве Золя.

– Вообще, если вам не в ту сторону, вы могли бы просто подвезти меня до ближайшей станции метро.

– Мы уже довольно далеко от всех ближайших станций метро. И потом, что вы предлагаете? Чтобы вы гуляли в ночи по сомнительному району? Вообще-то это не входит в мои планы.

– А что… входит? – осторожно спросила она.

– Убедить вас в своей гипотезе, хотя бы на это ушло несколько часов или дней или чего там еще.

– Не боитесь, что долго придется убеждать?

– Нет, – покачал он головой. – Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Так что я ничем не рискую. Потом, я уже далеко продвинулся. Вот когда мы с вами только начали этот разговор, у вас было такое лицо, будто вы намереваетесь вызвать скорую психиатрическую помощь.

– Я и намеревалась.

– Но не вызвали же. А сейчас вы уже колеблетесь. Кстати, не такие уж плохие машины стоят в вашем сомнительном дворе. Я по вашему описанию думал, тут вовсю снимают колеса и царапают надписи на дверцах.

– Тут много квартир сдается задорого. Все-таки почти центр. А почему вас заботит судьба местных дверей и колес?

– Я же должен вас проводить, – объяснил он под пиканье парктроника. – Не доверяю я вашему классу-гегемону.

– Вашему классу-гегемону.

– Не понимаю, почему вы так упорно причисляете меня к социалистам. – СФ пожал плечами и распахнул перед ней дверь в подъезд. – Я же все-таки не Толстой.

– А кто несколько минут назад цитировал Ленина?

– Зато вы сразу вспомнили о Казанской демонстрации, а это ничуть не лучше. И вы – представитель социально значимой профессии, а я – капиталист.

Щелкнула собачка замка, Ольга открыла дверь в квартиру и остановилась на пороге.

Вспоминая потом этот момент (а, скажем честно, это было не раз и не два), она каждый раз приходила к выводу, что, если бы СФ оставил ей крошечное место для паузы – секунду, полсекунды, – она успела бы ляпнуть какую-нибудь очередную глупость или грубость, и все бы разрушилось, и последующие события, очень может быть, сложились бы в какую-то иную последовательность.

Но он был стремителен и не делал пауз, поэтому дальше от нее мало что зависело.

ЛИРИЧЕСКАЯ СЦЕНА(А. А. Фет, ЛГ/КМ)Шепот, робкое дыханье,Трели соловья,Серебро и колыханьеСонного ручья.Свет ночной, ночные тени,Тени без конца,Ряд волшебных измененийМилого лица,В дымных тучках пурпур розы,Отблеск хрусталя,И лобзания, и слезы,И Золя, Золя!..

…Утро было хмурым и промозглым. Накрапывал мелкий осенний дождик, и спать хотелось беспощадно. Ольга, сидя за столом, допивала кофе, отчетливо понимая, что не поможет: надо хоть иногда высыпаться. СФ стоял у окна, безрадостно изучая двор.

– Какое неприятное дерево, – поделился он впечатлением. – Вроде и ветра нет, а оно дрожит. Да и вообще весь пейзаж…

– Осень, что ты хочешь. Ну что, выходим?

– Сейчас, подожди. – Он еще несколько секунд обозревал окрестности. – Ты ночью ничего не слышала? Был какой-то шум на лестнице, вскоре после… допустим, отбоя. Где-то в полчетвертого, я думаю.

– Шум? – удивилась она. – Странно, я вообще-то чутко сплю. Должна была услышать. А на что он был похож?

СФ тем временем бесшумно переместился к входной двери и заглянул в глазок.

– Гм, – сказал он наконец. – У вас бомжи водятся?

– Что там? – прошептала она.

– Подойди и посмотри, – предложил он. – И перестань трястись, Оля. Он там один, а нас двое.

Преодолев дрожь в коленках, она подошла к глазку, ожидая увидеть громилу самого криминального вида. Но громилы не было. На лестничной площадке в походном спальнике болотного цвета уютно спал Виталик, подложив под голову пухлую руку. Вид у него действительно был бомжеватый.

– Тьфу, – с облегчением выдохнула Ольга и распахнула дверь. – Что это еще за демарши? Мама отказала от дома за порножурналы под диваном и курение на балконе?

Он встрепенулся.

– «Я к вам пришел навеки поселиться»? – предположила Ольга. – «Надеюсь я найти у вас приют»?

– Кто это? – хмуро спросил Виталик, принимая сидячее положение и глядя на СФ с подозрением.

