Проект «Борода»

Первым спохватился Сам. Неловко отодвинув тяжелое кресло, он обогнул угол стола, ринулся к дверям и распахнул их настежь. Иван Ильич поспешил следом; за начальственным плечом он сперва увидел лишь щуплую фигуру, корчившуюся на полу в судорогах, и не сразу признал в ней другого писателя из числа своих подопечных – Фёдора Михайловича Достоевского.

– Что это с ним? – не сдержавшись, прошептал он.

– Падучая, – сквозь зубы бросил Сам. – Да не стойте же вы столбом, помогите мне переложить его. Ну же!

Вдвоем они с трудом перетащили Фёдора Михайловича на кушетку. Сам привычным движением повернул голову несчастного немного набок – «чтобы язык не западал», пояснил он вполголоса. Писатель был без сознания, его тело сотрясала дрожь, из-под закрытых век катились крупные слезы, и еще он все время выл – теперь уже негромко, еле слышно, но на Ивана Ильича, который до сего времени ни разу не видал проявления этой ужасной болезни, все это произвело неизгладимое впечатление. Кажется, его и самого начало трясти от пережитого. Сам, напротив, был хмур и хладнокровен совершенно, из чего Иван Ильич сделал заключение, что он присутствует при припадке не впервые.

Через несколько минут Фёдор Михайлович стал дышать ровнее и затих. Он все еще был страшного бледно-серого цвета и продолжал плакать, но вроде бы постепенно приходил в себя. Наконец он открыл рот и прошептал что-то еле слышно, но Иван Ильич не разобрал слов. Зато Сам помрачнел до черноты.

– Обещайте, – по-прежнему еле слышно, но страстно прошептал Фёдор Михайлович и вдруг открыл мокрые красные глаза. – Богом поклянитесь!

Сам держал своего друга за руку и молчал, отведя взгляд в сторону.

– Нельзя, – прошептал Фёдор Михайлович. – Гений… злодейство… нельзя! Обещайте мне!

Сам тяжело вздохнул и посмотрел на Ивана Ильича, будто в поисках поддержки, но Иван Ильич лишь растерянно хлопал глазами.

– Хорошо, – ответил Сам нехотя. – Обещаю.

Больной удовлетворенно прикрыл глаза, продолжая сжимать ладонь Самого тонкими костлявыми пальцами. С минуту Сам недвижно вглядывался в его лицо, потом осторожно высвободил руку и поманил Ивана Ильича обратно в кабинет.

– Какие только дела на меня не сваливаются нежданно-негаданно! А иной раз и сам берешь, потому что душа не терпит, – пожаловался он, обращаясь, впрочем, не столько к Ивану Ильичу, сколько к чернильнице на письменном столе. – Но как же неудачно вышло! Я же сам его пригласил, отправил записку, мол, жду вас, как обычно, в субботу, после всенощной, чай пить. Да он на отдых собирался в Курскую губернию, я был уверен, что он уже уехал. Видать, задержался в Петербурге на мою беду…

– О чем он просил? – шалея от собственной наглости, спросил Иван Ильич.

– Чтобы я дал слово, что графа Толстого не убьют, – еле слышно ответил Сам. – Толстой у нас, видите ли, гений. Нельзя избавляться от гениев, даже если они революционеры. Фёдор Михайлович – сам писатель, натура тонко чувствующая, для него наш разговор стал страшным потрясением.

– Может, оправится и забудет? – с надеждой предположил Иван Ильич.

Сам поднял голову и воззрился на него изумленно:

– Вы за кого меня принимаете, Головин? Чтобы я нарушил слово, данное другу?

Государственные интересы, хотел возразить Иван Ильич, но вовремя прикусил язык, опасаясь очередной отповеди. Это еще не поражение, сказал он сам себе, это ретирада.

– Разве что сам граф решительно откажется уезжать. В этом случае, безусловно… так что вы там предлагали? – внезапно вспомнил Сам, будто не было здесь ни Фёдора Михайловича, ни его жуткого припадка.

– Чтобы в Ясной Поляне жил наш агент под именем графа Толстого и продолжал писать романы, – еле слышно выговорил Иван Ильич. – Пускай они будут и вполовину не так талантливы, как нынешние, – пока публика разберется, один-два все равно успеют прочесть. И пусть они будут с социалистической идеей, иначе наши революционеры от него отвернутся и не поверят ему – вот не верят же они, простите, Фёдору Михайловичу…

Сам снова нахмурился.