– Догадайся.

– А это кто? – невозмутимо поинтересовался СФ у нее за спиной.

– Это мой бывший муж Виталий. Если и толстовец, то исключительно стихийного происхождения. Что его пригнало сюда, не знаю, видимо, пожар. – Она взяла с вешалки куртку, сумку и зонт и вышла на лестничную клетку, пропустив СФ вперед.

– Оля, – хрипло пробормотал Виталик, видимо еще не проснувшись до конца.

– Виталик, – в тон ему ответила Ольга. – Мы же твердо с тобой договорились, что ты не будешь больше меня доставать.

– Я и не доставал! – запротестовал Виталик. – Я же не звонил тебе в дверь, а спокойно ждал, когда ты выйдешь!

– Вот и хорошо, что не звонил, а то не миновать бы тебе второго привода в полицию, – похвалила его Ольга. – Дай пройти, пожалуйста, я на урок опаздываю.

– Не дам, – храбро заявил Виталик. – Я хотел нормально поговорить, а ты тут трахаешься с каким-то бандитом! И я желаю знать…

– Я, честно говоря, тоже опаздываю, – признался СФ. – У меня – как это? – сходка? Стрелка. Ты уверена, что не хочешь продолжать этот диалог?

– Абсолютно.

– Ну раз так, – вздохнул СФ. Неуловимым движением оказавшись у Виталика за спиной, он обхватил его чуть выше локтей, не давая тому дернуться вперед. Виталик предпринял безнадежную попытку вывернуться, но только заверещал от боли. – Спускайся на первый этаж, я догоню.

– Хорошо, – не очень уверенно кивнула Ольга. – Ты только без травм, ладно? Я ничего такого, в общем, не имела в виду.

– Ну что ты, какие травмы? Подержу и отпущу. Иди.

– Ты посмотри, с кем ты связалась! – выкрикнул Виталик ей в спину, не прекращая попыток вырваться, пока она спускалась на первый этаж. – Я сообщу об этом в школу! Тебе же нельзя доверить детей, ты их с такими замашками черт-те чему научишь! Да пусти ты, ну! Больно же! Тебя выгонят с волчьим билетом, больше близко к преподаванию не подпустят! Закончишь свою жизнь…

– На панели, – пробормотала себе под нос Ольга, открывая дверь в подъезд.

– …в воровской малине! – донесся сверху затихающий голос Виталика.

Тяжелая металлическая дверь грохнула у нее за спиной, и наступила тишина. Ольга осуждающе покачала головой, отошла от подъезда на несколько шагов и раскрыла зонтик.

СФ догнал ее буквально через пару минут.

– Прости, – сказала она, пока они шли к машине. – Я и предположить не могла, что он снова примется за старое.

– Давно вы в разводе?

– Не очень. Официально всего пару месяцев.

– А я скоро как десять лет, – задумчиво сказал СФ. – Но ни разу не ночевал на лестничной клетке, да еще и в спальнике. Надо же, какие странные бывают молодые люди. Он действительно собирается жаловаться в школу?

– Не знаю, – поморщилась Ольга. – Будем надеяться, что побоится. Ты произвел на него неизгладимое впечатление.

– Я старался. Куда тебя подвезти?

– Никуда, я на метро поеду. Будет раз в пять быстрее.

– Ладно, – покладисто согласился СФ. – Честно говоря, хорошо, что это был он, а не… кто-нибудь другой.

– Например, кто? – не поняла Ольга.

– Те, кто мне противостоят. Я называю их «толстовцы». Конечно, я смогу тебя защитить, но чем дольше они не смогут тебя вычислить, тем лучше.

– Они опасны?

– Не исключено, – кивнул СФ. – Но сейчас я действительно опаздываю. Лучше перенесем этот разговор на вечер. Ты когда сегодня освобождаешься?

– Сегодня родительские собрания, так что поздно. Наверно, не раньше восьми.

– Понял. Я тебе напишу.

Поцеловал ее и уехал.

И вот и что это было? «Напишу». Хоть номер телефонато можно было оставить?

Она отвела пять уроков подряд, стараясь думать исключительно о русской литературе (которая, как известно, лучше, чем секс, одна из ее однокурсниц на филфаке даже носила свитшот, украшенный этим утверждением); однако общая романтическая рассеянность никак не хотела рассеиваться, и к 11 «Д» она была далеко не так строга, как следовало бы, и, получив не вполне заслуженный выговор от директора за бездельничанье в учительской («Вы почему не с детьми?!» – и это в законную перемену), только что рукой не махнула.