– …но только чтобы это был очень-очень мирный социализм, – заторопился Иван Ильич. – Такой, знаете… непротивленческий. Никаких акций. Никаких бомб и революций. Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.

– Это вы где таких социалистов видали?! – не поверил Сам.

– В мелких религиозных сектах. – К этому вопросу Иван Ильич как раз готовился и отвечал уверенно. – Религиозные социалисты, как и революционные, полагают, что нынешнее государство чудовищно. Вот только нынешнему государству от них никакого вреда, потому что бороться с ним они считают еще большим злодеянием. Нельзя бороться! Но можно молиться. Как раз эту стратегию наш агент и применил в американской коммуне, да как успешно! Все вернувшиеся из Америки социалисты только и заняты, что поиском религиозной основы для своих идей. – Сам, кажется, воззрился на него с большей благосклонностью, и Иван Ильич заторопился. – Вот если бы у нас был такой писатель-социалист и если бы эту идею да в печать, то можно даже и роман про кровельщика и прачку. Но вот только как же быть с настоящим графом Толстым, ежели… ежели вы обещали…

– Что значит «как быть»? – Сам иронически приподнял бровь. – Как в его ситуации быть, в России любой социалист с пеленок знает: на нелегальное да в эмиграцию. Скатертью дорожка, мы препятствовать не станем. Лишь бы он не вздумал больше ничего писать по-русски и, оказавшись в Европе, не начал направо и налево рассказывать, кто он такой. Но о том я с Фёдором Михайловичем позже поговорю. А с другой стороны, если и начнет – кто ему поверит? Ежели семья графа Толстого подтвердит, что граф Толстой не покидал России… любопытно, любопытно…

– Но как же он окажется в эмиграции? – не понял Иван Ильич.

– А это уже не наша с вами забота, – ледяным тоном отчеканил Сам. – Да им наша помощь и не требуется. – Кому «им», Иван Ильич, по правде сказать, не понял тоже, да уточнять было стыдно. – Фёдор Михайлович, как вам, должно быть, известно, знаком с Тургеневым, который уже проехал Берлин и будет в Петербурге не сегодн я завтра. Тургенев знает Лаврова. Лавров знает всех.

3. Победоносцев в потемках

Наше время, Москва

Двадцать пять раз она порывалась написать СФ, что не придет в музей, а все, что он хочет рассказать ей интересного, можно обсудить и в личке. Толстой, социалисты – все это, конечно, забавно, но тратить целый вечер на полоумного толстоведа школьного возраста… Если бы он за время, оставшееся до воскресенья, хоть раз появился на сайте, хоть что-нибудь еще написал ей, она нашла бы нужные слова для вежливого отказа и вместо похода в музей спокойно провела бы вечер с чаем и книгой. Или разобрала бы наконец кухонный шкаф. Или переделала бы всю накопившуюся за неделю работу. Или еще что-нибудь.

Она даже составила черновик письма: «Уважаемый СФ! Простите, но я не смогу прийти на встречу. „Мутная Полянка“, конечно, очень интересная игра, так пусть и остается игрой» – ну и так далее. Все очень мило и корректно.

Но он не появился и ничего ей не написал.

Ну что же, сказала она себе в конце концов, а почему бы и не музей. Во-первых, она там действительно давно не была и это хоть какая-то культурная программа – во всяком случае, повеселее, чем разборка кухонного шкафа. Во-вторых, СФ был так настойчив, что хотелось уже встретиться с ним лицом к лицу и избавить его от лишних иллюзий. Неизвестно, кого он представлял себе в качестве Авроры Крейцер, но не училку, это точно. Ну а в-третьих… ну да, ей было любопытно. Чуть-чуть, но любопытно. Поэтому, хотя она и ругала себя всячески за авантюризм и легкомыслие, в начале шестого все-таки пришла на Пречистенку.

Музей был абсолютно пуст.

В фойе ее ждала одинокая коробка с бахилами. За дверью, в теории ведущей к экспозиции, не было ни бахил, ни людей. Когда Ольга минут через пять наконец нашла живую душу и поинтересовалась, где купить билет, чтобы ознакомиться с экспонатами, душа посмотрела на нее с печальным недоумением.

Касса нашлась этажом ниже. Ольга попыталась расплатиться за билет картой, но касса зависла и у нее ничего не вышло.

– Что за день! – не особо расстроившись, сказала кассирша. – А наличных у вас нет?

– Только пятитысячная купюра, – призналась Ольга. Билет стоил четыреста рублей.