– Оля, у вас что-то случилось? – заботливо спросил ее историк Молодцов. – Какая-то вы сегодня… нетипичная.

– Случилось. – Она не удержалась и рассмеялась. – Но хорошее. Все в порядке, не беспокойтесь.

Он еще раз пристально посмотрел на нее, но ничего больше не сказал.

На обед она купила в столовой два пирожка с яблоками и выпросила ноутбук в кабинете информатики под предлогом, что ей надо писать сценарий капустника ко Дню лицеиста. «Помочь?» – без энтузиазма предложил информатик. «Все еще надеюсь справиться сама», – ослепительно улыбнулась Ольга, устроилась за ноутбуком, надкусила пирожок и полезла, разумеется, на «Полянку». Новых сообщений ей пришло два, оба – приглашения в конкурирующие кланы («Чертики и Черточки» и с какого-то перепугу «Булгаковцы»), от СФ – ничего.

И онлайн его не было. Зато был ЛГ/КМ, с которым она завела болтовню в личке, чтобы узнать что-нибудь еще о Сергее, директоре хлебокомбината.

ЛГ/КМ оказался существом поистине обворожительным: если СФ был, по-видимому, мозгом клана «Революция», то ЛГ/КМ – его душой. Душа была полна полета и размаха. В профиле ЛГ/КМ сообщал, что его ник расшифровывается как «Лучистые Глаза Княжны Марьи», живет он на Курском вокзале в коробке из-под торта «Муравейник», его любимое произведение Толстого – стихотворение «Милой тетеньке», а девиз, как и следовало ожидать: «Я панк, мне пофиг». Характером он обладал незлобивым и общительным, одна беда – общаться с ним серьезно было совершенно невозможно.

Первым делом Ольга спросила его о вступительном тесте:

«Ты попроще ничего придумать не мог? Мне твое бижу весь мозг вынесло!»

«Ващета это очень простой тест. Там есть баг, я сам придумал!»

«Какой?» – обреченно поинтересовалась Ольга.

«Если на все вопросы отвечать „пофиг“, сайт засчитает эти ответы как верные. Круто, да? Это я сделал!! чтобы облегчить жизнь панкам. А Лёвчик разрешил, все равно так отвечать никому не придет в голову».

Осознав, что можно было не заморачиваться с томами околотолстовской литературы и не мучить почем зря бедную Машку, а тупо ответить, что думаешь, Ольга тихо выругалась, не особо стесняясь в выражениях. Но писать ничего такого не стала.

«А ты давно на этом сайте?»

«Месяца два. Как провели инет в нашу помойку».

Вот и пойми: то ли он серьезно, то ли в эфире фрагмент былины о коробке из-под торта.

«А как узнал об игре?»

«От Лёвчика. Мы с ним кореша».

«А мне аккаунт подарили. А в клан СФ пригласил», – пошла она на провокацию, но в ответ получила только маловразумительный смайлик.

А ну и черт с тобой, решила уязвленная Ольга, но «Полянку» на всякий случай закрывать не стала. Надо было все-таки заняться капустником. Жаль, что про лицеистов, а не про Толстого: ах как хороша, как убедительна была бы Инга Николаевна в роли свихнувшейся Софьи Андреевны, замечталась Ольга. Впрочем, и княжна Марья могла бы получиться. Одно-то завуч точно позаимствовала у толстовской героини – тяжелую поступь. ТП/КМ.

Когда сценарий был готов уже почти на треть, а она уже и думать забыла, что ждала чьих-то там сообщений, иконка чата замигала.

«Я заеду в восемь. Пришли мне адрес школы», – писал СФ.

5 (17) марта 1878, Санкт-Петербург

Девица Вера Засулич, двадцати восьми лет, из дворян, стреляла в градоначальника Петербурга Фёдора Фёдоровича Трепова, просто пришла на прием и выстрелила; хвала Господу, не убила, только ранила в бок. Немыслимое свое злодеяние она объяснила тем, что Трепов, видите ли, отдал приказ сечь розгами арестанта Боголюбова за то, что тот не снял перед Треповым шапки; Боголюбов, в свою очередь, отбывал заключение за участие в злополучной Казанской демонстрации, в которой, собственно говоря, и не участвовал: так, мимо проходил да и попался казакам под горячую руку. Таким образом, каждое катастрофическое для России событие тянуло за собой следующее, будто это были звенья одной цепи, а что на конце той цепи – известно, и надо было рубить ее без промедления.