Вообще, разбег ценников в музее поражал воображение. Например, календарик на 2024 год с татарником стоил 20 рублей, а диск с радиомюзиклом «Два гусара» – 50 рублей. Чистый социализм. На книгах социализм резко заканчивался – обычные цены, как в любом капиталистическом книжном магазине. При этом самой дорогой книгой в музее были «Материалы научных сессий 2023 года» (1050 рублей), оценивавшиеся дороже и «Бегства из рая», и даже «Войны и мира» в одном (довольно увесистом) томе.

– Давайте я вам на карту переведу, – робко предложила Ольга. Кассирша продиктовала ей номер.

Гардероб оказался раздевалкой – полное самообслуживание. Людей не было и здесь. Какой-нибудь еще верхней одежды – тоже. Пристроив куртку на первый попавшийся крючок, Ольга вернулась на этаж выше – к началу экспозиции.

Пройдя первый зальчик, с портретами, она очутилась в просторном зале выставки «Я не могу представить себе эту жизнь без шахмат…». Стены здесь были украшены шахматными фигурами и цитатами из писем и дневников Толстого, касающимися этих самых шахмат. Видимо, темы для выставок закончились, удивленно подумала Ольга. Когда она была здесь много лет назад с десятыми классами, в последнем зале показывали фильм о смерти Толстого – и вдруг вспомнила даму-экскурсовода, брюнетку в коралловых бусах, которая перед входом в этот импровизированный кинозал воскликнула с энтузиазмом: «Очень интересный фильм, посетители всегда смотрят с удовольствием! Там показывают настоящие похороны!» От настоящих похорон дети были в восторге.

На экране черно-белая Софья Андреевна отчаянно стучалась в заледеневшее окошко на станции Астапово. Закадровый голос с выражением рассказывал о жене Толстого всякие гадости. Между прочим сообщалось, что поведение ее под конец жизни было обусловлено тяжким психическим расстройством. Дети бурно радовались и изображали друг другу разнообразные психические расстройства, индивидуальные и коллективные. Невидимый рассказчик тем временем комментировал фотографию толпы недружелюбного вида толстовцев; по всему выходило, что озверевшие сектанты ни за что не могли допустить, чтобы их идол вернулся в лоно церкви, и не дали ему ни причаститься, ни исповедаться, хотя ему, вполне возможно, этого и хотелось.

Может быть, действительно, уж лучше шахматы, решила Ольга. Но почему все-таки именно они? Он же еще любил на велосипеде кататься. Калоши вон делал. Мало ли было хобби у великого человека!

Цитаты Толстого о шахматах делились на три типа: играл в шахматы с таким-то; шахматы – прекрасная вещь (молодой Толстой); играл в шахматы, что, конечно, сущее безобразие и проявление лени (старый Толстой). Разгуляться здесь было решительно негде.

Дальше снова шли маленькие, абсолютно пустые зальчики, посвященные самым известным произведениям Толстого в хронологическом порядке – «Севастопольские рассказы», потом «Война и мир» и так далее. Представлены были картины по теме произведения, листы из рукописей и оригиналы писем. Судя по ним, самый лучший почерк XIX века принадлежал генералу Баркла ю де Толли.

Она с досадой сообразила, что контактного телефона СФ не оставил и ни о каком конкретном месте внутри музея они не договаривались. Вполне возможно, что вместо встречи неизвестно с кем ее ждет уединенная прогулка по пустым музейным помещениям.

Ну хорошо, не совсем уединенная. Начиная со второго зала, за Ольгой на почтительной дистанции следовала строгая пожилая смотрительница. Наверно, волновалась, как бы посетительница чего-нибудь не сперла. Шашку Хаджи-Мурата, например. Фотоаппарат «Кодак», принадлежавший Софье Андреевне. Фотоаппарат Ольгу и впрямь заинтересовал, она засмотрелась и даже не сразу поняла, что за ней наблюдают.

У автопортрета Софьи Андреевны, спокойно скрестив руки на груди, стоял СФ (как-то сразу было понятно, что это именно он). На школьника он был нимало не похож. Лет ему было не меньше сорока пяти, и выглядел он как consigliere[3] палермской мафии: темный костюм, белая рубашка, галстук (серьезно, галстук?!), зачесанные назад черные волосы и седина на висках. Этот и без того впечатляющий набор дополнялся почти болезненной худобой, орлиным носом и огромными глазами неопределенного цвета.