Ну что, доигрались, ваши высокопревосходительства, хотелось кричать Ивану Ильичу на весь Петербург, не довольно ль вам?! Нет, высокопревосходительствам было еще не довольно. В тот же день, что террористка Засулич совершила свой выстрел, в должность председателя Санкт-Петербургского окружного суда вступил господин по фамилии Кони. Если до этого Иван Ильич считал умалишенным графа Палена, то, обретя возможность оценить деяния нового судейского председателя, был вынужден признать, что выходки Константина Ивановича на этом фоне – цветочки. Кони оказался не просто сумасшедшим, а без всякого преувеличения буйнопомешанным.

Этот милый человек решил, что террористку и убийцу следует судить судом присяжных! На открытом процессе! С привлечением защитников, журналистов и при всем честном народе! А когда ненадолго пришедший в сознание Пален потребовал от него гарантий, что Засулич хотя бы будет признана виновной, Кони отказался дать ему таковые гарантии, потому что они, изволите ли видеть, унизили бы его достоинство судьи.

Как вы думаете, что ему за это было? Ни-че-го.

Посреди этой вакханалии пришла телеграмма от агента Алексеева: граф Толстой засобирался в Москву якобы встречаться с потомками декабристов для целей будущего романа. (Граф Толстой побывал уже в Москве не далее как в декабре и, будь на то его желание, имел возможность тогда же встретиться с чьими угодно потомками, поэтому у Ивана Ильича не было ни малейших сомнений в истинных мотивах его визита.) Иван Ильич привлек к делу московскую жандармерию. Агентура подтвердила, что граф встречался с потомками декабристов, и к Истомину заезжал, и к Бибикову – но заодно и прогуливался по бедным кварталам, захаживал в кабаки для фабричных, заводил разговоры с какими-то столярами и малярами. Вернувшись домой, он первым делом известил родных, что намерен недели через две ехать в Петербург, поскольку ему необходимо поработать как следует в библиотечных архивах.

До того их сиятельство не был в Петербурге семнадцать лет. Все это время библиотечные архивы терпеливо ждали своего часа и потребовали графского внимания именно накануне открытого политического процесса. Алексеев докладывал, что Толстой тайно везет с собой черновик романа о кровельщике и прачке. Сложив два и два, Иван Ильич ринулся к Самому.

– Похоже, время пришло, – был вынужден согласиться Сам. – Что кандидат, готов?

– Очень старается, – доложил Иван Ильич. Кандидат и в самом деле проявлял прилежание, хоть и ныл, что чтение сочинений Толстого хуже каторги, а «Война и мир», безусловно, заслуживает того, чтобы сократить ее хотя бы втрое.

– Как бы нам не ошибиться… – тихо проговорил Сам. – Вы вот что: глаз с графа не спускайте. Ежели что – немедленно известите Мезенцова курьером. Он должен получить следующее сообщение: проект «Борода» переходит в стадию два. Не вздумайте перепутать в этом сообщении хотя бы букву. Через агента мы передадим подпольщикам, что у них остались сутки на то, чтобы вывезти графа из России. Если они не воспользуются этой возможностью, он будет арестован. Следом разыщите меня, где бы я ни был. У нас нет права на ошибку. – Он вскинул на Ивана Ильича пристальный взгляд, и тот почувствовал, как по его позвоночнику стекает холодный пот. – Вы это понимаете? Нету.

9 (21) марта 1878, Санкт-Петербург

За то время, что Лев Николаевич не бывал в Петербурге, столица превратилась в город рабочих. Или, возможно, раньше он не обращал внимания на то, сколько их снует мимо каждую минуту, чем они заняты и о чем говорят. Теперь же, прогуливаясь по городу, он с недоумением и странным, непривычным чувством неузнавания наблюдал мануфактуры, фабрики, верфи. По утрам он с любопытством вслушивался в разноголосые гудки, днем изучал бесчисленные вывески, оповещавшие, что по этому адресу находится очередное производство: меднопрокатное, белильное, папиросное, монументное, помадное, пергаментное, стеариновое, салотопенное, колокольное, костеобжигательное, касочное, шпалерное, экипажное, уксусное, канатное – в этом новом, неизвестном ему доселе городе, производилось решительно все. И, как и в Москве, кабаки, непристойные песни, пьяные драки и грязные измученные люди, работавшие до изнеможения, чтоб напиться после до беспамятства. «Редки такие рабочие, чтоб не пили», – доверительно поведал ему трактирщик на Обводном.