– Мы ведь с вами договорились встретиться? – негромко спросила она. – Я Ольга.

Consigliere палермской мафии утвердительно кивнул, но не двинулся с места.

– Очень приятно, а я Сергей. Вы не возражаете, если мы сначала досмотрим экспозицию, а потом поговорим? Все это… довольно занятно.

– Конечно. – Она пожала плечами. – А что именно вы находите занятным?

– Например, то, как у Льва Николаевича менялся почерк. – СФ кивнул на очередную рукопись. – Вы заметили, как отличаются ранние и поздние черновики?

Дальше они переходили из зала в зал вместе. СФ больше не смотрел на нее, но шел слишком близко, чтобы оставить ей возможность изучать его незаметно, и ей приходилось ориентироваться главным образом на ощущения. Вообще, его преувеличенно формальный вид (господи, да он еще и в запонках! Запонки были сложные, серебряные, в виде китайских драконов) как-то сбивал с толку. Кто так одевается вообще, мысленно ругалась про себя Ольга. Предупреждать же надо! Писать в профиле игрока в «Мутной Полянке»: «Я не ботан пятнадцати лет, а мафиози в блестящих ботинках» – или типа того. Чтобы потом без непоняток.

Когда смотрительница уже не в первый раз нетерпеливо взглянула на часы, он наконец снова обратил внимание на Ольгу:

– Похоже, музей закрывается. Боюсь, это моя вина, надо было назначить встречу пораньше. Может быть, вы не откажетесь поужинать со мной? Потом я отвезу вас туда, куда вы скажете.

– Ну ладно, – ответила Ольга, так и не придумав, почему бы ей с ним не поужинать. Запланированное развеивание иллюзий полным ходом шло под откос. Все методы, работавшие с обнаглевшими старшеклассниками или с Виталиком, который тоже в своем роде принадлежал к виду обнаглевших старшеклассников, в данном случае работать явно не собирались.

И потом, он, к сожалению, не давал достойных поводов, на каждом шагу демонстрируя безупречную галантность. Пропустил ее вперед в дверях, подал куртку – не пришлось даже с риском вывихнуть плечевой сустав мучительно искать рукава, которые именно в таких случаях, как правило, оказываются на немыслимой высоте, открыл перед ней дверь машины… машина, кстати, была убийственная. Нечто среднее между парадным катафалком и космическим истребителем. На такой хорошо ездить поперек движения на Садовом: снесешь какой-нибудь троллейбус и не заметишь.

– А кто вы, собственно, по роду занятий? – поинтересовалась Ольга, осторожно взгромождаясь на пассажирское сиденье. Внутри пахло табаком и выделанной кожей. – Глава ОПГ?

– Директор хлебокомбината, – рассеянно ответил он.

– Вы не похожи на директора хлебокомбината, Азазелло. – Она поежилась. Кондиционер в машине работал на полную катушку. – Придумайте себе легенду получше.

– Запросто, но это бессмысленно.

– Почему?

– Потому что я – директор хлебокомбината. Пристегнетесь?

– Да, простите. Нахожусь под впечатлением. А куда мы, собственно, едем?

– На Цветной, в одно место, где прекрасно готовят утку по-пекински. Вы как, не против?

– Утку?! – изумилась она. – А как же… хлебобулочная продукция?

– Черт, вы меня поймали, – серьезно сказал он. – На самом деле, раз уж я выбрал утку, то, конечно же, я китаец. Ладно, попробуем еще раз: булочки, круассаны и прочие ватрушки называются мелкоштучкой. Аврал в апреле, когда спрос на эту мелкоштучку возрастает в разы и приходится нанимать несколько дополнительных смен упаковщиков, – куличной кампанией. Справедливости ради дополнительных ватрушек в ходе куличной кампании мы не печем – только куличи и кексы, именно так, с ударением на «ы». Как, достаточно?

– Ну, это еще ничего не значит, – улыбнулась Ольга. – Может, вы в юности подрабатывали упаковщиком мелко-штучки во время куличной кампании.

– Не уверен, что во времена моей юности куличные кампании вообще существовали, – возразил он и тоже улыбнулся. Передние зубы у него чуть наезжали один на другой, и в этом была какая-то неожиданно обаятельная неправильность. – Но я на них не работал, это совершенно точно. Ну а вы чем занимаетесь, помимо «Мутной Полянки»?

– Преподаю в школе русский и литературу, – с некоторым вызовом сообщила Ольга. – Это как-то органичнее сочетается с изучением Толстого. И я не занимаюсь «Мутной Полянкой». Во всяком случае, не так плотно, как вы.

– Да я тоже не то чтобы плотно… это скорее временная необходимость. Вы не будете против, если я?..

– Пожалуйста. Я тоже курю.

– Спасибо. – Он щелкнул зажигалкой. – Вы правы: я общаюсь практически со всем населением «Мутной Полянки». Но к самой игре имею самое отдаленное отношение. Я там ищу людей для клана «Революция». Таких, как Фира, Мартов… как вы.

– Каких «как я»?

– Вот как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Поделиться одной интересной гипотезой. Мы приехали.

С точки зрения атмосферы выбранный им ресторан практически дублировал музей на Пречистенке: просторное, уставленное статуями, полутемное, тихое и абсолютно безлюдное помещение, только что фильмов не показывали. Видимо, дело не в том, что жители столицы охладели к культуре, решила Ольга: Москва вымерла или дачный сезон еще не закончился. СФ, однако же, видимо не удовольствовавшись такой малостью, как полное отсутствие посторонних, еще и выбрал столик в самом дальнем углу.

Улыбчивый официант неопределенной азиатской внешности выслушал заказ (озвученный настолько лаконично и такими темпами, что Ольга не успела и слова вставить) и растворился в пространстве.

– Так что за интересная гипотеза? – поинтересовалась Ольга. За столиком она наконец-то могла разглядывать СФ в свое удовольствие, а не исподтишка, сбоку и в темноте. – И с какой целью вы, собственно, ищете таких, как я? И все-таки каких именно «как я»? И самый главный вопрос: вы их всех водите по китайским ресторанам?

– Ресторан тайский, – поправил СФ. – Просто тут есть китайское меню, а в нем утка. По-пекински. Вожу, конечно, не всех, только симпатичных. Впрочем, вы удивитесь, как их мало – что симпатичных, что нет…

– Может быть, вы просто не там ищете? – предположила она. – Нет, честно, если бы мне нужны были зачем-нибудь толстоведы, я бы в последнюю очередь стала искать их в онлайн-игре. Есть же директора музеев, доктора соответствующих наук, авторы монографий… у меня подруга есть, бывшая однокурсница, тоже очень хороший специалист по Толстому… но они, простите, просто не страдают такой фигней, как ваша – ну ладно, наша с вами – «Полянка».

– Ну, если бы вы знали мои цели, вы бы поняли, что ни директорам музеев, ни докторам наук со мной не по пути. В лучшем случае они бы отказались.

– Я бы знала ваши цели, если бы вы уже, наконец, мне о них рассказали.

– Я и рассказываю. Главная моя цель – восстановление исторической справедливости.

– В отношении Толстого?

– Ну разумеется. Вот сейчас мы, как вы видели, собираем свидетельства, что к 1878 году Толстой вплотную приблизился к идеям революционного социализма.

– А почему именно к 1878 году, а не позже?

– А позже… было поздно. – Он рассмеялся и развел руками. – К тому времени в России жил уже ненастоящий Толстой.

Ну приехали, подумала Ольга. Шизофрения, как и было сказано. Но все же решила уточнить:

– То есть в каком смысле – ненастоящий?

– В прямом. Лев Николаевич Толстой эмигрировал за границу в марте 1878 года. А в Ясной Поляне вместо него жил другой человек.

– Кто же? – со сладкой улыбкой осведомилась Ольга. – Клон? Биоробот? Инопланетянин, может быть?

– Зачем же сразу инопланетянин, – с укоризной сказал СФ, одним отработанным движением заворачивая утку в блинчик. – Просто другой человек, похожий. Двойник, если хотите.

– И кто же?

– Вы имя хотите услышать? Я его не знаю. Да это неважно, Оля, под собственным именем он ничем не прославился. Только под псевдонимом. В отличие от Толстого, который был талантлив, а потому дважды вошел в историю мировой литературы – под своим именем и под чужим.

– Под каким же? – участливым тоном сотрудницы психдиспансера поинтересовалась Ольга.

– Эмиль Золя, – без тени улыбки сообщил СФ и уставился на нее своими ястребиными глазами.

– А-а… – протянула Ольга, прикидывая, как бы аккуратно смыться, пока он не приступил к жалобам, что соседи облучают его микроволновкой, а когда он засыпает, фотографируют его для базы данных ЦРУ. – А еще, знаете, есть люди, полагающие, что Пушкин – это Дюма-отец.

– Есть, – покладисто согласился СФ. – Но они заблуждаются. Пушкин погиб на дуэли.

И замолчал, будто дуэль объясняла вообще все.

– …Но ведь, – не выдержала Ольга десять секунд спустя, – насколько я помню, к 1878 году Золя уже опубликовал несколько романов. «Терезу Ракен», еще там фельетонов и статей по мелочи… Их что, тоже Толстой написал?

– Нет, – не смутился СФ. – Все, что было написано до «Западни», сочинил не Толстой. Это сочинили Тургенев, Флобер, Доде и Гонкур-старший. И самого Золя они выдумали. Назвали свои встречи «обеды пяти», а их было четверо. Литературная мистификация.

– Зачем?!

– Ну как «зачем»? Для смеха. У них была лучшая в мире писательская тусовка, эти самые «обеды пяти», они собирались, пили, ели, веселились, тексты писали, снова пили, разговаривали… Гонкур… ну, в наше время он бы наснимал смешных видосиков и потом скинул бы их в закрытый чатик, чтобы все участники могли вспомнить, как было весело. Но в те времена не было смартфонов, поэтому он просто записывал, кто что сказал. Вот они говорят о женщинах, и каждый призна ётся в своих пороках: Флобер ходит по борделям, Золя переспал с женами всех своих друзей – запомним это, – остальные тоже чем-то там отличились. В конце записи Гонкур подводит итоги: Тургенев – грубая и тупая свинья, с усердием подражающая свинству других; Флобер – свинья притворная; Доде – свинья болезненная, на грани сумасшествия; Гонкур – свинья с перебоями, укушенная сперматической букашкой. Цитирую по памяти. Все.

– А что же о Золя?

– А ничего! Понимаете? В беседу он его добросовестно добавил, а в подведение итогов – забыл. И ведь как добавил! Как вы думаете, стали бы наши писатели продолжать дружбу с человеком, который переспал с их женами и спокойно им об этом заявляет?

– Не знаю… нет, наверное.

– Именно. А вот если они его выдумали, все логично: каждый переспал со своей собственной женой, следовательно, Золя – продукт их коллективного творчества – с каждой из них.

– Ну ладно, – помолчав, сказала Ольга. – А еще?

– А еще есть запись того же Гонкура от 1874 года, что на одном из «обедов пяти» обсуждалась приостановка выхода романа Золя «Западня» в виде фельетонов в газете – из-за протестов со стороны подписчиков. А в 1874 году никакой «Западни» еще не было. Снова прокол.

– А кто-нибудь, кроме Гонкура, прокалывался?

– Конечно. Наш родной Тургенев. В ноябре 1876 года он пишет Флоберу, что прочел первую часть «Западни». В декабре опять пишет, и опять Флоберу, что пробовал читать «Западню». В январе 1877 года он пишет третье письмо Флоберу, что нынче примется за «Западню», которую прислал ему Золя. Каждый раз как в первый раз! При этом самому Золя он пишет, что Суворин, издатель «Нового времени», перестал публиковать «Западню» – как вы думаете когда?

– Когда-то до ноября 1876 года.

– Именно. В июне. То есть опять до того, как Тургенев начал ее читать! Притом что дела Золя с Сувориным велись исключительно через Тургенева.

– Ну-у… передал, не читая.

– Тургенев-то? Приходит такой к нашему, российскому, издателю и говорит: я вам тут принес перевод вещи моего французского друга, о чем она – понятия не имею, но, должно быть, хорошая. Вы уж опубликуйте, пожалуйста! Нет, Оля, все эти письма были написаны задним числом и в дикой спешке. Отсюда и расхождения в датах.

– Ладно. – Ольга взялась за виски ледяными пальцами. – Хорошо. Ну допустим, вы правы и не было никакого Золя. Не было, а потом появился. Но почему это был именно Толстой?

– Да все потому же, Оля! Потому что до 1878 года это был один человек, а после – совершенно другой. Сами же знаете.

– Да это все знают, – медленно произнесла Ольга. – У него был тяжелый духовный кризис. Он хотел даже покончить с собой. А потом нашел Бога.

– Да-да, думал-думал и придумал. Причем не что-нибудь придумал, а непротивленчество! Да, зла у нас полно, но мы с ним ничего делать не будем. Мы будем молиться, помогать ближнему… калоши шить… В общем, если совсем коротко, дело было так: в 1877 году Победоносцев решил спасти Россию от Толстого. И, честно говоря, спасать там было от чего…